Все в его поцелуе

Скорее всего, и Саутертон, и мисс Парр спали. Он и сам хотел бы лечь. Он вспомнил о Рии. Интересно, как она любит спать? На спине? Свернувшись калачиком? Какой у нее сон: безмятежный? Беспокойный? Видит ли она сны? Черно-белые или цветные? Сейчас глубина и безмятежность ее сна зависела от того, какие сведения она получила от мистера Литтона.

Уэсту придется сообщить ей вести, которые Рии нелегко будет пережить, и едва ли она будет ему за них благодарна.

Стараясь не думать о последствиях своего разговора с Рией, он зашел в коттедж и стал ждать, пока его присутствие не обнаружат. Дожидаться он решил на кушетке в холле. Кушетка куда удобнее седла, которое последнее время стало ему домом.

Саут шел по лестнице почти неслышно, но лишь почти.

Уэст слышал, как друг его пытался каждый свой шаг соотнести с тем гулом, что вызывал ветер, терзавший маленький домик.

– Ты с тем же успехом мог объявить о своем появлении громким криком с верхней мачты, – сухо заметил Уэст, – Земля! Отдать швартовы! Или что там у вас, моряков, принято кричать.

Саут замер, не успев опустить ногу:

– Черт, Уэст! Я мог бы тебя пристрелить.

Уэст смотрел на пистолет в руке Саута без особого волнения:

– Только не с твоим прицелом.

– Если ты пытаешься шутить, прошу тебя, не мучай себя так.

Уэст пожал плечами. Жест не слишком грациозный, если принять во внимание, что он еще лежал на кушетке. Он медленно приподнялся, сладко потянувшись. Саут между тем продолжал спускаться по лестнице. Уэст протянул руку к масляной лампе, стоявшей на столе рядом с кушеткой, и подкрутил фитиль.

– Извини, что разбудил. Я совсем не хотел. Думал тихонько зайти и поспать до рассвета хоть пару часов. – Изначально у Уэста созрел другой план, но стоило ему протянуть ноги, как второй план представился ему более предпочтительным.

– Ты скакал сюда без остановки?

– Я приехал прямо из Лондона.

Саут удивленно приподнял брови, провел рукой по волосам и с трудом подавил широкий зевок.

– Надо полагать, ты здесь не для того, чтобы проверить, в сохранности ли твоя собственность.

– Нет. Я мог бы и позже сюда приехать. Ты был в поместье?

– Вчера утром проезжал мимо. Как мне кажется, там сейчас живет твой брат.

Уэст кивнул.

– Если ты больше не намерен меня убивать, ты мог бы опустить пистолет.

Саут посмотрел на свою руку, в которой держал пистолет, действительно направленный на Уэста. Усмехнувшись, но без чувства вины, Саут положил оружие на стол рядом с лампой и пододвинул к себе табурет.

– Ты из-за Элизабет? – спросил он.

Уэст покачал головой:

– Нет, она в Лондоне с Нортом. Я еще их не видел, но полковник говорит, они до неприличия счастливы.

– Вот и славно.

– Да, возможно.

– Зачем ты приехал, Уэст? Если не для того, чтобы оттяпать у брата весь Уэстфал-Эстейт, тогда зачем же?

Уэст кивнул в сторону саквояжа, стоявшего у стены:

– Там объяснение. Я наткнулся на кое-что, выполняя одну работенку, что подкинул мне полковник. Когда я показал ему то, что нашел, он отправил меня к тебе. – Уэст понимал, что не лжет, но и правдой свои слова он тоже назвать не мог.

Саут видел рулоны в раскрытом саквояже.

– Что ты привез? Карты? – Он беспокойно заерзал на табурете.

– Нет. Ты сам должен посмотреть. – Саут уже стал подниматься, но Уэст остановил, его, положив ладонь на его руку. – Сиди, я сам принесу. – Он встал и пошел к саквояжу. – Мисс Парр спит?

– Если мы ее не разбудили. – Саут слишком поздно сообразил, что Уэст не мог знать имя женщины, делившей с ним кров. – О ней тебе полковник сказал, или я совершил какой-то промах?

– Полковник. И весьма неохотно, уверяю тебя. Я ни за что бы не догадался. Ты хороший конспиратор, Саут. – Уэст наклонился, взял оба цилиндра и принес их Сауту. – Я не знаю, как это понять. Полковник подумал, что ты сможешь. – Он положил один из цилиндров в раскрытую ладонь Саута, но не торопился убирать свою руку. Вначале он взглянул в сторону лестницы, потом другу в глаза. – Я думаю, что, может, оно и к лучшему, что ты меня услышал. Утром все стало бы труднее.

