Благородный мошенник

Глава 1

Москва, 1742 год

Медведь скользнул по Ваньке равнодушным взором, смиренно ожидая финальный этап ярморочной потехи – борьбу с хозяином – толстым неповоротливым мужиком, неожиданно ладно растачавшим шутки во время представления. Ванька же наоборот, замер, глядя на зверя, позабыв о цели, оставив на миг погоню за Васькой Голым – карманником опытным, да в последнее время на лихие дела смертоубийственные переключившимся. За что и принял решение агент сыскного приказа сдать полицмейстерской канцелярии своего знакомца старинного для свершения суда над ним. Голым прозвали Василия за то, что все свои кражи, да проникновения в дома богатые совершал голыми руками, без ножиков и прочих железок. А сейчас не голый он стал, а кровавый, за то и наказание понести должен. Не любил Ванька Лазарь душегубцев, украсть – знал на собственном опыте – можно что угодно, не калеча жертву, бога за зря не гневя.

Всколыхнул медведь в сердце Ивана воспоминания, казалось, навсегда стертые вместе с именем, данным с рождения, вместе с событиями канувшими. Уж не чаял, что так остро, будто картинки явные вновь на душе поднимутся, оживят в отрочестве сгинувшего Егора Осипова. Словно и не было вокруг этой городской суеты с суматошной погоней вдоль верхних торговых рядов московской ярмарки, не было и службы в сыскном приказе, всех этих лет, сложно пронесшихся, не было…

12 годами ранее

За Егором Осиповым фарт, словно ангел-хранитель, следовал по пятам, почитай с малолетства. И ведь ни на что хорошее питать надежды парню с первого земного вздоха не приходилось. Родился в бедной семье крепостного крестьянина, голодал, работал денно и нощно, был частенько бит приказчиками, порой от скуки, бывало, для смирения, иной раз и за провинность.

Вот и сейчас не выдержал Егорка, да украл у самодура-барина табакерку диковинную, за что угодил на одну цепь с медведем у позорного столба на заднем дворе за помещичьей усадьбой. Обоим горемыкам такое соседство радости не прибавило. Мишка рычал и скалился. Егор, насколько позволила длина звеньями гремящей бечевки, отполз в сторону, отчаянно надеясь, что наказание его окончится ранее, чем косолапый додумается свою цепь хороводом вокруг столба размотать и добраться до отрока. И вот как раз тут впервые удача подала знак дрожащему от страха при каждом приближении дикого соседа молодцу. Дочка кухарки Аннушка – сердцем добрая, лицом пригожая – пожалела осужденного, тайком объедки принесла ему с барского стола, да поведала, что Егорке с наказанием повезло гораздо больше, чем служивому проезжему. Тому барин в карты проиграл, осерчал, прибил, а после в колодец скинуть велел. А мишка добрый, сытый, с цепи не кинется – не достанет, бояться его не нужно.

Вот так, не вполне успешно начав свой путь в лихом деле беззакония, смекалистый от рождения Егор Осипов сообразил, что Аннушка в добрый час ему рассказала про барина. Как только доставили его в уездную контору сыскных дел для свершения наказания и отправки на каторгу, смекнул парнишка между порциями плетей выкрикнуть: «Слово и дело» и, сам в то особо не веруя, был доставлен для выяснения дознавателю, где и поведал о загубленном помещиком служивом.

Преступление это нашло подтверждение в виде останков на дне колодца. Что там с барином дальше сделалось, Егору было неведомо, так как самого его ждало будущее незавидное – досидеть наказание за кражу в остроге, да в рекруты. Невесело размышлял парнишка, о какой доли печалиться больше: о каторге или о военной службе. Вот тут удача опять себя обозначила: в одной клетке с Осиповым ждал решения участи вор Васька Голый. Понимая, что одному с охраной не сдюжить, позвал с собой мальца смекалистого в побег. Так закончилась жизнь крепостного безграмотного отрока Егора Осипова, уступив черед яркой полной опасностей жизни вора Ваньки Лазаря.

Глава 2

Сплюнул Ванька себе под ноги, все еще от медведя взора глаза единственного не отводя, второй, скрытый повязкой, видел слабо, будто через пелену. Поэтому в городских делах Лазарь одно око прикрывал от напряжения лишнего, отвлекающего, будоражащего ноющую боль в голове.

