- -
- 100%
- +
– Вот вы, Матвей Филиппович, почти всю жизнь просидели на заседаниях и совещаниях, вы, врачеватель человеческих душ. А Васин все лучшие годы в кабинах самолетов провёл, хорошее дело делал. И хорошо делал. И до сих пор делает. Так за что же его, отличника Аэрофлота, с доски почёта снимать? Люди-то вас поймут? Вы-то, как замполит, должны критически мыслить? И, кстати, защищать своих людей.
– Что касается экипажа, то это, прежде всего, ваши люди, Владислав Дмитриевич. И вели они себя не лучшим образом. И, судя по всему, здорово слетались, – добавил с заметным ехидством.
Шахов несколько мгновений удивленно и даже как-то растерянно смотрел на Агеева, словно не узнавая, потом усмехнулся и, отвернувшись к окну, тихо произнёс:
– И откуда только в последние годы в авиации столько посторонних людей взялось?
Агеев, побледнев, встал и вышел из кабинета. За ним, укоризненно покачав головой, старческой шаркающей походкой последовал Шилов. Заболотный тоже направился к двери, но остановился:
– Вы, Владислав Дмитриевич, кажется, сказали сегодня много лишнего.
– Сказал то, что думаю. А вот вы, Заболотный, к сожалению, не сказали своего командирского слова. И решение ваше отстранить от полётов экипаж – ошибочное. Для лётчика нет больнее наказания. Вы это учли? Ведь с людьми нам работать, а не этому инспектору. Послушайте меня, Заболотный: я старше вас и имею право сказать, что одними жёсткими приёмами вы у лётчиков никогда, я подчёркиваю, никогда авторитета не заработаете. А ведь мечтаете об этом. А командир, не пользующийся у подчинённых авторитетом и уважением – для них не командир. Вы должны это понимать, если желаете плодотворно работать на своей должности.
– А вы должны понять, Владислав Дмитриевич, что сейчас, в эпоху перестройки, требования к лётчикам неизмеримо возросли, – после некоторого раздумья ответил зам. по лётной. – А ваша точка зрения основана на старых представлениях и требованиях, зачастую панибратских.
«Эко его в академии вымуштровали, – подумал Шахов. – Ещё ничего полезного для предприятия не сделал, а демагогии уже научился. И ниже пояса норовит ударить. Но, похоже, он законченный дуб. Такие не исправимы. С этим надо или смириться, или выгонять, или самому уходить»
– Мои требования не на панибратстве основаны, а на уважении к людям и их работе, – возразил он. – А право наказывать людей, как и требовать с них, надо заслужить. Да, Заболотный, заслужить! Ты же на своей должности пока себя ничем не проявил. И ещё: требования, как и наказания, должны быть разумными. Когда ты, будучи командиром Ан-24, выкатился в Сургуте, я отстаивал тебя перед инспекцией, помнишь? А почему? Может, ты мне нравился больше других? Нет. Просто нельзя человека наказывать за недостаток опыта. И только поэтому тебе не отрезали талон нарушений. Да ты там ничего и не нарушал. Но ведь по нашим порядкам отрезали бы тебе талон и не поморщились.
Шахов перешёл со своим начальством на «ты». Он мог себе это позволить наедине, ибо когда-то Заболотный начинал работать в этом же отряде вторым пилотом, когда он, Шахов, был уже заместителем командира отряда.
А Заболотный некоторое время стоял у двери кабинета командира отряда и чувствовал себя провинившимся вторым пилотом. Да когда-то он тут начинал летать. Потом его долго и мучительно вводили командиром. Дело шло тяжело. Ему давали дополнительные тренировки и всё-таки довели до нужной кондиции. Посадили на всякий случай к нему опытного второго пилота, опытного штурмана и механика, наказали: с командира глаз не спускать. Но всё равно леталось ему трудно и после инцидента в Сургуте он попросился в академию. Ни командир эскадрильи, ни Шахов, ставший командиром отряда, не возражали. А кому нужны такие лётчики? Спустя пять лет, когда про него уже начали забывать, он вернулся и был назначен на должность… заместителя Боброва по лётной службе.
– Слышал? – прибежал его бывший командир эскадрильи к Шахову. – Болото теперь наш начальник. И чего ты тогда в Сургуте ему талон не отх ..л?
