Семья для попаданки. Богатырь в подарок

Глава 5 Новая работа

Перепоручив меня одному из слуг, мужчина ушёл, напоследок добавив, что я могу называть его «хозяин».

Я не уверена, но кажется, в этот момент у меня дёрнулся глаз.

Ага, спешу и падаю. Ещё только хозяев мне не хватало! У нас трудовые отношения, а не крепостное право! Буду действовать, как в прошлой жизни, когда не знала имени собеседника, а общаться было нужно — начинать разговор со слов: «Извините», «Прошу прощения» и «Подскажите, пожалуйста».

Никаких хозяев у меня никогда не было и не будет впредь, даже если вновь окажусь на улице!

Невзрачного вида мужичок сопроводил меня во флигель для слуг, указал на один из тёмных углов, занавешенный старой простынёй вместо двери, и, буркнув, что через час я должна быть готова приступить к работе, растворился в недрах коридора.

Я скептически осмотрела своё новое жилище.

Грязный, местами прогнивший пол, топчан в углу с матрасом из соломы и трёхногий табурет весьма неустойчивого вида. Господи, надеюсь, здесь нет клопов… Или тараканов, или блох, или…

Дальше думать и накручивать себя я просто мозгу не разрешила. Это ничего сейчас, кроме паники, не даст.

Первым делом я осмотрела тряпку на матрасе, заменяющую здесь простынь.

Она была грязной.

Переборов отвращение, я сложила её несколько раз и переложила на табурет. А сама тем временем начала развязывать свою самодельную шубу.

Платок, украденный у мужчины, имени которого я так и не узнала, был связан из густой, тёплой и немного колючей шерсти. Обмотавшись в несколько слоёв, мне было, не прям, чтобы комфортно, но хотя бы не очень холодно. Конечно, в прорези для рук и шеи задувало, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как я замёрзла на улице до этого. Сейчас же я была достаточно согретой. Лапти на ногах и тряпьё, в которое я замоталась, тоже позволили не повторить печальный опыт обмерзания нижних конечностей.

А отвар картофеля, в котором я держала ноги после обморожения в доме богатыря, в сочетании с порошком, который он добавил, очень хорошо снял боль, так что теперь я не чувствовала никаких неудобств. И была уверена, что справлюсь с любой работой. В конце концов, здесь живут такие же люди… Неужели я, дитя современного мира, не справлюсь со стиркой?

Как оказалось, не справлюсь…

Даже раньше, чем через час, за мной пришла крупная, крепко сбитая женщина и, махнув приглашающе рукой, велела следовать за ней.

Я суетливо сунула под матрац тёплый платок — единственную ценность в этом мире, пристроила в самом тёмном углу свои скудные запасы еды, а потом подхватила грязную простынь со стула и поспешила за проводником.

— Зови меня Груда, — велела она.

— Марья, — немного поколебавшись, откликнулась я, назвавшись изменённой формой имени. Если мужчина меня так переименовал, то возможно, об имени «Марина» здесь просто не слышали?

— Ты не городская?

Я неопределённо пожала плечами.

— Только деревенские соглашаются на работу, которую должны выполнять домовые. Для них-то это — пара хлопков в ладоши, и бельё чистое.

— А почему здесь нет домовых? — удивилась тогда я. Действительно, если всё так просто, то зачем нанимать отдельную прачку с улицы, если можно прибегнуть к услугам профессионалов. Не похоже, что мужчина не мог себе этого позволить.

Женщина сверкнула на меня мрачным взглядом исподлобья.

— Не знаю я ничего! Сказано тебе работать, так работай, а не вопросы задавай! Хозяин за вопросы не доплачивает!

Я уже было открыла рот для следующего вопроса, но после её слов захлопнула. Не думаю, что она мне сейчас хоть что-то скажет. Смотрит волком…

Мы спустились в подвал, и она открыла тяжёлую дубовую дверь.