– Неужто лихо злую потеху затеяло старое разворошить как раз тогда, когда я Голого сдать решился?! – Прошептал мужчина, проведя рукой по лицу, словно отгоняя наваждение.

– Что? Что разворошить? Не расслышали мы, Иван Прокопыч, – врезался, не успев притормозить в пылу погони, в спину Ивана один из троих приказных служивых, выделенных Лазарю в полное подчинение.

– Вот дуры, – махнул он на них вместо ответа рукой. – Бегом! Коли уйдет Голый – всех в казиматы, как пособников. Вы меня знаете, моему слову поверят.

Все трое припустили, было, сквозь толпу, но пробраться быстро, как ни рвались, не получалось. Почитай весь город собрался на ярмарке в этот день, словно в помощь беглому вору.

– А ну разошлись, проклятые! – Замахнулся Иван, рубанув батогой по воздуху, но тяжелый кожаный узел на конце плетеного кнута задел-таки мужика, возившегося у медвежьей клетки. Тот дернулся от внезапной сильной боли и железный кол, вход в клетку перекрывающую, выронил. Почуял зверь свободу нежданную, да и шагнул из клетки, по сторонам огляделся, неспешно пошел, зубы скаля, на Лазаря. Еще несколько мгновений назад забитая народом площадь, как по колдовству расчистилась. Но не весь люд кинулся в рассыпную, часть, отступив, замерла зачарованно в ожидании кровавого зрелища. Расправа рассвирепевшего зверя над щеголевато одетым государевым приспешником была поинтереснее представления любого, хоть и заморского с полуголыми маврами балагана.

– Врешь, – ухмыльнулся, нервно дернув щекой, Иван, – стой, глупый, не дури! – Стремительно оглядел незакрытым глазом полукружье площади. Вскочил на прилавок кузнеца торгового, тут же подковы, да прочую железную утварь выправляющего. Стал в глазах медведя выше его на половину туловища, чем заставил супостата приостановится, будто задумался зверь. Ванька тем временем крутанул все той же батогой по воздуху, опутал кнутом его лапы задние, схватил клещи раскаленные с печи кузнеца, да пошел напирать на медведя уже сильно напуганного. Тот попятился, путаясь в бечевке, опасаясь огненных клещей, Иван же надвигался на мохнатого уверенно, и страха в его глазе открытом не было, только интерес и азарт победителя. Так, шаг за шагом и загнал в клетку косолапого.

– Тьфу ты пропасть! Упустили время! – Выругался агент сыскного приказа, ловко подперев дверцу железным колом, выпавшим от удара кнутом его батоги из рук мужика. Казалось, Лазарь вовсе не замечал восторга глядящей на него толпы.

Гневно вращая оком, высматривал по сторонам, куда дальше бежать, но Васька Голый явно не стал ожидать окончания ярмарочной потехи, скрылся за торговыми рядами.

– Что вы, как копны сена, выстроились? – Накинулся Иван на своих троих солдат, замахнувшись. – Да что ж за напасть? – Он посмотрел на пустую руку, потом на медведя, который сидел в клетке пытаясь зубами разгрызть кнут, опутывающий лапы, с древком батоги он уже расправился. – Эх, окаянные! – Погрозил кулаком по воздуху своим помощникам Лазарь.

– Да не серчай, Иван Прокопыч, чай не в последний раз его выследил. Смог сейчас, сможешь и потом, – осмелился догнать его один из солдат, с трудом поспевая за размашистыми шагами предводителя.

– Да что ж вы за люди такие, Федор? Что ж вам на все наплевать?! Служите абы как, лишь бы харчи давали! Ведь дело затеяно великое, впервые за всю, кажись, работу Приказа. Да с вами разве выйдет изловить всех московских лиходеев?! – С досадой и злостью выпалил он. – Что значит в следующий раз, я вам что – ярмарочный скоморох, у которого в сундуке по новому вору каждое представление появляется?! – Иван еще прибавил шаг, и солдаты отстали.

– Возомнил о себе Иван Прокопыч, – недобро смотря в спину удаляющегося Лазаря, произнес Федор, – а ведь были времена, когда на него шла охота и нашего московского приказа, а народ сказывает, что и сибирского, и волжского, да сколько их еще было.

