Тюльпаны зацветут весной

На новом месте

Переправившись через Волгу в начале лета, обозники продолжили продвижение на восток вдоль железной дороги, пока через неделю не добрались до станции Ершов, стоявшей на левом берегу полноводной Малой Узени. Пополнив на станции запасы воды, они стали табором близь села на берегу реки, разместив многочисленные повозки в тени широких вётел. Пока взрослые разводили костры, ставили большие закопченные котлы для варева и развешивали на оглоблях наспех постиранную износившуюся одежду, подростки потянулись к воде, прихватив с собой рыболовные снасти. Погода стояла жаркая, сухая. Бабы с малышами купались поодаль, не мешая рыбакам. После обеда, состоявшего из свежей ухи, хлеба и купленного на рынке зелёного лука, летний зной быстро всех сморил. На короткое время лагерь затих.

Всё то время, пока народ отдыхал, Терентий сидел на берегу и, опустив ноги в воду, наслаждался её спасительной и умиротворяющей прохладой. Узень-река была полноводная, сильная – совсем не похожая на оставленный в прошлой жизни пересыхающий и зарастающий камышом Жеребец.

После отдыха и разговоров с представителями местной власти переселенцы узнали, что свободной земли в волости нет, из чего следовало, что путь ещё не закончен и предстояло двигаться дальше. Земляки долго спорили меж собой по поводу дальнейшего маршрута движения, но никак не могли прийти к общему мнению. Так прошёл день. Наконец, к вечеру табор разделился. На следующее утро пять дворов отправились вдоль узкоколейки на север в сторону Николаевска. Остальные продолжили движение на восток и через два дня пути вышли к селу Дергачи и станции Алтата. На просторной, занесённой песком и пылью площади среди низеньких саманных домишек, окружавших церковь, выделялось кирпичное одноэтажное здание волостного правления. Волостной старшина, порывшись в уездных инструкциях, объяснил новоприбывшим крестьянам, в какие населённые пункты и по каким дорогам им следует двигаться.

От села Натальино, что стояло в пяти верстах к северу от железной дороги, обозники снова разделились. Пять дворов продолжили путь на восток к указанному в бумагах селу Солянка, а четыре семейства: Перетятько, Полынины, Жидковы и Воскобойниковы решили завершить своё кочевье у зелёных берегов реки Кривая Отнога, что, извиваясь дугой, уходила на север и соединялась с Чалыклой. По берегам Отноги располагалось в ту пору множество русских и немецких хуторов. До одного из них – хутора Новониколаевского переселенцы добрались на следующий день.

Хутор представлял собой довольно живописную картину. Десяток белых мазанок и приземистых хозяйственных построек тянулись вдоль реки, несколько добротных деревянных домов стояли у пруда, за ними виднелись амбары с обширными навесами. Поодаль, на отшибе, возвышалась деревянная мельница с широкими, затянутыми холстиной крыльями. Берега реки и пруда утопали в зелени густых, раскидистых вётел.

В отличие от малороссийских хат с их нахлобученными четырёхскатными камышовыми крышами, местные мазанки, с плоскими и толстыми земляными крышами были не столь привлекательны внешне, но больше соответствовали суровому степному климату.

Поселения немецких колонистов заметно отличались от русских сёл и деревень. Как правило, они вытягивались вдоль одной улицы, ширина которой составляла 30 метров. Непременным условием было наличие реки. Все придомовые участки или дворы были одного размера – 25 на 35 метров. Жилые дома строились из дерева, имели двускатную крышу и, как правило, возводились на две семьи. Хозяйственные постройки могли иметь фахверковую конструкцию.

Население немецких колоний нижнего Поволжья в основном было занято сарпиночным промыслом, приносившим немалый доход. В каждом доме стоял ткацкий станок, на котором изготавливалась эта тонкая и нарядная ткань. Сами колонисты свои земли не обрабатывали, сдавали в аренду. Это обстоятельство, в значительной степени, удерживало местное население от стихийных самозахватов немецких наделов. Здесь за Волгой ещё не было случаев погромов колонистов, но о том, что происходило в западных областях, слухи доходили.

