Костыли за саксофон. Дюжина грустных и весёлых настроений

И Лариса ответила из вежливости «ха-ха», достала очечник, надела очки и посмотрела на тётю Аиду внимательнее, пристальнее, чем до этого странного «ха-ха».

– Я, Ларисочка, тебя хочу попросить. Не в службу, а в дружбу.

Лариса перепугалась не на шутку. Потому что тётя Аида всем соседям в доме давала разные задания: отвезти её в паспортный стол, купить смеситель на строительном рынке, купить филе рыбы путассу, заказать книги через интернет, и всё это надо было купить сначала за свои деньги, а потом ждать, когда «вернётся папашка и рассчитается»…

Но Лариса была девочка деликатная, воспитанная и жалостливая, и она поэтому не убежала сразу, не стала ссылаться на уроки и диплом в художке, на ОГЭ и английский, а решила выслушать тёть-Аидину просьбу и как-нибудь постараться привести один, но самый сильный чугунно-давительный аргумент, почему именно сейчас она не может ни в службу, ни в дружбу. Тётя Аида тем временем продолжала:

– Я тут на балконе случайно закрылась.

– Так откройтесь, Аида Германовна, обратно.

– Не могу. Снаружи, точнее изнутри, ручка на балконе повернулась. Она у нас такая хлипкая в последние дни стала. Хлопнешь сильнее – она и повернётся снаружи, то есть изнутри. А я тут – внутри, уййй… то есть – снаружи. Это ручка внутри. Внутри тёпленькой нашей квартирки, – тётя Аида чуть не плакала.

– А вы Альбертику постучите. Или его дома нет?

– Что ты! Дома он, дома! И я стучу. Но он не слышит. Он на кухне. Чай пьёт и телевизор смотрит.

– Так я сейчас домой приду и вам позвоню. У вас же телефон на кухне?

– Альберт трубку не возьмёт.

Другой бы прохожий ничего не понял, но Лариса тут же поняла всё.

– И давно вы так стучите?

– Не знаю. Но голос осип, стольких умоляла помочь. Но у нас же народ – сама знаешь. Не народ, а сплошная дрянь. Помирать будешь, никто к тебе не подойдёт.

– Я всё поняла, Аида Германовна. Стойте. Приседания делайте, чтобы не замёрзнуть, перекаты с носка на пятку, с пятки на мысок, вращения кистями рук. Скоро мы вас освободим.

– Ой, спасибо Ларисочка, – благодарила тётя Аида. – Вот что значит образованный человек, художник. Художники все совестливые. Мой дедушка тоже в молодости рисовал…

Причём тут было образование и художники, и тем более совесть с дедушкой в придачу, Ларисе было не совсем непонятно. Да и размышлять над этим ей было некогда.

Не заходя к себе в квартиру, Лариса сразу же позвонила в квартиру к Альбертику. Но за дверью стояла гробовая тишина, и только Лариса знала, что там, в этой соседской квартире несчастная тётя Аида мёрзнет битый час запертая на балконе, а сын сидит на кухне, чаёвничает, смотрит телевизор и не впускает родную маму в тепло.

Лариса чуть не пнула ногой тёть Аидину дверь, но раздумала: вспомнила, как Аида Германовна ежедневно чуть ли не с лупой рассматривает дерматиновую обивку.

Лариса стояла и думала: что же делать? Мамы, как назло, нет дома. Вася ещё не вернулся с тренировки…

Можно было передать тёте Аиде через смежный соседский балкон тёплые вещи. Но балкон тёти Аиды был застеклён, и не передашь. «Эх, – думала Лариса. – Вот бы балкон не был застеклён. Но тогда бы тётя Аида давно в снежинку превратилась». Можно было просто разбить стекло балконной двери, но тётя Аида очень бережливая. Она скорее замёрзнет, чем дверь испортит – это ж потом стекольщику платить.

И Лариса позвонила однокласснику Чернявскому.

– Дим! – поздоровалась Лариса. – Ты вот сто раз говорил, что всё для меня сделаешь?

– Ну из окна прыгать не стану, а так, в принципе, да: всё сделаю… – Чернявский запнулся: – Ну… почти всё.