И в тот же момент вылетевшее облако пара сдавило горло, не давая возможности дышать.

Это как с мороза в горячую баню зайти, только вместо запаха древесины ты чувствуешь запах ткани, смешанный с чем-то едким. Таким, что сразу встаёт колом в горле и мешает вдохнуть.

— Заходи, — прикрывая ветошью лицо и слезящиеся глаза, велела Груда.

Я в ужасе сделала шаг назад. Как я буду ТАМ работать? Да ещё за закрытой дверью?!

Из клубов пара вышел невысокий мужчина с красным, потным лицом и уже осоловелыми глазами.

— В чём дело, Груда? — прохрипел он, а потом натужно закашлялся.

Он кашлял и кашлял, и всё не мог остановиться. Было ощущение, что ещё немного, и он выплюнет собственные легкие.

— Новая прачка, — мрачно известила его женщина, когда между приступами кашля появился небольшой промежуток.

Я попятилась.

Мужик посмотрел на меня и хрипло рассмеялся, стягивая с головы платок, заменяющий ему косынку.

— Эта пигалица? Да её тело ещё до заката вытаскивать за ногу отсюда можно будет. Ты посмотри, какая на ней вышивка. Да и ткань на сарафане тоже. Дуришь старого, да?

Груда хмуро кинула взгляд на мою одежду не по размеру и заметила:

— Хозяин приказал.

Они переглянулись и посмотрели на меня, словно на ядовитую гадюку.

Они, что… Решили, что я шпионка от хозяина? Поэтому про домового ничего не сказали? Из-за сарафана, который мне дал мужчина?

Нет, как дизайнер, я подтвержу, что ткань на нем действительно была добротной и крепкой. Стежки ровными, а ручная вышивка — искусной. Но он же не по размеру! Затянут бечёвкой на талии, иначе им можно было бы обернуть меня в несколько слоёв!

Но судя по их лицам, размер сарафана, в данном случае, не имел никакого значения.

— Я… Я… Знаете, передумала…

Грубая, грязная простынь выскользнула из рук и упала на земляной пол подвала.

Господи, я сейчас казалась себе такой слабой и беспомощной! Как можно вылететь с работы, ещё даже не приступив к своим обязанностям?

Но эта стирка… Я реально боялась, что живой из этого подвала просто не выйду.

— Простите, — пролепетала, смотря на слуг с паникой, — я просто искала работу… Я не думала, что быть прачкой так сложно! Мне некуда идти и я не знакома с вашим хозяином. Я его вообще впервые в жизни увидела час назад! Я согласилась на эту работу, потому что не хотела оказаться на улице…

Я не знаю, в чём я их уговаривала. Я сама-то не знала, чего хочу сейчас. Уйти — значило, на ночь глядя, опять стать бродяжкой. От воспоминаний голодного и холодного существования бросало в дрожь. А остаться — значит, рискнуть здоровьем и, возможно, жизнью. Я не знаю, как можно стирать в таких условиях. Они там бельё кипятят, что ли, с какой-нибудь гадостью? Какой бы я не казалась себе слабачкой, но самоубийцей не была.

Женщина угрожающе придвинулась в мою сторону.

— Откуда же у тебя такая одежонка, а? И говор не наш.

— Я… издалека, — прочистив горло, я подняла неё глаза, пытаясь говорить правду, но так, чтобы не выглядеть сумасшедшей, — я осталась без дома, без родных, без близких. Мне помог… один человек. Он мне и дал эту одежду.

— Ты понимаешь, что на тебе надето? Это же вышивка княжеской швеи! Только она такие цветы вышивает! — крупный палец с грубой, потрескавшейся кожей ткнулся в вышитую гладью ветку роз на сарафане.

Серьёзно?! Здесь так не умеют?

— Он не сказал, — пробормотала я, — я подумала, что это — его мамы или…

— Ты что, ночевала у мужчины? — хрипло рассмеялся мужик, смотря на меня сальным взглядом.