– Из-за присутствия мисс Парр, ты хочешь сказать.

Уэст кивнул. Он смотрел, как Саут снимает тесьму с холста и кладет его к себе на колени. Когда он стал разворачивать картину, Уэст отошел на пару шагов назад, словно хотел, чтобы друг побыл наедине с картиной.

– Господи, – пробормотал Саут то ли как ругательство, то ли как молитву. Он смотрел на холст не мигая несколько секунд, после чего тихо выругался и стряхнул картину с колен.

Уэст подхватил про изведение искусства и быстро его свернул.

– Ты хочешь увидеть вторую?

– А я должен?

Уэст не мог скрыть озабоченности.

– Картина с головой быка более гротескная, чем та, что ты только что увидел, Саут.

И все же Саутертон не имел права задавать последний вопрос. Решение он должен принимать сам, не дожидаясь, пока за него его примет Уэст.

Саут протянул руку:

– Давай.

Уэст колебался. Друг его побледнел: чувства к мисс Парр останавливали его.

– Все в порядке, – наконец проговорил Саут. – Я хочу посмотреть.

Уэст вложил свернутый холст в протянутую руку друга. На сей раз он на друга не смотрел.

Саутертон развернул картину и чуть более внимательно, чем просто мельком, посмотрел на нее.

– Где ты их раздобыл?

– Украл.

– Ты можешь сказать точнее?

Сейчас Уэст лгал, потому что хотел. Ни к чему Саутертону знать имя собственника.

– Могу лишь сказать, что я украл картины у одного посла.

– Маловероятно, что о пропаже будет заявлено.

– Вот и я о том же подумал. – Уэст прислонил картины к стене. Решая, что делать дальше, он почесал затылок по давней привычке. – Ты не поверишь, Саут, но то, что я раскрыл, имеет определенное отношение к епископам.

Саут вскинул голову:

– К епископам? Ты имеешь в виду «Орден епископов»?

– Именно.

Саут покачал головой, взглянув на картины:

– Но не к тем мальчишкам из Хэмбрик-Холла.

– Нет. По крайней мере, я надеюсь, что концы не теряются в школе. Люди, замешанные в этом, уже далеко не мальчики, а взрослые мужчины. – Голос его чуть сорвался.

Саут коротко кивнул.

– Что требуется от меня?

Рия сидела в своем любимом кресле в углу комнаты, свернувшись калачиком, в просторной ночной рубашке. Книга у нее на коленях закрылась, но она успела перечесть ее не один раз. Она даже выучила наизусть некоторые стихи. Закрыв глаза и откинув голову на спинку, она воспроизвела в памяти строчки из «Лилии».

У кудрявой овечки – угрозой рога,Шип у розы защитою служит.Только лилия вся для любви отданаИ ни рог, и ни шип ей не нужен,Чтоб в восторге любви на алтарь принестиНежной плоти лилейную свежесть.

Нет, подумала Рия, ей не сравниться ни с лилией, ни даже со скромницей розой. Скорее уж нескромница, если говорить честно. Но абсолютно честной даже с собой ей быть не хотелось. В последнее время она стала приходить к выводу, что добродетель вообще боится честности, особенно перед собой. Гораздо лучше добродетели подходит уклончивость и софистика.

«Только лилия вся для любви отдана…» Почему эта строка приходит на ум? Она что, влюбилась? И вообще, что такое любовь? Скорее всего – состояние, характерное исключительно для безумных поэтов и совсем юных девиц. Несомненно, Джейн Петти считала себя влюбленной. Должно быть, ее настолько захватил тот самый восторг, настолько дезориентировали те возможности, которые якобы открывало для нее будущее, что она смогла поверить в осуществление своей мечты. Как же, наверное, тяжело той, чьи мечты рушатся как карточный домик, особенно когда мечты разбивает мужчина, которого безумие чувства поставило в центр вселенной! Именно такое разочарование выпало на долю Джейн.

Рия чувствовала, как в горле рождается болезненный спазм – ощущение, которое с недавних пор стало для нее привычным. Слезы заволокли глаза. Рия уже научилась справляться с подобными приступами слабости. Она принялась моргать, прогоняя туман. Справившись со слезами, она подняла голову и прислонила лоб к стеклу. За окном стоял серый зимний день. Небо заволокли тучи, а у солнца едва хватало сил и желания хоть местами пробивать лучами густую серую пелену.