На груди Заболотного красовался академический значок. И… больше ничего. Летать он, за пять лет сидения за партой совсем разучился. У летчиков отвисала челюсть, когда они узнавали, кто ими будет командовать. Воистину, неисповедимы деяния твои, господи!
И новоиспечённое начальство, получив от проверяющего его инспектора тройку по технике пилотирования в аэродромных условиях, приступило к работе без права… самостоятельных полетов. Для восстановления лётных навыков ему назначили дополнительную тренировку. С тройками по технике пилотирования в воздух лётчиков не выпускали и, слава богу, не выпускают сейчас.
Постояв молча у порога, Заболотный шагнул за дверь, так и не решившись больше возражать Шахову. Но прежде, чем закрыть дверь, проговорил, словно извиняясь:
– У вас теперь будут неприятности, Владислав Дмитриевич, даже если бы мы этого и не хотели.
Оставшись один, Шахов извлёк из ящика стола нераспечатанную пачку сигарет, ждавшую своего часа. Он бросил курить с Нового года, но вот в такие моменты не выдерживал. Дым сигареты показался отвратительным. Он огляделся, куда бы её выбросить и, не найдя пепельницы, швырнул окурок в открытую форточку, воровато посмотрев, нет ли кого внизу.
С трудом досталось ему спокойствие в коротком разговоре с заместителем Боброва. Дожился, Шахов, долетался. Его, тридцать четыре года отдавшего небу, не имевшему по своей вине ни единого лётного происшествия, 25 лег проработавшего на беспокойных командных должностях, поучает какой-то мальчишка, выскочка, который случайно, благодаря модному ныне академическому образованию, выдвинулся в большое начальство. Ни личного опыта у него нет, ни своей методики обучения. Да и откуда этому взяться, если он за 15 лет пребывания в отряде налетал чуть больше 3000 часов. А его сверстники налегали уже в три раза больше.
В их молодые годы от лётчиков требовалось одно: грамотно и безаварийно летать. То есть, давать молоко, если ты назвался коровой по меткому выражению командира эскадрильи Нурислама Бека. А для этого не обязательно заканчивать академии. Это нынче стало модным иметь всякие высшие образования. Вот у него десятка два лётчиков с высшим образованием, в основном заочным. И что же? Ни одного, пожалуй, он не поставил бы руководить коллективом. Много больше, чем значок образования па груди, надо иметь, чтобы разумно и грамотно работать с людьми, распоряжаться их нервами, временем, здоровьем и судьбами. А ещё необходимо чувство такта и справедливости. Всего этого не хватает Заболотному. Как-то водитель трапа, на которого накричал за минутную задержку Заболотный, спросил его:
– Летать вас в академиях не учат, до того учёны. Так чему ж вас там пять лет учат? А если бы на моём месте был Бобров? На него так бы накричали?
С приходом Заболотного в лётной службе началось много формальных нововведений. Слабо разбираясь в психологических аспектах лётной деятельности, имея отнюдь не лучшую технику пилотирования одного мало-мальски освоенного типа самолёта и, замечая, что не пользуется авторитетом у лётчиков, он очень болезненно относился к советам более опытных командиров подразделений, считая, что этим самым принижается его высокая должность. Зато он стал отменной «кабинетной крысой». Надоедал подразделениям частыми проверками документации, требовал гору всяких отчётов и анализов. А когда в силу причин ему что-то не предоставляли вовремя, он доводил людей до белого каления. Не раз многие, не выдерживая, писали рапорта и шли к Боброву с просьбой освободить их от занимаемой должности. Но Бобров, дипломат и умница, всегда умудрялся их отговорить. В работу Заболотного он не особенно вникал, хватало хозяйственных проблем. А ещё потому, что всецело доверял опытным командирам отрядов и эскадрилий, где варилась вся «каша» летной деятельности объединённого отряда. Он бы убрал из штатного кадрового расписания эту должность, по это прерогатива управления. А с управлением ссориться он не хотел.
За три года своей деятельности на этой должности Заболотный оброс выговорами, замечаниями и порицаниями, как бродячий пёс блохами, ибо в большом и сложном его хозяйстве каждый месяц, а иногда и еженедельно, случались какие-нибудь происшествия: поломки самолётов или вертолётов, аварии и просто предпосылки к происшествиям. А если таковых некоторое время не происходило, то что-то происходило с его людьми, начиная с попаданий в вытрезвитель и кончая чрезвычайными происшествиями. Бесконечные разборы всех этих событий отнимали много времени, и летать было некогда. А когда и садился в кабину, то только в качестве проверяющего. Ведь формальную ответственность нёс за все события он, начальник службы. И формально получал взыскания.