Я сглотнула. Дура! Как можно было в таком обществе ляпнуть подобное.

— И замуж он тебя, я так понимаю, не взял, — продолжил насмехаться он.

Моё лицо мгновенно вспыхнуло.

— Я не просила его о помощи! Он помог мне, когда все остальные отвернулись от меня! Неужели никто здесь не может помочь просто так, если видит, что человек умирает?! Только один единственный мужик, пахнущий кожей и клеем! А все эти расфуфыренные господа только носы от меня воротили!

Злые слёзы закипели на лице.

Хотят насмехаться — ну и пусть! Я знаю, что ничего постыдного не делала.

Почему-то именно голословные обвинения смогли прорвать плотину спокойствия. Я не хотела ничего рассказывать! Просто все события последних дней, неопределённость, настолько пугали, что я уже не знала, что лучше — замёрзнуть на улице от холода или умереть где-нибудь на каторге.

На удивление, мой гневный монолог вызвал странную реакцию у слуг. Они переглянулись и женщина удивленно и недоверчиво уточнила:

— Где, ты говоришь, его дом?

— А я не говорила, — шмыгнула я носом, думая, как правильно расторгнуть договоренность о работе. Пойти к здешнему «хозяину»? Или можно просто уйти и всё? — за городом, вы его всё равно не знаете.

Они опять переглянулись, и мужик, резко став серьёзным, кивнул головой.

— Никита это, Груда! Как есть, Никита Кожемяка. Всё сходится. Никто другой не смог бы!

— Кожемяка? — переспросила я. Если это фамилия, то довольно экзотическая.

— Богатырь это наш, здешний, — кивнула служанка уже намного более мягким голосом. — Большой он был? Светлоликий?

Я растерялась.

— Обычный мужчина. Ну да, крупный, волосы русые до плеч и борода небольшая. Лицо… Не знаю, светлое ли… обычное, с широкими скулами и высоким лбом. Он хмурится ещё часто.

Я даже сама не думала, что так хорошо запомнила внешность незнакомца. Хотя, мне по профессии положено.

Слуги снова переглянулись, на этот раз довольно.

— Кожемяка это! — уверенно подтвердил мужчина.

— Верно говоришь, больше некому… — Груда впервые за время нашего знакомства мне улыбнулась и проговорила: — Если уж Никита Кириллович о тебе позаботился, значит, хороший ты человек. И нам нужно. Пойдём, девонька, я тебя лучше на кухню отведу. Нечего тебе здесь делать. Это вообще работа домовых, а не девиц юных.

— А ваш хозяин? — растерянно пробормотала я, теряясь от резкой смены настроения собеседников. Уж никак не думала, что упоминание мужчины, что меня принял, принесёт такой результат. Так он богатырь?

— А хозяину и знать-то необязательно, — вдруг жёстко заявила Груда, буквально таща меня за собой наверх из подвала.

Мужик же надел обратно на голову платок и скрылся в клубах пара.

— Скажите, — осмелела я, — а почему здесь нет домовых?

Груда оглянулась по сторонам, явно опасаясь, что нас могут подслушать, а потом, понизив голос до грубоватого шёпота, поделилась:

— Не нравится им дух в доме. Грязный он. Уж насколько домовые неприхотливые существа, а у хозяина нашего не живут. Так что всё хозяйство упало на плечи немногочисленных слуг.

— А почему же вы не уйдёте?

— Куда же мы уйдём, ежели крепостные? — искренне удивилась она. — И поэтому он нас старается беречь, насколько вообще способен — других-то не будет. Вон, даже смены сделал, когда мужики на тяжёлую работу идут, вроде стирки, чтобы не мёрли так часто. А то и вовсе с улицы берёт, как тебя.