– Вот и хорошо, – сказала Лариса и поведала преданному однокласснику свои затруднения.

– Жди! – сказал Чернявский.

Он пришёл с молотком в руке. С огромной кувалдой.

– Ты чего? Взломать дверь хочешь?

– Ну что ты. Так бы конечно взломать не помешало или службу МЧС вызвать. Но я же знаю Аиду Германовну.

– Кто ж её не знает. Её вся школа знает.

– Да что там школа. Все школы района! – Чернявский погладил нестриженые пакли волос и таинственно продолжил: – Кувалда у меня для другого.

И Чернявский стал стучать по придверному коврику.

Звук получался глухой, как будто били внутри головы, а не по коврику.

На десятый удар прибежали соседи снизу и чуть не убили Чернявского. Но Чернявский объяснил, как мог, ситуацию и вымолил ещё десять ударов – Чернявский был дипломат, мастер извинений и выпрашиваний, жаль что в тестах ОГЭ этим нельзя было воспользоваться.

И вот, когда надежды совсем уже не осталось, перед самым последним двадцатым ударом, за злосчастной дверью послышался голос Альбертика:

– Эуч! Я в милицию позвоню.

– Давно полиция, дружище, – обрадовался Чернявский. – И мы туда уже позвонили, – Чернявский был мастер лапшу на уши вешать.

– А зачем вы позвонили? – раздался за дверью испуганный голос.

– Как зачем? Мама твоя на балконе запертая.

– Нет. Её там нет. Я её впустил.

Чернявский обернулся к Ларисе:

– Слышала?

Лариса вздохнула облегчённо, развела руки:

– Спасибо тебе, Дим. Ты – супер. Можешь на дэ-рэ мне ничего не дарить.

Но тут на лестничной площадке показался Вася, и сказал возбуждённо:

– Я иду из бассейна. А там, – Вася показал куда-то в сторону, на стену: – Там тётя Аида на балконе хрипит. Ничего не разобрать.

– Когда ты видел? – тихо спросил Чернявский.

– Да только что.

– Значит, мама дома? – елейным голоском пропел Чернявский в дверь.

– Да-а. – Таким же певучим голоском ответил Альбертик. – До-ома.

Вася уже хотел было начать возмущаться, но Чернявский сделал Васе знак, и Вася промолчал.

– Послушай, Альберт.

– Ну?

– Мама-то чай пьёт? Согревается после прогулки?

– Ага. Согревается.

– Ты её точно впустил?

– Угу. Впустил.

– То есть, ты хотел маму заморозить, а потом пожалел?

– Никого не хотел я заморозить. Я хотел один дома побыть.

– Послушай, Альберт. Но у тебя с мамой двухкомнатная квартира. Ты можешь один побыть в своей комнате.

– Нет! Хочу один жить, и всё. Без неё! А она пускай на балконе сольфеджии свои решает и фасоли пересчитывает.

– Так тебе не нравится, что мама чужие уроки делает? – встряла Лариса.

За дверью наступила долгая тишина. И Чернявский, зло вращая глазами, ударил кувалдой по коврику. Прибежали соседи снизу, ещё пуще стали ругаться.

– Двадцатый, – авторитетно заявил Чернявский, потрясая кувалдой.

Но соседи всё равно ругались, пообещали «порвать, если ещё хоть звук», и только тогда ушли.

– Это что там? Что за голоса? – вдруг послышалось из-за двери.

– А… это МЧС приехало. Сейчас маму твою с балкона снимать будут.

– Ну и пусть, – недовольно сказал Альбертик. – Я ничего не знаю. Ничего не слышал. Сидел, уроки делал. Ничего я не знаю! Ясно вам?! – Альбертик сорвался на крик, а потом на плач.

Лариса опять хотела что-то сказать, но Чернявский, зло вращая щеками, остановил и задал следующий вопрос:

– Альберт! Чего ты добиваешься?

– Чтобы она меня в покое оставила. Я не хочу больше с ней жить.

– Ну знаешь, друг, мам не выбирают. Уж какая мама не досталась, а надо терпеть.