– Да наше дело маленькое, велено бежать побежали, упустили, так за то ответ не нам держать. Пошли что ль в трактир, отслужили свое на сегодня. – Потянул Федора за рукав Петр Скорый, и троица свернула на Тверскую, богатую на заведения.

Иван ни разу не обернулся, кипя от злости, он торопился в полицмейстерскую канцелярию с докладом о провале операции. Гнева обер-полицмейстера он не боялся, граф Габузов неизменно повторял, что пятьдесят пойманных Лазарем воров не позволяют усомниться в преданности делу.

– Эх, зря только Слепого разболтали, где его подельника искать, такую оказию спустили и мимо! А Голый знает теперь, что я на него охоту веду, схоронится крепко, а как случай выдастся – отомстит люто! С него станется, он уже не одну душу загубил, боженьки не побоится. – Произнес Иван то ли Федору, думая, что тот все еще семенит подле, то ли самому себе. – У нас с Васькой Голым знакомство давнее, и счеты не сведены.

Сдать Голого Иван решился сразу, как только свиделись в начале лета. Заявился Василий в дом Лазаря ночью, вел себя нагло, в обращении с хозяином и вовсе тон взял повелительный. Иван запомнил ту короткую перепалку слово в слово.

– Что, Егорка, не ожидал? – Вышел из тени ночи в глубь спальни от окна Голый, встав специально, чтобы свет от канделябра падал на его лицо. – Узнал, смотрю.

Иван, конечно, понимал, что Васька назвал его уже давно позабытым именем, дабы превосходство свое над негласным хозяином Москвы показать. Мол, все знаю, а коли не по-моему станет, то и управу сыщу.

– Здравствуй, Михей Терентьев, – Лазарь также специально назвал его именем, данным от рождения, даже сам удивился, как быстро оно всплыло в памяти. Произнося, был рад, что ничем не выдал волнения, все же охватившее его.

– А где глаз потерял? – Заметил мошенник повязку на лице старинного приятеля.

– Чего нужно? Я занят! – Не удостоив ответом, Иван поднялся от стола, бумаги быстрым движением перевернул.

– Ты что же это? Ученым что ли стал? – Голый, заметив отложенное перо на столе, не сдержал удивления. – На што это вору вся эта мазня? Верно люди сказывают: зазнался Иван Лазарь. Проучить пора, можа, и наказать, что братьев своих сдает за тридцать серебряников. – Темные злые глаза Василия бусинами застыли на худом лице, рот его растянула грозная ухмылка, обнажив щербину от отсутствующего зуба.

Уже не в первый раз слыхивал Лазарь подобные обвинения в свой адрес. Признавал, что выбранный им путь в качестве агента сыскного приказа полицмейстерской канцелярии предполагал роптание недовольных. Но эти мысли его заботили мало. Дело, задуманное Иваном, по масштабам изрядно превосходило те вынужденные издержки, которые приходилось нести. А уж мнение мошенников в расчет он не принимал вовсе. Порядок он задумал навести в пропадающей под гнетом лиходеев Москве, ступить в которую боялся и любой торговец со штучным товаром, и купец гильдией повыше, и гость светский, да и вольный крестьянин тоже. Карманы каждого обчищали быстрее времени, за которое пару улиц обоз их успевал проехать по шумному городу.

– Со своими у нас все оговорено, – не стал пускаться Иван в дополнительные разъяснения.

– А рады ли те, как их, СВОИ, – выделил Голый со смешком, – что должны мзду какому-то мальчишке голоштанному заносить, чтобы спокойно дворы московские щипать? Я мигом растрясу и всколыхну недовольных, поднимут тя на вилы!

– Так опроси, как им лучше: под мостом Всесвятским на голом камне и старом лапте спать, да от жандармов бегать, али свободно в теплых углах трактиров квартировать.

– Вон оно как запел! Спасителем себя возомнил? Поди думаешь, что и купчишки тебе в ноги готовы кланяться, за то, что десятину с них берешь за торговлю ярморочную?

– Вот как был ты глуп, так и не стал ниче менять, – вздохнул Иван. – Сие есть оплата за охрану, да безопасный мен. Они сами рады такому обороту. Да что я с тобой, право, – он махнул рукой, потянувшись за колокольчиком позвать Фрола.