Конечно, все эти происшествия случились бы, если бы не существовало ни самого Заболотного ни его должности. Да и должность эта по большому счёту была не нужна. Ведь есть же командиры отрядов и эскадрилий и их заместители. Есть пилоты-инструкторы и командиры звеньев. Это более, чем достаточно. И без него много промежуточных звеньев, которые приводят к неразберихе, формализму и распылению ответственности.
Шахов в раздумье остановился у окна и посмотрел вниз. Там, у подъезда здания, садился в свою белую «Волгу» Бобров. Около него суетливо вертелся маленький, не внушающий доверия его заместитель по наземным службам. Ходили слухи, что человечек этот не чист на руку. Доподлинно известно, что у него есть такая же «Волга», шикарная квартира и не менее шикарная дача. Хорошо живётся маленькому человечку, хотя зарплата его намного меньше зарплаты Шахова. Тут же крутился и начальник автогаражей – тоже тёмная личность. У этого машины нет, да и зачем она ему, если он забыл, что служебная машина, ему не положенная, принадлежит государству. Как и многое другое. А вот начальник АТБ Дрыгало не имеет машины, летняя дачка его слеплена из каких-то дощечек. А ведь зарплата у него тоже больше, чем у этих товарищей.
А на оперативках как раз чаще всего и возникает вопрос о непрекращающемся воровстве именно в этих службах. Чудесным образом исчезают аккумуляторы, всевозможные дефицитные детали, строительные материалы и бензин. В последнее время с набором оборотов перестройки такое возникает всё чаще. И Шахову иногда начинает казаться, что перестройка – это начальный толчок к беспардонному разворовыванию страны. Чем всё это кончится?
Он помнил, как хорошо работалось в 60-70 годах. Постоянно осваивали новую технику, люди работали с огоньком. Не было пьянства, как сейчас. Налицо был трудовой энтузиазм. Были цели, и делалось всё для их достижения.
Не было многочисленных бумаг, тормозящих живое дело. Всё делалось быстро и чётко, без излишней нервотрёпки и показухи. А сейчас, чтобы только ВЛЭК летчику пройти, нужен месяц иногда. Раньше это делалось за два-три дня.
Но позже, как по мановению волшебной палочки, фирма начала разбухать и обрастать всевозможными надстройками. В авиации, в живом её теле, исподволь появились люди весьма и весьма от неё далёкие. Масса врачей, психологов, экономистов, бухгалтеров, разработчиков и прочего люда пришла в авиацию не с намерением что-то сделать, а с надеждой что-нибудь урвать, откусить от авиационного пирога. И многие очень скоро поняли, что здесь, годами просиживая в кабинетах и ничего не делая, а, создавая только видимость работы, можно неплохо просуществовать до пенсии. Пример? Да тот же ГОСНИИ ГА.
Постепенно сложилась пирамида, на вершине которой оказались люди не связанные с лётной работой, и не представлявшие всей её сложности и трудности. Их отношение к лётчику было совершенно другое: какой-то ворчун, что-то бесконечно требующий. Но летчики-то знают: безопасность полётов – штука дорогая.
И вот в эти годы авторитет лётной службы начал стремительно падать. Руководители требовали с пилотов только работу, забывая, что они ещё и просто люди. А работы было много. Да её и сейчас много, даже очень много. Особенно в летний период отпусков. В тот период стали быстро накапливаться социальные вопросы. Пилоты по десятку и более лет ютились, где попало, не имея своего угла и выполняя ответственную работу. Это происходит до сих пор. Как влияют на деятельность пилота бездомные условия проживания, психологи и медики почему-то молчат. А если спрашивали об этом лётчики – отделывались невразумительными фразами.
А теперь ещё и эта перестройка, превратившаяся в говорильню. Потихоньку стало разваливаться и то хорошее, что было создано в годы так называемого авторитарного руководства.
Так думал командир отряда, пилот первого класса Шахов.
И это было только начало. Как говорится, ломать – не строить. Ломать у нас умели. Не впервой.