— Но если я так и не появлюсь в прачечной, а пойду на кухню, то…

— То он и не заметит, — грубо оборвала служанка, хватая меня за руку и таща дальше по коридорам, — подумает, что душу быстро испустила и всё. Нежели проверять будет? Тебя же с улицы он взял. Ты добровольно пришла. Искать никто не будет, иначе бы на подобную работу не согласилась. Так какой с него тогда спрос? А мне гадко это, понимаешь? Глупая ты ещё и молодая. Тебе жить и жить. Так что пойдём, лучше Фаня тебе даст картошку чистить. И при пользе будешь, и при еде. Авось и сладится у нас. Тем более, тебе сам Кожемяка помог. А он людей чувствует.

Она привела меня на закопчённую, довольно обшарпанную кухню, которая, впрочем, после прачечной выглядела идеальным местом работы.

Меня с рук на руки передали довольно мрачного вида поварихе — суровой женщине лет шестидесяти с обожённым лицом и поджатыми губами, и велели во всём её слушаться.

— Главное, на глаза хозяину не попадайся, — напутствовала Груда, — через неделю он и имя твоё забудет, и лицо, так что насчёт этого не беспокойся. Только вот всё равно обходи стороной — уж больно молоденьких он любит, как бы не случилось чего. Мы же здесь все крепостные, даже не защитим, в случае чего, от него, нето можем и жизни лишиться…

С этим вдохновляющим напутствием она оставила меня на барской кухне, и началась моя новая жизнь в этом мире.

Глава 6 Обращение с детьми

Каждое утро вставала я ещё до рассвета, потому что к нему нужно было успеть сделать завтрак для всех слуг, напечь хлеба, иногда даже пирогов, сварить кашу, приготовить еду собакам и даже свиньям.

Отдельно готовили для барского стола.

Хозяин, как здесь все называли мужика, что меня нанял, жил с престарелой матерью, но довольно часто устраивал дома пьянки, гулянки, так что приходилось готовить, не покладая рук.

Из работников кухни была старшая Фаня, которая руководила процессом, да и, если говорить напрямую, готовила почти всё, потому как работала за троих. Кроме неё, тяжёлую работу на кухне помогал делать старый слуга, который уже не годился для того, чтобы работать в поле, принадлежащем всё тому же Хозяину, и два мальчика «принеси-подай». Один из них был сыном Фани — мальчуган десяти лет. Шустрый парнишка, но вороватый. Несколько раз я видела, как он тащит мясные куски из кладовки, при том, что недостатка в еде при такой матери у него не было. Где был их отец, история умалчивает.

И еще один парнишка, который часто за своего друга делал большую часть работы.

Его звали Прошка. Когда я первый раз его увидела — мне чуть плохо не стало. Маленький мальчонка вытаскивал из раскалённой печи огромный противень с себя размером. На вид ему было года четыре. Потом оказалось, что шесть, просто довольно мелкий. Но сути это не меняло.

Он был маленьким, юрким и непоседливым, как и все дети, но при этом не по годам сообразительным и уже побитым жизнью. Груда, иногда вечером захаживающая к нам на кухню, рассказывала, что Прошку подкинула хозяину одна из его пассий. Но, так как светловолосый и голубоглазый мальчонка никак не походил на хозяина дома, у которого были тёмно-каштановые кудри, то его оставили тут помогать, практически с младенчества, на кухне. По факту, он был в доме на птичьих правах. Вроде не крепостной, но и не родственник для барина. Ни документов, ни родственников, ничего. Выгони его завтра хозяин на улицу, даже не схватится никто.

У меня же, выросшей в современном, гуманном мире, волосы на голове шевелились от творящегося тут произвола. Вот, живёт ребёнок. Никому не нужен, никто о нём ничего не знает, он выполняет работу взрослого человека. Пусть не мужчины, но меня, по началу, он оказался куда ловчее. Чистил картошку, выносил вёдра с помоями, приносил воду, лепил пироги. Делал ВСЁ, что только можно, учитывая его невысокий рост и небольшую силу в руках. Не раз и не два я видела, как он, придвинув стульчик, перемешивает еду для свиней в огромном тазу, практически падая в него и лишь чудом удерживаясь на поверхности.