Скоро встанут девочки. Из коридора уже доносились обычные утренние звуки – работали горничные. В кухне уже варится в котле овсянка, а мисс Тейлор и Вебстер уже возвращаются с утренней прогулки – необходимой замены утренней зарядке. Миссис Абергаст терпеть не могла как утренние прогулки, так и овсянку, поэтому старалась не вставать с постели до последнего. Жесткий распорядок дня помогал Рии. Она знала, чего ждать через час, через два, через день и через неделю. Ее устраивало ощущение щепки, которую несет в общем потоке. Не стоило задумываться о глобальных вопросах. Сейчас, например, имело смысл думать лишь о том, что надеть, а затем целиком сосредоточиться на расчесывании волос.

Она искала средство от бессонницы и решила, что скука – лучшее лекарство.

В смежной гостиной послышался негромкий стук, и Рия встревоженно вскинула голову. За стуком последовал другой – тихое ругательство. За ним серия мелких шумов – очевидно, кто-то пытался восстановить поломку, отчего и возник звук номер один. Рия вскочила с места и широко распахнула дверь.

Уэст не поднял головы – он продолжал тереть бедро, очевидно, пострадавшее от острого угла стола.

– Стол здесь в прошлый раз не стоял, – вместо приветствия сообщил он. – Вы передвинули мебель.

– Надеюсь, ваша светлость не пытается обвинить меня в том, что я устроила ему засаду. – Рия чуть улыбнулась. – К тому же сейчас уже день.

Уэст поднял наконец голову:

– Верно.

Улыбка сползла с лица Рии, но не его нахальная улыбочка тому причиной, а все в нем, помимо той самой улыбки. Она шагнула ему навстречу, но Уэст остановил ее жестом.

– Не приближайтесь ради вашего же блага. Я не в лучшей форме.

Рия окинула его взглядом с головы до ног, затем в обратном направлении. Она прикусила губу, чтобы не сказать невзначай лишнего. Не в лучшей форме – весьма мягко сказано. Лицо его покрывала копоть, размытая отчасти потом, что делало его почти неузнаваемым. Черты лица заострились, глаза выдавали крайнюю усталость. От него несло копотью, прядь, упавшая на лоб, склеилась и обгорела. Бежевые бриджи тоже покрывали пятна сажи, копоть въелась в сапоги. Рия подозревала, что под плащом он тоже весь в саже. Единственная непострадавшая деталь его туалета – шляпа-бобрик.

Из всех вопросов, что разом возникли у нее в голове, Рия озвучила лишь один:

– Что я могу для вас сделать?

– Помогите мне снять плащ и найдите какую-нибудь тряпку, чтобы стул застелить, – я хочу сесть.

Можно представить, насколько он устал, если попросил Рию помочь ему снять плащ.

Рия с готовностью выполнила его просьбу и повесила плащ на спинку кресла-качалки. Уэст не глядя швырнул шляпу на стол, блаженно потянулся и размял шею. Рия побежала в смежную спальню за простыней, чтобы накрыть кресло, – не потому, что действительно боялась, как бы он не испачкал мебель, но потому, что знала: он не сядет в непокрытое кресло.

Уэст опустился в кресло, как только Рия накрыла его простыней. Уэст словно растаял – если минуту назад он чувствовал себя в напряжении, то теперь последние силы его оставили. Безвольно опустив руки и вытянув ноги перед собой, он откинул голову и закрыл глаза.

Он очень долго не шевелился, и Рия подумала, что он уснул. Она уже хотела потихоньку встать и уйти, чтобы ему не мешать, как вдруг он крепко сжал ей запястье.

– Нет, – попросил Уэст. – Посидите со мной еще.

Рия послушно села. Она не понимала, откуда вдруг в ней возникло желание плакать. Она смотрела на его руку, на почерневшие от сажи костяшки пальцев, на черные, в копоти ладони, но чувствовала лишь нежность его прикосновения. Она заморгала, прогоняя слезы.

– Что вы делаете? – спросил он. Она не заметила, что он на нее смотрит. – Вы заставляете меня за вас бояться.

– В самом деле? Заверяю вас, я не хотела. – Рия обнаружила, что ей трудно сдерживать дрожь в голосе. – Вы на грани изнеможения, и все же вы здесь. Я не знаю, что за беда с вами случил ась, но сдается мне, вам повезло остаться в живых. И вы нашли в себе силы приехать сюда. Я за вас боюсь, что вполне естественно. В вашей голове столько же здравого смысла, сколько мозгов в стручке фасоли.