– Постой! – Кинулся Голый к нему с ножом, перехватывая его руку, не давая брякнуть, и заломив ее за спину Лазаря. – Коли хотел бы, давно бы тебя прирезал. – Просипел он ему в ухо. – Делиться со мной будешь, ежели живот дорог. Ты меня знаешь, я таких как ты по трое в раз кладу.

– А меня ты совсем не знаешь, – прошептал Лазарь, ударил ему локтем второй руки в болевую точку в области живота, вор выронил нож и скрутился пополам. Второй отпущенной Голым рукой Иван засадил лиходею по загривку. Но тот был крепок, сознание сохранил, попятился к открытому окну и буквально вывалился на улицу. Иван выглянул, шею окаянный не свернул, и под лай проснувшейся на звук возни во дворе собаки, тяжело поднялся и на неверных ногах выбрался через явно до этого вскрытую им же калитку.

– Чуяло сердце, что еще свидимся, – проводив его недобрым взглядом открытого глаза, прошептал Лазарь. – Что ж, не хотел я, но, видать, иного пути нет. – И он сел писать донос обер-полицмейстеру графу Габузову.

12 годами ранее

Васька Голый не просто так парнишку с собой в побег позвал из острога перевалочного. На каторгу он, конечно, не собирался, да и бежать мог один. Но, выслушав, как лихо расправился с барином и от наказания спасся этот пятнадцатилетний отрок, умом, видать, смекалистый, а телом ловкий, решился вор опытный натаскать его себе в пособники. Надоело ему самому по оконцам слюдяным, да новым – из стекла заморского – лазить. Вот и подумалось бывалому карманнику, что этот Егорка будет ему обязанным, с ним сговориться вернее, для живота меньше опасности, нежели кого из опытных лиходеев в напарники звать. Те прирежут, как добычу почуют, даже перекреститься не успеешь. А этот малец еще и внешне ангелу подобен: волосы цвета соломы с кудряшками вокруг кругловатого лица, взгляда, что небо, не прячет, смотрит открыто.

С охраной сладили играючи. Когда воду острожникам1*, будто псам, заносили, да сухарь черствый в придачу, Егор закружил вокруг соглядатая, запутал, а Васька его по темени кадкой с водой и хватил, да и в открытую дверцу споро сиганул, а паренек за ним след в след. Земская изба толком и не охранялась, похоже, что ярыжки да сторожа с учетом времени позднего в обход города отправились. Повезло беглецам спокойно в лес уйти, да отсидеться там, отдышаться, отоспаться, а поутру уже и познакомиться как следует.

И поведал Васька Голый Егору все, чему сам обучился. Сразу сговорились в артель разбойничью не вступать, парой по разным окрестным весям гастролировать. Голый с малолетства один остался, обучил его воровскому делу нелегкому брат старший, да скоро сгинул на каторге, Ваську же боженька миловал и от тюрьмы пока оберегал, вот как и в этот раз с побегом. От того и клейма вора на лице у него не было, от того и спокойно в любой город, да деревеньку захаживал. Конвоев, впрочем, избегал умело, чему и Осипова обучил.

Жадно Егор впитывал, как карманы на ярмарках у зевак обчищать, колокольчики на манекене приноровился не задевать, в окошки любые прошмыгивать, будто перышко невесомое.

– Странно мне, Егорка, что я псом без цепи хозяйской двадцати с лихом лет сапоги топтал, а с тобой вот уже будто и рад, что не один с фартом играю, – за порцией каши с телячьими потрохами в трактире на распутье дорог между Черным и Красным Ярами вдруг пустился в беседу душевную Васька.

Решили подельники ни в одно из этих поселений вдоль берега Волги не соваться, народ лихой сказывал, что там только и ждут, что этаких телят неопытных, в миг их в каменный мешок посадят. Да и карманы у смотрителей военных крепостей пустые.

– Близко мы с тобой задышали одним воздухом, странно это мне, да дела спорятся, надо нам друг друга держаться и дальше. Только Егорку Осипова, как и Михея Терентьева ищут цепные псы майорских канцелярий. Посему и зовусь я не Михеем, Васькой, а тебя сама звезда путевая нарекла Ванькой Лазарем, как есть ты мне близкий сейчас, и зла в тебе не чую, так и зваться будешь. А по берегу Волги нашей матушки пройдем мы мимо военных крепостей злых, в Казань пойдем, там попытаем удачу.