Надо ли говорить, что когда я пришла, то после небольших баталий, переняла большую часть работы мальчугана и делала всё, чтобы ему оставались дела полегче или хотя бы не такие опасные. Фаня, по началу, пыталась меня строить и давать ему другую тяжёлую работу, но я стояла насмерть, вновь и вновь забирая у него тяжеленные вёдра и острые ножи и часто задерживаясь в кухне допоздна, но не давая парня в обиду. Даже Антипу, сыну поварихи от меня пару раз перепало затрещин, когда он в наглую бил палкой младшего товарища.

Груда всё чаще нас заставала за вечерним мытьём посуды, где я — мыла, кипятила, а Прошке оставалось только вытирать тарелки и кастрюли, да раскладывать по местам. Тогда, когда мы с ней перед общим отбоем иногда позволяли себе немного поболтать, буквально вырывая это время от своего сна, маленький Прохор не уходил, а сворачивался калачиком на ближайшем мешке с крупой, невдалеке от меня, и посапывал, пока я гладила его по светлой головке.

Каждый раз видя, как этот ребёнок тянется вслед за рукой, пытаясь урвать хотя бы крупицу ласки, у меня сердце сжималось, а на глаза выступали слёзы.

У меня не было детей. Я, как и многие в двадцатипятилетнем возрасте, сначала хотела сделать карьеру, в чём, собственно, и преуспела. У меня даже собаки не было, что уж тут о ребёнке думать! Я не знала, как с ними общаться! Но сейчас, глядя на маленькое, худенькое тело, которое всё чаще робко прижималось ко мне в поисках тепла и защиты, я вновь и вновь задавалась вопросом, а в чём, собственно, смысл жизни? Смысл моей жизни?

Потому что сейчас, вместо карьеры и моментального возвращения домой, больше всего на свете мне хотелось вырваться из этого круга тяжёлой работы у самодура и не дать работать у таких, как он, вот таким вот маленьким Прохорам.

Когда я заикнулась, почему никто из присутствующих слуг не захотел усыновить мальчонка, Груда посмотрела на меня, как на полоумную.

— У нас и так у каждого голодных ртов полон дом, как нам ещё одного на себе тащить? Да и подневольные мы — крепостные. Сейчас он свободен. Если не подхватит какую-нибудь заразу и не убьётся от работы случайно, то вырастет и даже, возможно, сможет уйти. Мы и так его держим здесь, и работу даём. Неужто думаешь, что на улице ему лучше будет?

Я терялась и даже не знала, что можно ответить на такое утверждение. Действительно, сейчас у него хоть какое-то будущее есть. И даже я, как бы мне не было его жалко, ничего не могла ему дать — я сама в этом мире была на птичьих правах.

Всё изменилось, когда однажды утром я выносила ведро с мусором и собиралась начать замешивать тесто для хлеба из настоявшейся за ночь опары.

Ночью первый раз подморозило, и сейчас тоненькие корки на лужах, покрытые инеем, с хрустом ломались под моими ногами.

Тут, со стороны парадного входа, послышались громкие, надрывные детские крики.

Ведро с помоями упало на подмёрзшую землю.

— Прошка!

Я подхватила юбку и со всех ног бросилась в сторону криков.

События происходили даже не во дворе дома, а на улице, за воротами.

Хозяин дома, совершенно не стесняясь прохожих, таскал за волосы ревущего ребёнка под одобрительный и громогласный лай стаи бродячих собак.

— Будешь знать, шавка дворовая, как мою одежду портить! Чтобы больше я тебя не видел возле моего дома! — на его расшитой нелепыми цветами рубахе, видневшейся из-под меховой жилетки, расползалось небольшое пятно от вина. Разбитый глиняный кувшин из-под напитка валялся рядом на земле.