––
Командир 3-го лётного отряда применения авиации в народном хозяйстве Валентин Валентинович Байкалов был по авиационным меркам уже не молод. 25 лет в авиации значат многое. За плечами была работа на крайнем севере и дальнем востоке, вынужденные посадки в труднодоступных районах. Он помнит их все, такое не забывается, стираются только незначительные мелкие детали. Помнит и самую тяжёлую вынужденную посадку на торосы из-за отказа двигателя. Они уже замерзали. Тогда-то у него и появилась первая седина. Их искали и нашли только на девятый день.
Когда его, худого, небритого и обмороженного, не способного пройти самостоятельно и десятка метров, увидела жена, она горько разрыдалась, едва узнав своего 33-х летнего красавца мужа. И впервые со всей ясностью осознала, что такое его профессия. Когда он выписался из больницы, она почти всю ночь проплакала, умоляя его бросить эту «проклятую работу». А днём на следующий день, немного придя в себя, сказала:
– Прости меня за мою слабость, я же всего лишь женщина. Знаю – не сможешь не летать. Это вас, мужиков, засасывает, словно болото. Но всё же хочу, чтобы тебя списали с лётной работы. Ждать тебя из полётов мне труднее, чем тебе летать. Наверно, я плохая жена для лётчика.
Медкомиссия отстранила его от полётов на год. И он уехал с семьёй в Бронск, недалеко от которого родился. Через год его снова не пропустили врачи. На ЦВЛЭКе прямо сказали: не годен. Но на следующий год он снова едет в Москву и снова тот же приговор от медицинских светил. Другой так и закончил бы на этом свою лётную карьеру, но не таков был Байкалов. Он пошёл к председателю комиссии и заявил, что чувствует себя здоровым и требует повторного освидетельствования. Профессор похлопал его по плечу и сказал:
– Много сюда таких приезжало. Одни – с мольбами, другие – с угрозами. Были и таковые, что письмами из ЦК заручались. Но что, скажите, батюшка мой, я сделаю, если они не годны? У каждого свой ресурс.
– Я в ЦК не поеду, – ответил профессору Байкалов, – я принесу к вам в кабинет раскладушку и не выйду до тех пор, пока не дадите заключение о годности. Мало того – объявлю голодовку. Я здоров.
– Ну, вот и вы мне угрожать начали, батенька мой. Голодовкой, правда, ещё никто не пугал, вы первый.
Комиссию он прошёл. Но осторожные эскулапы, не найдя в его организме особых отклонений, всё-таки записали в медицинской карте: разрешить полёты на освоенном типе в поршневой авиации. Но это было уже не важно. Главное, что он снова мог летать.
С тех пор прошло много лет.
Начальник штаба Байкалова Чувилов вошёл к нему в кабинет расстроенный.
– Что случилось? – оторвал взгляд командир от бумаг и посмотрел на Чувилова не утерявшим юношеской голубизны глазами.
– К нам прибыл ревизор, – сказал, садясь, Чувилов.
– Что такое? Опять комиссия?
– Конечно. Сейчас инспектор Кухарев предупредил, чтобы готовились к встрече. Председатель комиссии – заместитель министра.
– Ого! – присвистнул Байкалов. – Недалёк день, когда и министра дождёмся. Такого ещё не было.
– Перестраиваются, – улыбнулся начальник штаба.
– Бумаги-то у тебя в порядке?
– В порядке. Но для трёпа нервов всё равно что-то найдут, сам знаешь. В предписании ж надо что-то писать для приказа. Не писать же – без замечаний. Что это за комиссия?
– Да, пожалуй, – согласился командир. – Долго они тут будут?
– Да кто же знает. Уж замминистра-то точно вечерним рейсом улетит. Не тот уровень у него, чтобы в отрядах сидеть.
– В эскадрильях предупредил?
– Да, начальники штабов знают.
Чувилов не уходил.
– Что у тебя ещё, Василич?
– Командир, – плачущим голосом вдруг заголосил тот, – отпусти меня сегодня к врачу. Работать всё равно эта комиссия не даст, а отвечать на их почемучки – сил нег. Пусть сами в бумагах роются, угрозу безопасности там ищут. Всё, что надо, секретарша им даст. Я приготовил.
– Ты хочешь, чтобы я на почемучки отвечал?
– Тебе по штату положено. А я – пенсионер.
– Ну что же, к врачу никому обращаться не возбраняется.
– Намёк понял, – благодарно улыбнулся Чувилов. – В долгу не останусь. – И он бесшумно, словно привидение, растворился за дверью.