На хуторе Новониколаевском переселенцев встретили спокойно, без удивления и вражды, показали место, где могли бы они поставить свои дома. Было решено строиться вдоль реки, всем в ряд. В присутствии местного старосты разбили участки, разметили колышками контуры будущих построек. Женщины и дети занялись подготовкой земли под огороды, поспешая расчистить от дикой полыни и куровника заросшие участки, взрыхлить целину, и посадить привезённые с собой, семена тыквы, арбузов, фасоли, подсолнухов и разной огородной зелени.

Для строительства домов нужен был саман. Его делали сообща, для чего выкопали широкую, плоскую яму глубиной около аршина, на дно настелили соломы, потом набросали илистой земли и глины, сверху ещё добавили соломы; залили всё водой и, засучив штаны и взяв под уздцы лошадей, повели их по кругу – месить «тесто». Мальчишки, бегая вокруг ямы, подбрасывали в смесь пучки соломы и подливали воды. Общая работа поднимала всем настроение. Даже кони, слыша весёлые голоса людей, не требовали понуканий – сами шли по кругу, пронзая вязкое месиво острыми копытами.

Когда саманная смесь была готова, её брали из ямы лопатами и выкладывали в дощатые, деревянные формы. В это время перемазанная грязью детвора успевала сбегать на речку и накупаться. Жаркое солнце быстро сушило большие, тяжёлые земляные блоки. Процесс изготовления самана повторялся снова и снова. Готовые, просохшие блоки укладывали штабелями против каждого двора.

Дней за десять непрерывного производства: подвоза вязкого грунта и старой, предоставленной соседями соломы, артельщики наготовили необходимое количество саманных блоков для строительства четырёх мазанок с пристройками для скота. Ещё две недели ушли на возведение стен. На станции в Дергачах покупали кирпич для печей, строительный лес для перекрытия, там же, у местных столяров заказывали рамы и двери для домов. К концу лета основные работы по строительству жилищ были завершены. В каждой избе были сложены русские печи. Хозяйки обмазали хаты внутри и снаружи глиной, выбелили стены известью и выскребли, выровняли земляные полы. Устелили их соломой, а сверху накрыли привезёнными с обозом домоткаными дорожками. За осень успели доделать скотники и, обкосив по берегам реки остатки травы, заготовить немного сена. Соседи-хуторяне, у кого были излишки кизяка, поделились с новосёлами ценным топливом.

С осени старшие сыновья Терентия – Петро и Павел пошли на подённую работу к местному зажиточному и крепкому хозяину Ивану Камерлову, имевшему в аренде немалое количество пахотной земли. За работу братья получали по полтиннику в день. Василия, отец определил работать на молотилке у Степана Мироненко, такого же, как и Камерлов, богатого и оборотистого хозяина. Василий трудился на току, на мельнице, помогал возить на станцию в Дергачи зерно, где хозяин сдавал его заготовителям. За работу сына Терентий Тимофеевич договорился брать с хозяина зерном, так как нужно было сделать запас до будущей весны для пропитания, а часть оставить на семена.

Первая зима была тяжела для переселенцев. Непривычно долгая, с лютыми холодами, пронизывающими ветрами и снежными метелями, заметавшими дороги и низкие мазанки по самую крышу, она нагоняла тоску. Порою у хутора не было никакой связи с внешним миром. Когда же погода позволяла, то новоиспечённые хуторяне ходили к соседям в гости, толковали о своём житье-бытье. Нужда была во всём: в одежде, в продуктах, в домашней утвари, в мебели, которую не успели сделать летом и мастерили, коротая время, зимой из подручных материалов. Особенно острая нужда была в обуви. Пара старых валенок была одна на всех, и каждый ходил в них на двор по очереди. К концу зимы закончилось сено, и скотину кормили одной старой соломой, да и ту приходилось просить у соседей. Из продуктов оставалось только зерно: пшеница, ячмень и просо. Иной раз, растопив соломой печь, Ульяна Матвеевна ставила над огнём треножник, и в широкой чугунной сковородке поджаривала пшеницу. Когда зёрна набухали и начинали плясать, она снимала сковороду с огня и пересыпала горячие, испускающие на всю избу хлебный аромат, пшеничные зёрна в глубокую миску. Слегка присолив нехитрую еду толчёной солью, ставила миску на стол. Семья садилась вокруг и по очереди, начиная с главы семейства, зачерпывала деревянными ложками горячие зёрна и с хрустом пережёвывала древнейшее на земле лакомство. После такой еды долго не хотелось есть.