Ему не пришлось ее долго упрашивать, она сама прыгнула ему на колени. Белая ночная рубашка Рии тут же стала серой, но она не обращала внимания. «Нет, – напомнила она себе, – ты не лилия, ты нескромная роза».

Она поцеловала его с такой жадной страстью, словно в поцелуе состоял весь смысл ее жизни. Сжав ладонями его лицо, она принялась покрывать поцелуями его щеки, веки, уголки рта, виски, скулы. Но ей все казалось мало. Прижав его губы к своим, она поцеловала его еще сильнее, еще глубже, еще отчаяннее, чем в первый раз. Она чувствовала, как налилась ее грудь, когда он обнял ее и прижал к себе. Шерстяной сюртук его сильно «кусался», пуговицы впивались в тело. Тепло ее тела грозило превратиться в жар.

Он погрузил пальцы в ее распущенные волосы и почувствовал себя так приятно, как в жаркий день, когда опускал руки в чистые воды быстрого ручейка. Он целовал ее жадно, истосковавшись по ее вкусу, запаху, который проникал в него, изгоняя стылый запах дыма. От нее знакомо пахло лавандой и мятой. Он ощущал себя скорее в ее объятиях, хотя она находилась в его объятиях. Если он думал утешить ее, прижимая ближе к себе, то не вполне понимал, что происходит. Теперь он знал, что только она обладала властью утолить его печали и только ее сердце способно укрыть его от невзгод.

Открытая им истина наполнила его собой, она разрасталась в нем, переливалась через край.

Почувствовав перемену в нем, Рия оторвалась от его губ и зарылась лицом в продымленные складки шейного платка Уэста; Она вцепилась в него так, словно боялась, ослабив захват, упустить его навсегда. Так продолжалось несколько долгих секунд. Когда дыхание ее чуть успокоилось, она подняла лицо:

– Надеюсь, вы пришли не затем, чтобы принести извинения.

Уэст с некоторым недоумением обнаружил, что чувству юмора в его душе пока хватало места.

– А я надеюсь, вы не попросите у меня салфетку. Вам понадобится не одна, чтобы стереть с лица копоть.

Рия прикоснулась к своим щекам, затем посмотрела на почерневшие кончики пальцев.

– И здесь тоже. – Уэст прикоснулся к ее губам и показал ей палец как свидетельство. – Вы вся в саже, почище трубочиста.

Она приподняла бровь, выразительно напомнив ему, кто виноват. Но она не могла долго смотреть на него с укоризной. Рия встала и протянула ему руку:

– Пойдем. Я знаю, что сейчас нужно.

Еще пару минут назад он мог бы дать честное слово, что на ноги подняться не сможет, но то ли улыбка Рии, манившая его, как песнь сирены, то ли силы еще остались в нем самом, но подняться ему не составило труда.

Рия привела его в спальню и закрыла дверь. Ни слова не говоря, она помогла ему снять сюртук, рубашку, подвела к кровати, усадила и принялась стаскивать с него сапоги. Чем больше она его касалась, тем грязнее становилась, но ей было все равно.

Уэст опрокинулся на кровать, голый, если не считать кальсон, и уже лежа смотрел, как она, без колебаний избавившись от рубашки, забралась к нему в постель. Белой грудью с розоватыми сосками она, подвинувшись ближе, прикоснулась к его груди, словно приглашая его к любовной игре. Он поднял руки, показав ей черные, в саже, ладони.

– Я испачкаю вашу кожу, если буду вас касаться.

Она молча взяла его за запястья и поднесла его ладони к своей груди. Ладони его, как он и предупреждал, оставили следы сажи. Рия подняла глаза и с полной серьезностью проговорила:

– Ваши отпечатки меня украсят. Сделают меня красивой. Везде, где вы прикоснетесь ко мне.

Уэст мог ответить, что она и так красива, но не стал тратить слов, а просто перевернулся на бок и прижал ее к себе, оставив отметины на ее теле вначале руками, потом губами.

Он приподнял прядь на виске и погрузил пальцы в светлый шелк. Губами он отыскал ямку, где бился пульс, и поцеловал ее, потом кожу, теплую, безупречно гладкую, потом ее лоб, угол глаза. Поймав мочку уха зубами, он чуть потянул, затем коснулся губами того же места. Лизнув место укуса языком, он почувствовал, как участился ее пульс, как перехватило у нее дыхание.

