Страшные сказки народов мира

– Да ты попробуй. Коньяк настоящий, французский. Это тебе не нашу сивуху деревенскую хлестать. Забористый, падла. У чеха одного выменял, – тон Свешникова вдруг сменился на ласково-просительный. – Антош, ну одну чарочку, за наступающий двадцатый.

Ага, выменял он, как же. Каким замысловатым путём дорого выглядящая бутылка попала в руки хитромордого ефрейтора на самом деле, Антон предпочёл не задумываться. Время было лихое, под стать его невольному соседу. Как бы то ни было, пробовать янтарную жидкость из предложенного Свешниковым стакана Антон не собирался. Слишком хорошо он помнил с детства, во что превращались люди, павшие жертвами зелёного змия. Его родной дядя, вернувшись с лесозаготовочной подработки, сгорел от алкоголя за несколько месяцев. После того случая Антон дал себе зарок не пить. Никогда. И стойко держался своего слова, хотя несколько дней назад очень хотелось… Парень поморщился.

– Спасибо, Кирилл Ефремович, но я не пью, я ведь вам говорил уже, и не раз. Давайте уж вы сами, за наступающий двадцатый год. Пусть он будет лучше уходящего.

Очередной отказ ефрейтора будто и не обидел. Он махом осушил стакан, шумно крякнул, налил себе ещё и потрепал молодого человека по плечу.

– Эх ты, тилихенция! Ну хорош мне выкать-то. Какой я тебе Кирилл Ефремович? Просто Кирюха, в крайнем случае – Ефремыч. Уж так у нас заведено, по-простецкому, не то, что раньше. Хочешь обвыкнуться – усваивай. А про год, это ты, Антох, правильно сказал. Хороший год будет, чувствую. Победный. Наши беляков повсюду давят: и на Кубани, и под Питером. Союзнички манатки собрали да утекли. Вольная Русь верха берёт. Осталось нам с тобой его адмиральское величество тут дождаться, за портки батистовые схватить – да мордой в прорубь!

Свешников громко заржал, очень довольный яркой образностью собственной выдумки. Антон кисло смотрел на своего старшего товарища. По раскрасневшемуся от выпитого лицу ефрейтора текли слёзы. В конце концов он замолчал, отдышался, снова выпил и грустно понюхал опустевшую бутыль.

– Ба! Кончилась мальвазея. Эх, придётся идти до Зимы, к Иванычу. У него вроде спирт оставался. И вьюга как раз успокоилась. Всё к одному.

Вой ветра за окном и правда прекратился. Из-за Свешниковского гогота Антон этого даже не сразу заметил. Ефрейтор встал, нахлобучил на голову папаху и открыл дверь сторожки. Снегопад почти кончился. Снега навалило выше колена, но отважного ополченца это не остановило.

– Одна нога здесь, другая – там! Я быстро. Рядовой Андреев, остаёшься за старшего, принимай командование подразделением!

Снова оглушительно зареготав, Свешников вышел из домика и бодро захрустел снегом. Вскоре шаги его стихли. «Наконец-то тишина», – подумал Антон.

Тишину Антон любил ещё с гимназических времен. В ней можно было остаться наедине с лучшим собеседником – самим собой. Привычка вести внутренний диалог не раз выручала Антона в самые тяжёлые времена. Такие, как сейчас. Новоиспечённый боец повстанческой армии задумался о превратностях каверзной судьбы. Мог ли он совсем недавно предположить, что будет новогоднюю ночь встречать в утлой хибарке у чёртовой бабушки на рогах, за двести километров от родного города, вместе с не самым приятным субъектом сидя в засаде на «верховного правителя России» адмирала Колчака?

Всего неделю назад жизнь казалась прекрасной, хоть и несколько омрачённой бушующей уже много лет войной. Однако война шла где-то далеко, и почти не касалась уютного мирка подающего надежды молодого учёного Антона Андреева, ближайшего помощника самого профессора Книппера – руководителя Иркутского отделения Русского Географического общества. Но несколько дней назад война вторглась в этот мирок и разрушила его до основания. Больно ущипнув себя, Антон попытался не думать о плохом, но память уже было не остановить.

Лана. Кучерявые чёрные волосы. Искорки в зелёных, слегка раскосых по-бурятски глазах. Звонкий смех и мягкая, тёплая ладонь. Её голос, зовущий его по имени… Сколько себя помнил, Антон любил её. Ещё в далёком теперь 1908 году, когда её семья поселилась по соседству с Андреевыми, когда маленькими детишками среди прочих они играли в салочки между громадными тополями на Арсенальной улице. Когда впервые услышал журчащие весенним ручьём звуки её имени. Лана. Он понял тогда, что им было суждено навеки быть вместе. И она чувствовала то же самое, он всегда был в этом уверен. Любовь их была чистой и незамутнённой. Он помнил буквально каждый день, проведённый с ней. Помнил звуки, вкусы и запахи. Как они гуляли по залитой летним солнцем Ланинской улице и фантазировали, что та названа в её честь. Как ели мороженое в тени Триумфальных ворот на набережной. Как катались на коньках по застывшей громаде вечернего Байкала. Как любовались огнями рыбацких лодок на незамерзающей красавице Ангаре. Как наслаждались душистыми ароматами копчёного омуля и вареных бурятских поз в многолюдной суматохе городского рынка. Как писали друг другу наивные и проникновенные стихи. Чувства их, казалось, были задуманы где-то на небесах.