Надежды

Дружным половодьем пришла в степь весна, испестрив снег яркими бурыми проталинами. Кривая Отнога, наполнилась талой водой и, почувствовав в себе силу, сбросила змеиную шкуру поломанных тяжёлых льдин. Освободившись от гнёта, река широко и лениво разлилась, затопив все окрестные низины и лиманы…

После схода воды в затопленных бочажках, как всегда, оставалось много рыбы, которая, оказавшись в западне, начинала задыхаться на мелководье, и для хуторян наступало время рыбного промысла. В мелких бочажках добытчики мутили воду ногами и черпали мутную жижу ивовыми корзинами, в лиманах – заводили короткий бредень.

К вечеру хутор погружался в сытую дрёму. В воздухе, наравне с привычным ароматом тлеющего кизяка, повисал устойчивый и аппетитный запах жареной рыбы. Объевшиеся коты, забыв про мышей, отлёживались на завалинках. В каждом дворе все ёмкости: вёдра, тазы и корыта были заняты крупной свежей рыбой, а более мелкая сушилась, нанизанная на тонкие бечёвки. В хуторе наступали рыбные дни.

К концу апреля, на Пасху, небо по-особому заголубело, раздвинулось вширь и, как будто, став выше, наполнилось свежим весенним ветром и голосами птиц. По зелёному ковру пробившейся молодой травы ярким бисером рассыпались степные жёлто-красные тюльпаны. Прогретая солнцем земля ожила – задышала после зимнего оцепенения.

Шумно и оживлённо было в степи весной 1916 года. Не дождавшись прямых указаний уездного начальства об изъятии земли у немецких колонистов, но ожидая этих указаний со дня на день, а самое главное – боясь упустить время – крестьяне дружно взялись запахивать, оставленные с прошлой осени не засеянными озимыми, земли немецких колонистов. Торопились, спешили мужики – загоняли коней и быков, сильно надеясь, что кто, сколько запашет, тому столько и отрубится.

Земляки-переселенцы тоже не теряли время: сойдясь в артель, от зари до зари пахали супряжно, меняя уставших коней. Почернели от солнца и пыли их лица, исхудали пахари от тяжёлого труда, истомились кони, но через полторы недели четыре сотни десятин были вспаханы. Ещё через неделю земля приняла семя и, может быть, впервые за всю долгую и маетную жизнь возликовала крестьянская душа! Неиспытанное доселе чувство удовлетворения и счастья наполнило истомлённые крестьянские сердца.

Каждое утро, задолго до того раннего часа, как хуторской пастух Илюшка собирал по дворам коров и овец, и гнал стадо в дальнюю сочную ложбину, выходил Терентий Тимофеевич из дома и торопливой трусцой устремлялся к засеянному полю. Ему до конца не верилось, и он хотел ещё и ещё раз самолично убедиться в том, что то, ради чего было положено столько трудов и оставлено родное село, где прошло его детство и детство его отцов и дедов, теперь лежит перед ним тёплой мякотью, готовое показать свою плодородную силу. Терентий брал в руку ком бурой земли, мял его пальцами, тёр в заскорузлых ладонях, принюхивался и даже пробовал на язык. Потом, качая головой, одобрительно кряхтел и с облегчением на сердце, направлялся к дому, на ходу отряхивая и вытирая об штаны испачканные ладони своих тяжёлых натруженных рук…