– Я всё что терпел, уже вытерпел. А больше терпеть не могу.

– Ну давай, друг, ты маму впустишь, и ей в спокойной обстановке все свои требования выставишь.

– Она слушать не станет. МЧС её сняло?

– Да мы пошутили.

– Вы – вруны. Как и все взрослые.

– Мы вруны, а ты – шутник.

– Я – изобретатель!

– Но ты же с мамой пошутил, запер её.

– Это балкон сам её запер. Я только изобрёл.

– Мама может смертельно заболеть.

– Заболеть? Ничего: у неё от обморожения много мазей, а от переохлаждения – спирт, она им всё меня протирала, он противно воняет, теперь пусть на себе испытает.

– Ну в общем, брат, не до чего мы с тобой не договорились. А жаль. Прощай.

– Нет, – попросил голос Альбертика. – Не бросайте меня. Мне так плохо.

– И маме твоей плохо. Родной сын называется.

– А если бы вас из школы встречали, как бы вы себя повели?

– Не знаю – озадаченно почесал затылок Чернявский. – Ну вот я Ларису провожаю-встречаю, она тоже не особо рада.

Лариса стала делать знаки, даже сложила руки в мольбе: рада, рада, мол. Чернявский грустно усмехнулся.

– Вот видите. Лариса не хочет, и я – не хо-чу! Вася ваш в четвёртом классе, и обратно из школы он всегда с друзьями идёт.

– Это чтобы маленькой толпой через дорогу переходить! – крикнул на дверь Вася.

– Ой, Васёк! И ты здесь? Ну вот. Васёк с друзьями, а я только с мамой и с мамой.

– А я всё один и один, – вздохнул Чернявский.

– Да-а. Один – это самый кайф. Вот если бы вам не давали книжки вечером читать и поделки мастерить разрешали только на балконе в солнечную погоду, вы бы не взбунтовались?

– А почему на балконе-то? – удивился Чернявский.

– Потому что ей, видишь ли, клей – вонючий. И света на балконе больше, чем в комнате. Это полезно для глаз.

– Ну в общем, друг, мы тебе, реал, сочувствуем, но ты уж мать впусти.

– Мать. В том-то и дело что – мать, – рыдал Альбертик. – Я с ней не могу больше. Не могу. И папа наш специально командировки берёт дальние, чтобы мама его не мучила. А я без папы скучаю.

– Мы тоже, камрад, скучаем без пап. И я, и Лариса, и Вася. Да, Васёк?

– Да! – крикнул Вася.

– Но у тебя, камрад, есть папа, а у нас всё равно, что и нет.

Чернявский обернулся на Ларису: не сказал ли он чего лишнего, развёл кувалдой: мол, все аргументы исчерпаны, этот – последний.

И тогда Лариса сказала Васе:

– Ну, Вась, давай думай. Как Альберта уговорить тётю Аиду впустить. У Димы не получилось. А то и правда МЧС придётся вызывать.

И Вася стал думать, сосредоточился, припомнил разговоры с Альбертиком на пруду, когда они уток кормили и сказал:

– Альбертик. Что у тебя за проблемы?! Мне бы кто вечером не разрешил читать. А мне все твердят: читай-читай. А я всё равно назло всем ничего не читаю.

– А я назло читаю, – послышалось из-под двери. – Ты, Вася, в бассейне плаваешь и гуляешь один. А я дома сижу, как в тюрьме.

– Дааа… У тебя мама – монстр, это да. Ты так всем и говори, если тебе за маму стыдно: моя мама – монстр. Монстр – это же круто.

– Да уж, – послышался неожиданно довольный альбертиковый голос. – Уж такой монстр.

– Во-от. Ты всех своей мамой пугай. А ещё она знаешь у тебя кто? – осенило вдруг Васю.

– Кто?

– Никогда не догадаешься, кто твоя мама.

– Ну скажи!

– Твоя мама – йог.

– Почему?

– Только йоги не мёрзнут на холоде. Я в мульте видел. Вот ты её сейчас впусти и проверь – она вообще не замёрзла.