Егор противу товарища старшего не смел и слова вымолвить. Васька был для него и отцом и матерью, надо менять, как зваться, значит, на то воля божья, значит, так тому и быть.

– Ванька Лазарь, – произнес он, едва товарищ захрапел на соседней койке, – Лазарь, а ведь справно, любо мне, – принял имя новое, словно жизнь переменил, да и запрокинул руку за голову, откинувшись, чтобы спать было удобнее. Улыбался во сне, приятное представляя.

Два года провели, как один день, и перед каждым делом Васька словно молитву втемяшивал в голову подельника – никому не верить, на слабости минутные свои, да случайных рядом попутчиков душой не откликаться, ни к кому не привязываться, особливо к бабам сплошь обманщицам, кров оседлый, пока вдоволь не заработаешь, ни с кем не делить. Как учил, так и поступил в один день, отправился на перекрестье дорог в другую сторону, прихватив все награбленное, и под страхом смерти запретил Ваньке Лазарю себя преследовать.

Глава 3

Не скрывая злости, ворвался Лазарь в полицмейстерскую канцелярию. Шагал стремительно по коридорам, встречающимся служивым на приветствия едва отвечая.

– Стой, без доклада! – Кинулся его остановить жандарм Попов, но Лазарь даже не обернулся. – Злой, как черт, ну пусть там сами, – Попов прикрыл распахнутую Иваном в кабинет обер-полицмейстера дверь.

– Да уж лучше с этим Лазарем не связываться, хотя нет веселья большего, чем с ним после справного дела в кутеж пойти, но нет оказии страшнее, ежели дорогу ему в недобрый час перейти. – Задумчиво глядя на закрывшуюся дверь, ответил жандарму капитан Озерков, – я позже тогда, у меня не к спеху. – Явно передумал он соваться в кабинет к графу Габузову следом за Лазарем.

– А ежели не к спеху, то лучше б и вовсе обождать. Этот Иван Прокопыч, гляди, какой мрачный, что-то не сладилось, видать. Даром, что под особой опекой почитай самой государыни.

– Ну не стоит уж так преувеличивать, Порфирий Иванович, вовремя он вызвался своих сдавать, чтоб шкуру спасти, а теперь вона и грамота о неприкосновенности, и штат в распоряжение. А ведь вор, как он есть, – мрачно и с явной завистью в голосе пробурчал Озерков, обжог неприязненным взглядом начальственную дверь и вышел из приемной.

– Не нам судить, Константин Павлович, а пятьдесят с лишком голубчиков пойманы. Гонцы с докладами, поди, каждую неделю лошадей загоняют, торопясь в столицу. Вон в канцелярию нашу даже мебель новую справили, ценят, значит, – произнес в след капитану жандарм Попов и с благоговением погладил блестящую поверхность стола. Услышав, что Лазарь докладывает графу что-то на повышенных тонах, Порфирий Иванович явно в привычной манере кинулся под дверь и припал ухом.

– Где вы нашли этих ярмарочных шутов?! – Накинулся на обер-полицмейстера с порога Иван. – С ними не приказы государыни исполнять, с ними только в лес ходить, им больше медведи по сердцу.

– Тише, – цыкнул граф Габузов и в сторону кивнул. Только сейчас Иван заметил сидящего в кресле молодцеватого вида офицера, лицо которого ему показалось знакомым. – Вот, Александр Павлович, как раз наш лучший агент, о котором я вам и сказывал только что.

– Дерзок, – окинул тот Ваньку холодным взглядом.

– Это да, но полезен чрезвычайно, я ж вам как раз донесение отправлял, как он целый притон, почитай, один взял.

– Да хватит вам абы кого превозносить-то! Донесения эти, а тем паче изветы2*, я не читал, не по моей части. Я к вам приехал из Санкт-Петербурга, – с нажимом на каждой букве выделил он, – порядок, наконец, навести, а то развели здесь деревенщин неотесанных! Еще и назвали-то как, будто особа какая: известный доноситель! Но ничего, мои драгуны люди опытные, быстро со всякой швалью покончат, без ваших, прости Господи, доносителей. – С высокомерием во всем своем облике от взгляда до прямой осанки спины, он поднялся, опираясь на трость с золотым набалдашником, которую Иван только заметил, и, не удосужив присутствующих разъяснениями, кивнув графу, толкнул дверь для выхода.