Он улыбнулся и поцеловал ее в шею. За ухом, на шее, он чуть оттянул кожу и втянул ее в себя. След, что он оставил там, отличался от тех отпечатков, что оставили его пальцы у нее на груди, но и он стал как печать, наглядное свидетельство того, кому она принадлежит. Он поцеловал первую свою печать, затем принялся делать другую.

Она металась под ним, и ее желания, понятные без слов, подтверждались ее нетерпением, но он не желал торопиться. Уж здесь вести будет он. Сейчас она не способна оценить его неспешность, но зато потом она изменит свое мнение.

– Ты забавляешься. – Собственный голос звучал для Рии чужим и напоминал хриплый густой шепот.

– М-м-м… – промычал Уэст и прижался губами к ее рту, давая ей возможность ощущать его теплое и душистое дыхание. – Как всегда.

Поцелуй его длился долго, и она замерла, несмотря на то, что он касался ее лишь губами. Уэст ласкал ее рот так, как хотел, – ее чуть припухшую нижнюю губу, обратную сторону губ, язык, ласкал до тех пор, пока он не стал жарким и влажным.

Она схватила его за шею, когда он попытался отстраниться, и прижала к себе. Но он убрал ее руки, запечатлев по поцелую на каждой из ее ладоней. Когда он склонился над ней, ей ничего не оставалось, как изо всех сил схватиться за простыню.

Он опять коснулся губами ямочки у горла, провел влажную дорожку к ее груди. Сердце ее забилось часто и сильно, и он чувствовал его биение тубами, поцеловав там, затем стал целовать ее грудь. Взяв губами сосок, он втянул его в себя, касаясь языком и катая его между губами.

Ладонь его легла на ее бедро, не давая ей подниматься, изгибаясь дугой.

– Тсс, – прошептал он, чтобы ее успокоить. – Ты со мной. Ты всегда будешь со мной.

Он видел, как губы ее разомкнулись, словно она хотела что-то сказать, но она лишь покачала головой. Зрачки ее потемнели, и в них стоял вопрос. Он подумал, что знает, о чем она хочет спросить, хотя о том, какой вопрос может задать Рия, не мог знать наверняка ни один мужчина.

– Когда ты снова дойдешь до предела, – промолвил он, – я дам тебе упасть. И тогда я тебя подхвачу.

Она кивнула, но не потому, что поняла его, а потому, как ему казалось, что доверяла. И от беспредельности того, что она могла позволить ему с ней сделать, у него защемило сердце и перехватило дыхание.

Она спасала его от его самого. Если и оставались у него сомнения, то они исчезли, когда пальцы ее погрузились в темно-рыжую копну его волос, и она тихонько потянула его на себя. Ее чутье, то самое, что связывало ее с ним и позволяло читать в его душе, предопределило его, на тот момент еще неокончательное, решение. Нельзя сказать, что он не желал ее, он просто не хотел ее желать. Он спрашивал себя, чувствует ли она тонкое различие его желаний, если он сам с трудом его осознавал.

Он почувствовал, как она потянула его вновь, и увидел, что уголки ее губ чуть приподнялись в застенчивой улыбке. Она не кокетничала с ним, не манила, как сирена. Ее абсолютная честность делала ее ранимой, но тем самым она ставила их двоих в равноправное положение.

– Колдунья, – произнес он и взял губами второй ее сосок. Уэст радовался, что стоял день и солнечный свет, проникая сквозь щели ставень, играл на роскошном теле Рии. Он провел ладонью по ее бедру, чуть захватывая ягодицы. Она снова зашевелилась. Рука его скользнула вверх, к ее талии, большой палец прошел по нижней части ее живота, чуть нажимая там, где под кожей ощущались сокращения мышц.

Словно созданное для его рук, тело Рии восхищало его, поддаваясь медленному изучению ими изгиба плеча, предплечья, ямочки локтевого сгиба руки. Груди ее, тугие и полные, переливались через его ладони, кожа ее порозовела и приобрела цвет спелого персика.

Ладони его скользнули по внутренней поверхности бедер, с обратной стороны колен. Давление его пальцев, легкое, но настойчивое, побудило ее раздвинуть бедра. Он скользнул вниз, лаская ее уже не руками, а ртом.

Уэст скинул кальсоны и, приподняв ее колени, склонился между ними. Он не просил ее закидывать ноги ему на плечи – она сделала все сама.

Он почувствовал, как она вздрогнула при первом прикосновении его губ, как вздрогнула вновь, когда к губам присоединился язык. Лоно ее, горячее и влажное, ясно говорило о ее желании. Язык его довершал процесс.