Последнее лето обречённой, стоявшей перед бездной, Российской империи было для чиновников Новоузенского и Николаевского уездов сущим адом. Никогда ещё не приходилось распорядительному присутствию получать и перерабатывать столько всякого рода бумаг. Из Самары спускались циркуляры губернатора, постоянными требованиями теребила комиссия по мобилизации, готовились списки немецких колонистов, депортация которых была назначена на следующий год; с мест, из волостей, шли непрерывным потоком жалобы от землевладельцев на самоуправные действия крестьян, волостные старосты писали рапорты о самозахватах крестьянами «свободных» земель. Полиция сбивалась с ног, разъезжая по хуторам в поисках самовольщиков. Но земля повсеместно была засеяна, а значит – неприкосновенна.

Все ждали перемен на фронте, перемен в руководстве. Но время шло, тянулось неторопливой бычьей походкой и растекалось по чиновничьим столам ворохом исписанных бумаг.

Немцы-колонисты, в ожидании отправления в Сибирь, не боролись с крестьянами, захватившими половину их наделов. Засеяли для себя столько, сколько было необходимо для собственных нужд. К великой радости полиции, открытых столкновений между крестьянами и колонистами в уездах не было.

Всё лето по волостям разъезжала уездная комиссия в составе: начальника канцелярии, податного инспектора, непременного члена землеустроительной комиссии, волостного старосты, урядника и землемера. Обмерялось, записывалось и общитывалось количество запаханной земли, где и каким зерном было засеяно, выявлялись фамилии самовольщиков. Уездные землемеры столбили вешками, наносили на карты по факту временные границы новых отрубов, обнадёживая исстрадавшихся крестьян желанными перспективами.

Немцы жили по своим хуторам тихо, смирившись с ожидаемой их участью. Продолжали заниматься полюбившимся ими промыслом – изготовлением на больших деревянных станках, стоявших в каждом доме, яркой холщёвой сарпинки. Продавалась она по всем городам Поволжья и развозилась по России. Сарпиночный промысел, в который поголовно были втянуты все колонисты, давал хороший доход, поэтому потеря половины земельных наделов, которые и без того уже ими не обрабатывались, не была так болезненно воспринята немцами, как этого опасались уездные власти.

С великой надеждой и нетерпением ожидали крестьяне большого урожая, возможно, самого большого за всю свою жизнь. Загодя готовили гумна, складывали из самана широкие клуни, скребли и уплотняли тока для молотьбы. Прошедшие по весне обильные дожди, укрепляли надежду на урожай и хороший прибыток в хозяйствах. И всё-таки крестьянам-скитальцам было трудно поверить, что вот так просто решилась их давнишняя мечта о своей, хотя и самовольно засеянной земле. Наведываясь к «своим» наделам, они мерили высоту подрастающих стеблей и радовались, как дети, появлению зародышей будущих колосьев.

К середине лета, когда у колосьев стали подсыхать верхушки и зерно приобрело молочную спелость, покой окончательно покинул хуторян. По целым дням пропадали они в поле: ощупывали, потрошили, мяли поспевающие колосья пшеницы, опытным глазом своим и крестьянским умом пытаясь угадать, определить главный для каждого хлебороба вопрос: когда начинать жатву?

И только, когда пожелтели стебли и колос стал клониться к земле, когда желтые зёрна, взятые с верхушки колоса, перестали ломаться под ногтем, а только упруго проминались, всем стало ясно – время пришло… Началась страда – тяжёлая, изнурительная, но самая желанная и главная для любого крестьянина пора года.

Земля оправдала надежды.

От зари до зари крестьяне трудились в полях. Василий вместе с братьями – Петром и Павлом помогали отцу. Мужики снимали хлеб косами, бабы с детьми вязали снопы, ставили копны. До обмолота копны оставались в поле, колос в них доходил зрелостью. После жатвы наступало время обмолота зерна. Снопы свозились на гумна, складывались под навесы и в клуни. Молотили вручную – цепами, механические паровые молотилки имелись на хуторе только в зажиточных хозяйствах Камерлова и Мироненко.