Комиссии были и будут. От них никуда не денешься. Они приезжают и уезжают. Уедет и эта. И всё останется по прежнему. Не всё, конечно. Некоторые недостатки бумажного характера устранят. Но, как шутят остряки, в процессе устранения старых недостатков возникают недостатки новые, которые вскроет очередная комиссия. И всё повторится. Жизнь бесконечна. Да и вообще работа комиссий, и ответная работа по устранению недостатков была похожа на забаву ребёнка с шариком: сожмёт его дитя в одном месте, а шарик в другом месте раздувается ещё больше.
Байкалов не мог вспомнить случая, когда бы кто-нибудь из членов комиссии загорелся желанием сесть в самолёт и куда-нибудь слетать. И посмотреть, какие дела на периферийных районных аэродромах. Нет. Уж очень некомфортно в самолёте Ан-2. Летом жарко и изнурительная, выворачивающая пассажиров наизнанку, болтанка, зимой – холодно. Когда за бортом минус 30, то в самолёте всего 28. А если кто-то и летал, то в первом отряде у Шахова. Тот же Заболотный не подходил к Ан-2 месяцами, хотя имеет на нём формальный допуск, летал когда-то. Да и на Ан-24 он летает только в качестве проверяющего, мягко держась за управление.
То, что в системе МГА к самолёту Ан-2 относились несерьёзно, знали все. Почти 50% не укомплектованность техническим составом никого особенно не беспокоила. Люди уходили, жалуясь на тяжёлые условия труда, особенно зимой в тридцатиградусные морозы. Попробуй-ка целый день крутить гайки на таком холоде. Зато в городе техников с удовольствием брали на любой завод, как высококлассных специалистов. Так было во многих отрядах Аэрофлота, который остряки называли Голофлотом.
Отряд Байкалова для лётчиков был своего рода перевалочной базой. Каждую пятилетку его личный состав обновлялся на 80%. Здесь почти никто не ощущал себя постоянным работником, а стремился побыстрее налетать положенное количество часов и уйти на более тяжёлую технику, где и работа полегче, и платят побольше. Да и условия труда намного лучше. А в обстановке, где нет стабильности в кадрах, работать неизмеримо тяжелее.
Его отряд в шутку называли учебно-тренировочным. Из вчерашних выпускников училищ, в которых программа подготовки давно и безнадёжно устарела, им нужно готовить высококвалифицированные кадры. Известно, что для становления хорошего лётчика требуются годы. И вот человек, едва став опытным, уходил из коллектива, а его место занимал выпускник училища. И так каждый год. Конвейер двигался бесперебойно, сбоев не было. Но порой уходило на переучивание больше людей, чем приходило, и поэтому в отряде почти всегда ощущалась нехватка вторых пилотов.
Правда, в последние два года процесс этот в ОАО замедлился, как и в целом по стране. Списывались старые самолёты, такие, как Ил-18 и Ту-134, а новые почему-то прекратили поступать. Для лётчиков было неясно, зачем списывать прекрасно зарекомендовавшие себя машины? Их нужно модернизировать и совершенствовать, менять авионику, ставить более экономичные двигатели. Правда, обещали, что скоро, совсем скоро будут новые самолёты. Но с началом перестройки обещать перестали. Зато всё больше и больше болтали. Болтунов развелось – пруд пруди. И из этой болтовни люди узнавали истинную цену обещаний. И всё меньше верили этим обещаниям. Наиболее прозорливые люди говорили: сейчас плохо, будет ещё хуже. Над ними смеялись, куда ещё хуже? Уже некуда. А что в магазинах полки пустые – это ерунда, к этому привыкли. Зато у всех холодильники полные.
Ох, уж эти провидцы! Где они сейчас? Посмотрели бы, что напророчили. Магазины сейчас полные. Холодильники пустые.
Командир эскадрильи Бек с утра был в хорошем настроении. И поэтому заглянул в штаб отряда перекинуться парой слов со своим другом и однокашником Чувиловым. Но в штабе сидели какие-то люди, а начальника штаба не было.
– Он болеет, – ответила секретарша и выразительно повела глазами на двоих человек, усердно перетряхивающих штабную документацию. – Простуда у него. Сегодня до обеда, – она снова стрельнула глазами на проверяющих, – пойдёт к одному врачу, а второй после обеда принимает.
– Понятно, – посуровел Бек. – Простудиться не мудрено, погода нынче очень переменчивая. – И командир вернулся к себе в эскадрилью.