Вокруг них кипела жизнь – школа проснулась, студентки спускались в столовую, учителя, как всегда, шикали на них, призывая к тишине. Домоправительница ругала одну из горничных, слышалась уверенная поступь преподавательниц и, в довершение, громкий стук в комнату Рии и озабоченный голос мисс Тейлор, справлявшейся о ее здоровье.

Рия не слышала ничего – лишь звук собственного дыхания и гул в ушах, словно шум моря вдали. Уэст слышал все, но как-то отстраненно, ибо в фокусе его внимания находилась лишь Рия. Все, что творилось за дверью, могло с тем же успехом происходить в другом графстве.

Уэст поднял голову. По тому, как она быстро хватала ртом воздух, по напряжению в ее теле, по прогнутой спине, по тому, как раскрылись ее нежные губы, он понял, что она готова. Он приподнялся, чуть повернув плечо, давая упасть ее ноге, и сжал в ладони ее ягодицу. Она помогла ему, приподнимая бедра, но глаза ее оставались открытыми, она смотрела ему прямо в глаза.

Тело ее готово, чтобы принять его. Уэст нащупал ее руку и поднял ее так, чтобы она могла коснуться его члена в положении эрекции.

– Смотри, – показал он ей. – Смотри, что мы сделаем вместе.

Глава 10

Рия в точности исполнила его инструкции. Она смотрела, как он вошел в нее, и видела, как сжались ее бедра, принимая его. И потом она закрыла глаза. Она не могла справиться с собой. На мгновение ей показалось, что она не вынесет той открытости, которая необходима, чтобы дать ему войти. Руки ее взлетели вверх, легли на его предплечья и сильно сжали. Она прикусила губу, чтобы не опозорить себя постыдной просьбой отпустить ее на все четыре стороны.

– Рия? Посмотри на меня.

Ресницы ее вспорхнули. Он вошел в нее так глубоко, как только может мужчина войти в женщину. До самой рукояти, подумала она. Теперь боль прошла. Она даже не могла назвать то, что почувствовала, болью. Присутствовало чувство дискомфорта, но вместе с тем и довольно приятное ощущение, которое появляется, когда массируешь больное место.

– Я могу остановиться сейчас, – известил он. – Но только сейчас.

Голос его, ровный и какой-то глуховатый, шел из горла, как мед по песку. Звук его заставил мурашками покрыться кожу и приподнял волоски на затылке.

– Я знаю, чего я хочу, – проговорила она еле слышно. – И я хочу не этого.

Бедра его дернулись в ответ, он вышел из нее и, приподнявшись на локтях, удерживая на них свой вес, на сей раз медленнее, стараясь сдерживаться, снова вошел в нее, постепенно приучая ее к тому ритму, который мог доставить удовольствие им обоим.

Она туго обхватила его там. Она поднималась и падала, дыша часто и мелко. Он хорошо подготовил ее к тому, чтобы принять его. Теперь она понимала его тактику.

Рия потянулась к нему, обняла его, ощущая под пальцами те бледные рубцы, что остались на его теле с детства. Она почувствовала, как он замер, застыл на мгновение, но, тряхнув головой, вдруг признал за ней, единственной из женщин, право касаться их. Кончиками ногтей она провела две тонкие полоски от копчика к затылку, затем снова вниз. Дрожь, пробежавшая по его телу, стала и ее дрожью тоже, и, когда она почувствовала, что оказалась на пороге еще совсем ей незнакомого такого рода удовольствия, он сдержал слово.

Словно столкнув ее с головокружительной высоты и заставив почувствовать свободный счастливый полет, он поймал ее в свои объятия в тот самый миг, когда она, казалось, могла разбиться.

Уэст продолжал ритмичные движения еще около минуты, толчки его стали резкими и частыми. И тогда, в момент разрядки, остатки его решимости подверглись последнему испытанию. Он успел выйти из нее и излил свое семя на ее бедро, плоский ее живот и, наконец, на простыню.

– Чтобы не рожать бастардов, – прошептал он.

Рия кивнула. Она еще не могла говорить, даже если бы захотела. Она тихо-тихо лежала несколько долгих минут. Его семя высыхало у нее на коже. Она думала о последней отметине, оставленной им на ее теле, и хотела, чтобы его метка сделала бы ее красивой.

– Ты ведь понимаешь, не так ли? – Уэст повернулся на бок и приподнялся на локте. Он положил руку к ней на плечо. – Рия?