К осени все работы по заготовке зерна были завершены. Самые смелые надежды крестьян оправдались. Появилась уверенность, что сделанный ими выбор был правильный, что теперь они не бедняки, какими прибыли сюда год назад, а крестьяне, у которых есть главное – своя земля, а, значит, и свой хлеб, и, если не лениться – трудиться, то не придётся больше голодать и наниматься к чужому хозяину в батраки.

Осенью, в связи с обстановкой на фронте и необходимостью готовить резервы для пополнения войск, старшие сыновья Терентия Тимофеевича – Петр и Павел досрочно были призваны на службу в армию. Их определили в запасной полк, расквартированный в Самаре.

До Первой мировой войны призывной возраст в России был определён в 21 год. Срок службы в пехоте равнялся трём годам, в кавалерии – четырём, на флоте – пяти годам.

Перемены

Последний урожай, собранный в России до революции, был щедрый. В Поволжье – по 120 пудов с десятины. Но затянувшаяся война надрывала силы страны, в городах уже ощущалась нехватка продуктов. Правительство в отчаянии, опасаясь, что крестьяне начнут утаивать хлеб и поднимать цену, объявило о продразвёрстке. Уездные земские комиссии, с ноября разъезжавшие по сёлам и хуторам, принудительно изымали у крестьян зерно, выплачивая за него твёрдую цену. В 1916 году в России впервые не чеканились золотые монеты.

К концу года завершилось строительство Великой Сибирской магистрали. Теперь, сев на станции «Дергачи» или «Озинки» на поезд, можно было уехать не только до Уральска или Оренбурга, но и до самой Японии. Эта дорога стала последним большим делом, которым старая Россия подвела итог своего существования. После ноябрьской речи депутата Милюкова в Государственной Думе, стало очевидно, что монархия обречена.

Третьего марта 1917 года, после получения телеграммы из Петрограда об отречении царя Николая II, в Самаре был сформирован Комитет народной власти под председательством эсера Глядкова. Образованный Совет рабочих депутатов под руководством меньшевика Рамишвили, сразу же признал этот Комитет и делегировал в него своих представителей. Никто, кроме кадета Елшина, не знал в городе, что Глядков, и Рамишвили ещё в 1914 году познакомились с Керенским, который с тайной миссией приезжал в Самару.

Разом отменялись царские законы и указы, но Временное правительство не утруждало себя написанием новых, оставляя это право Учредительному собранию. Что делать и как жить дальше – никто толком не знал. В городах быстро вошли в моду красные бантики, а некоторые слои общества стали проявлять повышенную возбуждённость, какая обычно бывает у хищников, почуявших свою жертву.

Уже в марте было приостановлено действие «Ликвидационного закона». Воспрянули, упавшие было, духом немецкие колонисты Поволжья. Создавая различные общественные организации и комитеты, отстаивая свои права и провозглашая революционные лозунги, они выдвигали своих представителей в новые органы власти, демонстрируя им полную лояльность. Колонисты заявили права на отобранные у них земли, и крестьянам ничего не оставалось, как уступить организованному давлению.

Важнейшим вопросом весной 1917 года был вопрос о земле. На втором съезде крестьян, проходившем в Самаре с 20 мая по 6 июня, были приняты «Временные правила пользования землёй», согласно которым, все угодья передавались в распоряжение и под контроль Земельных комитетов на местах. Но, в отсутствии общероссийских законов, разработанные самарскими меньшевиками «Временные правила…» не нашли применения.

Остались позади февральские метели, но зима ещё огрызалась внезапными зарядами снежной шрапнели, заметая первые проталины вокруг кряжистых и витиеватых стволов старых вётел. Мартовское солнце всё чаще заглядывало в окна домов, отогревало завалинки. Талая вода унесла в прошлое старые печали и радости. С новой силой природа взялась совершать свой вечный круговорот, не обращая никакого внимания на горести и заботы людей.