Сомнений не оставалось. То, что сказала секретарша, расшифровывалось просто: до обеда комиссия посетит первую эскадрилью, после обеда – вторую. Или наоборот. Но это уже не важно. И Бек снял трубку телефона:
– Диспетчер? Кто-нибудь из моих экипажей на вылет готовится?
– Сейчас вылетает экипаж Малинина по санитарному заданию на север, – ответила трубка.
– Как там погода?
– Прогноз лётный, но к вечеру с запада ждут тёплый фронт с понижением облачности и осадками.
– Прекрасно. Это и нужно. Скажите Малинину, что я сам с ним полечу, – приказал он.
Решение лететь оправдано. Погода может испортиться, а у Малинина нет предельного минимума.
– Хозяин – барин, – ответил диспетчер. – Мне задержать вылет?
– Не надо, я сейчас иду на самолёт.
– А как же документы, Нурислам Хамзневич? Проверить бы надо всё перед комиссией, – сказал начальник штаба, поняв, что Бек хочет исчезнуть.
Много было комиссий, желавших поближе познакомиться с командиром, но мало кому это удавалось. Как истинный лётчик он всегда был в воздухе. Вот и сейчас он решил прибегнуть к испытанному методу. А своему помощнику сказал:
– Ты сколько на своём веку комиссий пережил?
– У-у-у, – замычал тот, что означало: давно со счёта сбился.
– Польза была от них?
– Э-э, – обречённо махнул тот рукой, что означало: никакой пользы.
– Как принимать их, знаешь?
– Ха! – воскликнул начальник штаба, что означало: не в первый раз. И добавил: – Сейчас все бумаги на стол выложу, пускай роются.
– Вот, вот, – согласился Бек. – Пускай роются. – А сам, – он блеснул белоснежными зубами, – можешь заболеть. Грипп сейчас свирепствует или ещё что-то. Вон и Чувилова прихватило. Только быстрей болей, они могут прийти с минуты на минуту.
– Да, меня, кажется, продуло, – закряхтел начальник штаба, вставая и хватаясь за поясницу. – Ох!
– Ну, ну! – восхитился Бек таланту помощника. – Смотри и, правда, не заболей. А завтра…
– Завтра с утра буду, – заверил тот. – Пройдёт хвороба.
– Тогда, бывай здоров, – попрощался командир и заспешил на стоянку самолётов.
––
Лев Андреевич Муромцев, а по молодости лет просто Лёва, был опытным вторым пилотом и имел характер независимый и упрямый. В его летной книжке стояла запись о 1500 часах налёта, которыми он очень гордился. В планах командира эскадрильи Бека он был первым кандидатом на ввод в строй в качестве командира самолёта. Возможно, он бы уже и был им, но хроническая нехватка вторых пилотов сдерживала его продвижение. Но ничего, летом придут молодые выпускники из училища, и уже осенью он будет командиром. Это так же точно, как точно то, что ему через неделю исполнится 23 года. Вся жизнь была впереди и представлялась ясной и безоблачной, ну, на худой конец, слегка припорошенной перистой облачностью.
Сегодня Лёвка в наряде на полёты не числился, но и в графе выходной его фамилии не было. И он справедливо решил, что присутствие его в эскадрилье необходимо, хотя конечно можно было бы просто позвонить. Да и командиру лишний раз на глаза показаться не мешает, чтобы он не забывал про Лёву Муромцева, которого принародно на разборе эскадрильи пообещал в этом году ввести командиром.
Приехав утром, однако, обнаружил, что персоной его никто не интересуется. И, потолкавшись по коридору и пожав с десяток рук лётчиков, спешащих на вылеты, он скоро почувствовал ощущение своей ненужности. Он позавтракал в столовой, покурил у подъезда штаба, где обычно собираются люди, свободные в этот день от полётов, выслушал несколько анекдотов о перестройке и Горбачёве и совсем уже решил, что делать тут нечего и нужно ехать домой. В этот момент его и увидел куда-то спешащий командир эскадрильи.
– Ты чего тут делаешь, Муромцев? – вскричал он.
– Ничего не делаю, товарищ командир, – вытянулся Лёва.
– Ничего не делают только отъявленные бездельники, – назидательно произнёс Бек и приказал: – Поднимись в эскадрилью, подменишь начальника штаба. Он заболел. Понял?