Будучи ровесниками молодого и взбалмошного века, Антон и Лана собирались обвенчаться в девятнадцатом году. Это парное число – 1919 – казалось им магическим, будто двое девятнадцатилетних возлюбленных держатся за руки. Родители дали им благословение, и день был выбран праздничный – 31 декабря. Что ж, год этот для них и впрямь оказался судьбоносным, а точнее – роковым.

Неделю назад Ланочка по давней традиции отправилась в булочную за своими любимыми коричными пряниками. Доставать их в условиях гражданской войны становилось всё сложнее, но старый пекарь всегда откладывал для юной соседки парочку. Кто же мог знать, что именно в этот день в городе поднимется восстание против колчаковцев? Шрапнельный снаряд, выпущенный белыми по позициям повстанцев, разорвался на углу Большой улицы, покосив изрядное количество случайных прохожих. Один из осколков пробил насквозь худенькую грудь Ланы.

Антон не видел её мёртвой, раскинувшей руки на розовом снегу. Не видел и тремя днями позже, торжественно и грустно красивой, лежащей в обитом бархатом гробу. Он не мог поверить, что возлюбленной больше нет, а от того не мог и заставить себя увидеть это своими глазами. Самое большее, на что его хватило – это стоять в дальних рядах среди пришедших на кладбище и слышать горестные причитания своей несостоявшейся тёщи.

Этот день стал водоразделом его жизни. До того момента он всегда говорил себе, что в братоубийственном конфликте не будет принимать участия. Теперь же, несколько дней побродив по шумящему выстрелами и взрывами городу подобно сомнамбуле, Антон твёрдо решил: они поплатятся. Неважно, кто из белых отдал приказ о том обстреле, кто из них целился, а кто стрелял. Теперь они все – его враги. Враги, отобравшие самое ценное в жизни: её смысл.

Вечером после похорон Антон записался в добровольцы. А ещё через несколько дней Политцентр восстания отправил их сводный отряд из практически уже отбитого у белых Иркутска сюда – на забытую Богом станцию с неуютным, по-настоящему сибирским названием Зима. Ополченцы должны были рассредоточиться вдоль железной дороги и встретить эшелон адмирала Колчака, который по данным краснопартизанской разведки на всех парах спешил на помощь своей сибирской столице. Встретить под видом союзников-чехов, разоружить конвойных и пленить белого главнокомандующего. И вот Антон, совсем недавно совершенно аполитичный и мирный человек, сидел здесь, в этой несчастной теплушке у железнодорожных путей, и жаждал кровопролития.

Все эти воспоминания завладели его вниманием на несколько долгих минут. Он вдруг понял, что с самого ухода Свешникова сидит недвижно и смотрит в одну точку, а в окно хижины уже некоторое время кто-то еле слышно постукивает. Неужели ефрейтор так быстро сбегал за спиртом? Или решил не мучиться ходьбой по сугробам, да вернулся обратно? Смахнув набежавшую слезу, Антон открыл дверь и вышел на крыльцо.

Снаружи было совсем тихо. Вьюга окончательно усмирилась. Снегопад тоже прекратился. Воздух вокруг будто звенел от странной тишины: не шумели даже еловые ветки тёмного леса. Но удивительнее всего было то, что никого у сторожки не было. Как не было и человеческих следов у окошка – оно было почти по самое стекло завалено снегом. Интересно. Неужто почудилось?

Антон уже развернулся, чтобы зайти обратно в тепло, как услышал позади себя, со стороны темнеющих лесных зарослей, едва уловимое, словно шорох травы под снегом:

– Ааан-тооон… Аааан-тооон…

И чуть ближе, уже громче:

– Ааан-тооон…

Волосы на голове парня зашевелились. Медленно, будто во сне, он оглянулся и посмотрел в сторону леса. Никого. Прочистив внезапно осипшее горло, Антон выкрикнул в ночные дебри:

– Свешников, это вы? Оставьте свои пьяные розыгрыши. Лучше возвращайтесь в сторожку, не ровен час замёрзнете!

Ещё не договорив фразу, Антон уже понял, что голос не мог принадлежать ефрейтору. Вечно громогласный баритон Свешникова просто физически не сумел бы так мимикрировать. Пугающая своей невозможностью догадка маленьким паучком заметалась в голове ополченца.

Справа от сторожки он уловил какое-то движение. Что-то прозрачно-голубое на секунду промелькнуло между двух сосен. Зов возобновился:

– Ааан-тооон!

Было очень страшно, но Антон не мог и помыслить о возвращении в домик. Теперь он просто обязан был увидеть. Проверить свою невозможную догадку. Собрав в кулак всё своё мужество, он пошёл к лесу – туда, где ему вновь почудилось некое движение.