Вместе с весенним снегом таяли последние надежды крестьян-переселенцев на лучшую жизнь и обустройство на хуторе Новониколаевском. Рушились хрупкие надежды и ожидания закрепления земельных наделов, а это означало, что тяжкий путь до конца ещё не пройден, что всё придётся начинать сначала, и ещё много будет трудностей и бед впереди. Терентий Тимофеевич почернел лицом, стал молчалив и задумчив. Тяжёлые мысли гнетуще ломили голову. Часто уходил он в дальний угол двора, и там, за клуней, опершись на новый плетень, подолгу смотрел за реку – в степь, едва сдерживая подкатывавшие слёзы отчаяния.

«Почему так вышло, – спрашивал себя Терентий, – что всё, на что надеялся, к чему всеми силами стремился, ради чего покинул родные места, вложил столько сил – в одночасье рухнуло и никакой надежды не осталось? Трое сыновей ушли на войну, из помощников по хозяйству остался один Василий, Филипп ещё слишком мал – не помощник ещё. Первый и единственный урожай забрали за бесценок заготовители, а теперь и землю не вернуть. И как жить дальше? Что делать?.. А может быть, напрасно было покинуто родное село Жеребец, где он вырос и где остались могилы родителей? Неужели напрасными были все труды и преодоления?.. Да, выходит, что так, – обречённо подытожил Терентий, – и рано было радоваться урожаю… Что же, неужто придётся возвращаться?.. Но куда?.. Некуда уже. И тут оставаться нельзя. А немчура ходит, улыбается. Надо подаваться дальше – в степь.»

Как только сошёл снег, и едва окрепли грунтовые дороги, Терентий Тимофеевич со своим кумом Иваном Воскобойниковым, наладив телегу, отправились в степь на разведку. Через несколько дней они вернулись с хорошими новостями – встретили своих земляков, обосновавшихся на хуторе Рыбинском, верстах в пятидесяти от Новониколаевского. А самое главное – там была земля! Много свободной земли.

Вновь собравшись в артель и, взяв с собой плуги, бороны и семенное зерно, мужики отправились на хутор Рыбинский. Работы было невпроворот: отмерять наделы, поднимать целину, сеять хлеб, готовить саман, строить избы – а к жатве успеть перевезти семьи и начать обживаться. Земляки, приехавшие на хутор Рыбинский двумя годами раньше, по-соседски подсобили со строительством домов. К концу лета хутор Рыбинский прирос четырьмя новыми дворами.

Когда в апреле, измученные поисками нового пристанища, Терентий Полынин с кумом Иваном набрели в степи на незнакомый им хутор, что стоял в широкой ложбине по обеим сторонам пруда, место им сразу приглянулось, да так, что заныло с тоски сердце и глаза наполнились влагой. Когда же увидели они вышедших им навстречу земляков, с которыми расстались два года назад в Натальино, то глазам своим не поверили. Удивлению и радости не было конца! Каким неведомым Божьим промыслом оказались на этом хуторе дорогие их сердцу земляки: весёлый Николай Кулыбко, рассудительный Пётр Морозов, ловкий в работе Афанасий Гринёв, строгий во всём Ефим Старосвитский и заботливый отец Григорий Фидря? Вскоре уже вся улица наполнилась весёлыми мужскими и женскими голосами. Детвора и молодёжь с любопытством разглядывала приехавших гостей.

– Ну, как же вы тут оказались, братцы мои? – обращался ко всем сразу, рукавом вытирая слезящиеся глаза, Терентий Тимофеевич.

– А так и оказались, – за всех отвечал Ефим Старосвитский. – Прибыли в Солянку, а там – ни земли, ни места… Одним словом – не понравилось. Ну, постояли два дня: туда-сюда, а потом плюнули и поехали дальше. Так вот и оказались на этом хуторе. А здесь и земля имеется, и, главное, Тимофеич, народ, как и мы – приезжий – десять дворов. Только пораньше нас тут обосновались. Бахчи разводят, кавуны сажают.

– Да что ты говоришь, родной мой! – вконец расчувствовавшись, срывающимся от волнения голосом, проговорил Терентий Тимофеевич.

– Сами увидите, – перебил Ефима Пётр Морозов, – а теперь пошли в хату. Пошли, пошли, у моей жены такой славный борщ уварился…