– Ай-ай, – взвизгнул жандарм Попов по ту сторону, потирая ушибленный лоб.

– Балаган шутовской! – Александр Павлович обвел всех возмущенным взглядом, коротким жестом провел набалдашником трости от скулы к виску, где был виден едва заметный след от шрама, и вышел.

Лазарь вздрогнул, где-то он видел этот жест, но бурлящие в крови эмоции от проваленной операции, да и еще этот столичный индюк не давали собраться с мыслями.

– Павел Федорович, и как понимать? Что за павлин? – Округлил глаза Лазарь, едва Порфирий с покаянным видом закрыл дверь за неизвестным гостем.

– Тише, Иван, спесь-то сбей, чай не с халдеем из притона говоришь! – Не стал допускать панибратства граф Габузов, хотя, бывало, особливо после удачного дела, позволял себе и рюмку коньяка с Лазарем пригубить. Но сейчас праздновать явно было нечего. Он проверил, резко выглянув в приемную, что жандарм, получив урок, привычку с подслушиванием оставил, и, затворив дверь поплотнее, сел в свое рабочее кресло, жестом пригласив собеседника занять место напротив через стол. – Что с Голым?

– Плохо, ушел гад, пока я медведя усмирял, а эти, прости господи, солдаты, хуже девиц малолетних.

– Так, про медведя и девиц потом, сам разбирайся, людей выделили, воспитывай. А что Голый ушел – это никуда негодное известие, особенно сейчас, когда к нам этого Буракина прислали.

– Так что за птица?

– От генерал-полицмейстера приставлен явно с проверкой на нашу голову с депешей за подписью самого светлейшего князя Алексея Григ… А впрочем, не это важно.

– А что?

– Результат. Надо нос утереть этому столичному проверяющему, нос, который он везде теперь имеет право совать. Ты уж, Иван, дела свои того, придержи.

– Какие дела?

– Ты дуру-то не крути, чай не слепой, все знаю, а о чем не знаю – догадываюсь. А только не сносить тебе головы, а мне места не удержать, коли этот Буракин чего разведает.

– Нечего ему разведывать, – упрямо стоял на своем Лазарь. – Буракин, Буракин, фамилия какая-то знакомая. Точно дела мы с ним ранее какие-то делали.

– Вот это уж вряд ли. Он сын князя Буракина. У того сын с год тому сгинул на Кавказе от пули черкесского разбойника, потому этот Александр Павлович признан уж в предсмертный час, но состояние имеет и чины, и на особом счету, и связи у него, – он закатил глаза куда-то в верхнюю часть стены с портретами царских особ.

– Буракин Александр Павлович, – задумчиво повторил Лазарь.

– Да хватит уже! Не о том ты думаешь! Лучше смекай скорее, как дело с Голым исправлять, ежели сдадим этого кровопийцу твоего с подельниками, никто нам не указ. Понял?

– Да, – Иван согласно кивнул.

– А коли так, то свободен.

Иван не стал задерживаться, князь не шел у него из головы, он пытался понять, в чем причина тревоги, поселившейся в груди, едва он встретился взглядом с этим столичным франтом с тростью. Торопливо сбегая по лестнице со второго этажа от кабинета графа Габузова вниз, он свободным от повязки глазом увидел сквозь окно, как Буракин усаживается в карету и то, каким жестом он перехватил трость в его руке, обожгло память Ивана нежданным воспоминанием.

А у крыльца, словно в довес неприятному озарению, мелькнувшему в голове, два солдата, примостившись на лавке, увлеченно перекидывались в картишки. Игра в штосс или фараон, выигрыш в которой зависел лишь от случайности – напомнила Лазарю те беззаботные воровские деньки, когда он с превеликим удовольствием просиживал за карточными столами дни и ночи. И следом уколом по сердцу поднялся в памяти тот момент, когда сам черт его от этого занятия в раз отвадил.

9 годами ранее

Трактир был не похож на череду, в которых приходилось бывать Ивану, привыкшему к скитаниям по разным постоялым дворам. Уроки Голого он усвоил четко, подолгу нигде не задерживался, ни к кому не привязывался, от того и пойман ни разу не был. Азы воровской профессии, открытые ему Василием, были лишь началом того большого пути по освоению мастерства, который за три года в одиночку постиг Иван.