Мужчина размахнулся и послал тяжёлой оплеухой Прошку в ближайшие кусты.

— Вы что творите!

Я налетела на него, словно фурия, отталкивая своим телом от ребёнка, когда он уже поднял тяжёлый ботинок для удара.

— Ты ещё кто?! — возмутился барин, еле удержавшись на месте на одной ноге. — Пошла вон, девка! Не встревай, когда я со своей собственностью разбираюсь!

Я, не слушая его воплей, полезла в кусты за тихо поскуливающим мальчонкой. Слава Богу, жив!

— Эй, я с тобой разговариваю! — меня грубо схватили за руку и дёрнули вверх. Лицо опалило тошнотворным запахом перегара. — Совсем ополоумела, на меня руки поднимать?

— Да пошёл ты, — огрызнулась я, пытаясь вырваться из болезненного захвата.

— Ты живёшь в моём доме! — возмутился он. — И принадлежишь мне! Какое право имеешь нападать на хозяина? Ещё ради этого сброда!

— Сам ты сброд! Ни я, ни Прошка тебе не принадлежим! И уйдём сейчас же! Ты чуть не убил ребёнка, урод!

Я всё же смогла вырваться и вытащила из колючего кустарника зарёванного ребенка, прижимая его голову к себе.

— Ах ты, тварь!

Меня грубо ударили по лицу, а в следующую секунду мужик сам отлетел на добрые пять метров и врезавшись головой в деревянную ограду, сполз вниз.

Я повернула голову и встретилась с умным, серьёзным взглядом Никиты Кожемяки. Теперь я знала его имя.

Богатырь, одетый в простую рубаху и подпоясанный кожаным поясом, встряхнул кулаком и обвёл взглядом собравшуюся толпу.

— Кто обижает слабого, недостоин по земле ходить. А кто смотрит, но не мешает ему творить зло, тот всё равно что в сговоре с ним.

Собаки тут же заткнулись, а люди, окружающие нас, моментально попрятали глаза. Большинство решило, что им пора по делам, и растворилось в толпе.

Я встретилась глазами с Грудой, но она тоже стыдливо отвернулась. С одной стороны, мозгами я понимала, почему они не вмешались, с другой… Видеть, как бьют беззащитного ребёнка, и ничего не делать… Я даже не могла найти определения этому поступку.

Это, как в моём мире - вместо помощи достать телефон, чтобы успеть заснять кровавую расправу, а потом выложить в интернет со словами: «Что же это делается?!».

— Мариша, я нечаянно, — привлёк внимание к себе Прошка, — я запнулся, когда подносил вино барину. Я не хотел, честно!

— Ты не виноват, — уверенно ответила я, прижимая его к себе и краем глаза наблюдая за тем, как слуги торопливо уносят своего поскуливающего барина в дом.

— У тебя кровь, — детская ручка дотронулась до моего виска.

Я тоже потрогала пальцами гудящую голову и на них остался липкий кровавый след.

— Ничего страшного, до свадьбы заживёт, — улыбнулась я, стараясь выглядеть как можно более жизнерадостно.

— Мы теперь будем на улице? Как бродяги? — шмыкнул носом ребёнок. За время, проведённое в барском доме, его неплохо напугали улицей и всем, что с ней связано.

Я оглянулась на дом, в котором провела последний месяц, прикидывая, могу ли я вернуться за своими скудными вещами и небольшим запасом денег, заработанными за последний месяц. Правильно делала, что не тратила их — как знала! При том, что по привычке хотелось моментально всё потратить, хотя бы на одежду, обувь и так далее. Но я держалась, прикупив только нормальное бельё. А вместо куртки до сих пор использовала шерстяной платок… владелец которого сейчас смотрел на меня тяжёлым взглядом.