Сколько времени Антон брёл по заснеженному лесу, он не знал. Не так уж долго по ощущениям. Может быть, десять минут, может быть, двадцать. Голубоватый силуэт то появлялся среди деревьев, то исчезал. Голос звучал то ближе, то дальше, словно заманивая юношу в таёжную глубь.

– Стой! А не то буду стрелять, – крикнул Антон, в очередной раз заметив движение в подлеске. И тут же устыдился собственной неосмотрительности: берданку он забыл в теплушке. Хорош вояка! Бери голыми руками. Но отступать было поздно. Снова хлопьями повалил снег. Следы позади молодого человека начало заметать.

Антон вышел на опушку и поражённо замер. В середине полянки, у большого старого пня во весь рост стояла тонкая призрачно-голубая фигура. Медленно повернувшись, фигура отвела с лица воздушную вуаль. Парень вскрикнул.

– Антон, я ждала тебя, – чётко произнесла девушка, пристально смотря ему в глаза, – а ты так и не пришёл.

Лицо Антона стало белее окружающего его снежного покрова. По коже предательски пробежали мурашки.

– Ла… Лана? Этого не может быть… – Проговорил он ошеломлённо.

– Может, милый. Это я. И наконец-то я нашла тебя.

– Но ты… – он не смог произнести страшное слово, – тебя нет…

– А разве ты видел это своими глазами? Веришь ли в это? Прислушайся к сердцу.

Лана сделала в его сторону несколько шагов. Шаги были неестественно лёгкими, почти не оставлявшими в снегу следов. И абсолютно беззвучными. Антон инстинктивно попятился. Девушка остановилась и склонила голову на плечо. Осторожно она подняла руки и элегантным движением расстегнула застёжки своего нежно-голубого одеяния. Плащ бесшумно упал на снег. Лана улыбнулась.

– Ведь именно этого ты хотел?

Взор Антона невольно скользнул по её лодыжкам вверх, к округлым бёдрам, стройной талии и холмикам грудей, поднялся по чёрной пряди волос, рассыпавшейся по белому плечу, задержался на ямочке подбородка и наткнулся на пристальный, гипнотизирующий взгляд кристально-голубых глаз.

Стоп!

Осенний вечер в кафе на Шелашниковской, их первый, такой невинный поцелуй… Остановившееся время. Тепло, разливающееся в груди и дальше по всему телу. Медленно, словно в опаске проснуться, её поднимающиеся веки. И затуманенный взор изумрудно-зелёных глаз в двух сантиметрах от его лица. Зелёных глаз.

Антон зажмурился, сосчитал до трёх и снова поднял взгляд. Наваждение не исчезло. Обнажённая Лана стояла в середине поляны и улыбалась. Зелёные глаза внимательно следили за юношей. Зелёные, больше не голубые!

Воспоминания нахлынули с новой силой. Качели в парке. Прогулка на теплоходе. Салют на тезоименитство государя. Шоколад со взбитыми сливками. Её пальцы на его локте в тёмном зале синематографа. Переливчатый смех.

Антон привычно больно ущипнул себя за руку, остановив бурный поток памяти. Лана стояла и громко смеялась. Эхо разносило её звонкий смех по лесу. В эту секунду юноша всё понял. Грудь сковало льдом от страха.

«Это не Лана. Это… это… существо… Оно роется в моей памяти! Это не она! Не может быть!»

Девушка внезапно перестала смеяться. В её взгляде сверкнул грозный огонёк. Слегка склонив голову, она направилась к замершему Антону. Вскрикнув, парень вновь попятился. Сделав пару шагов назад, он споткнулся о что-то твёрдое и упал в снег.

«Проклятое бревно!» – не к месту проскочила мысль. Следующая была уже логичнее: «Встать и бежать. Назад, к сторожке, к ружью! К спасению!»

Чтобы подняться из сугроба, Антон схватился было за злосчастное бревно, и завопил от ужаса. Это оказалось не бревно.

В полуметре от него, наполовину занесённый снегом, лежал Свешников. На его лице застыла мечтательная улыбка, а в стеклянных глазах отражались верхушки сосен на фоне тёмно-серого неба. Тело ефрейтора было закоченевшим до состояния камня, будто пролежало на морозе несколько дней.

«Не может быть. Не может быть. Не может быть» – лишь повторял себе Антон, тупо уставившись на лицо мёртвого товарища. Он не заметил, как над ним нависла полупрозрачная фигура девушки, которую он любил больше жизни.

Подняв глаза, Антон встретился со взглядом существа. В нём читался голод вперемешку с запредельной скорбью. «Разве хищники жалеют свою добычу? Как странно». Тонкая девичья рука протянулась к голове парня и нежно погладила его по русым волосам, в тот же миг покрывшимся паутинкой инея. Стало невероятно спокойно, только очень холодно. Антон безмятежно улыбнулся и обратил лицо к тёмному небу, подставив его под большие и пушистые хлопья снега. В ветвях сосен вновь загудел ветер.