– Да замёрзла.

– А может у неё суперсила такая – не замерзать? Ты же говорил: у тебя мама фигурным катанием занималась.

– Ну и занималась… Да ну. Ерунда, – из-за двери послышался неуверенный протест.

И – молчание.

Чернявский сказал:

– Пошёл проверять. Ну, Васёк, молодчина!

Тут дверь распахнулась и красный заплаканный Альбертик сказал:

– Ерунда. Никакой суперсилы. Вся закоченевшая, белая, местами синяя. Вруны и обманщики вы. Все на свете вруны!

– А ты через час её потрогай, лоб, – посоветовала Лариса. – И тогда уже окончательные выводы делай.

– В-впустил, в-впустил, – вошла в прихожую, дрожа и извививаясь, тётя Аида и подозрительно посмотрела на кувалду Чернявского: – Вам кого, молодой человек?

– Жаль, что МЧС не пришлось вызывать, – хмуро сказал Чернявский и распрощался от греха подальше.

Через час к Ларисе и Васе забежал Альбертик:

– Вася! Точняк, суперсила у мамы. Лежит, и от неё как от печки – жар!

– Ну вот, – сказала Лариса. – А ты говоришь, у тебя мама плохая. У тебя мама необыкновенная. Ты её мучил, мучил, заморозить хотел насмерть, а она не поддалась.

– Я же не знал, что у неё суперсила. Больше не буду.

Аида Германовна проболела недолго: всего-то неделю. И никаких осложнений: ни воспаления лёгких, ни менингита, ни миозита, ни прострелита. Вот что значит, человек знает, как лечиться.

Кое-какие выводы тётя Аида сделала. Стала водить сына на школьный пинг-понг, только строго-настрого наказывала Альбертику ракетку свою никому не давать – вокруг ведь зараза и инфекции.

– Настольный теннис миопии помогает, – трагически объясняла она собеседникам.

Тренер по пинг-понгу Аиду Германовну боготворил: она ему средство посоветовала от боли в суставах. А то у него суставы пальцев так иногда болели, что он ракетку в руках держать не мог.

Из школы тётя Аида Альбертика перестала встречать. Она теперь наблюдала за ним с балкона в бинокль: как он дорогу переходил «маленькой толпой» с прыткими активными бабушками, премещающимися перебежками от магазина к магазину, от акции к ликвидации. И в школу тётя Аида перестала заходить. Но скоро учителя стали появляться в квартире – заскакивали «на минуточку» спросить, как лечить то одно, то другое, прикупить биодобавок, витаминов и мазей, и Альбертик чуть было снова не взбунтовался, но перетерпел и смирился.

А ручки на балконной двери, что с ними?

Когда папа Альбертика вернулся из командировки, он очень обрадовался, узнав, что произошло:

– Ну надо же! Каков изобретатель! Мой, мой сын! Мои гены!

– В следующий раз он меня в живых не оставит, – сказала тётя Аида мужу. – Придумай что-нибудь! Не радуйся как истукан. То есть не стой как теленок. Тьфу, всё перепутала! Последствия обморожения, предынсультное состояние.

Папа Альбертика сделал так, что балконные ручки вверх закрываться стали, а не вниз: всё гениальное, как говорится, просто.

– Папа! – просил Альбертик. – Поживи с нами подольше, не уезжай.

– Не могу. С работой сейчас тяжело. Потерять легко, а найти тяжело.

– Но папа!

– Не могу, сын. Извини.

И папа опять уехал. Но не на следующий день, как обычно, а через неделю.

Костыли за саксофон

Музыкальное настроение

Альбертика тянет в музыку. Но попасть в музыкальную школу в 12 лет на саксофон проблематично. Вдруг повезло: заведующий отделением духовых инструментов увлёкся мамой начинающего саксофониста.

Рисунок Александра Веселова

Случилось страшное. Альбертик захотел заниматься музыкой. Он и раньше был не против. Но в музыкальную школу Альбертика не брали. Тётя Аида, сама музыкант по образованию, работала когда-то в этой школе. Она пару раз приводила Альбертика на прослушивания. Но один раз, когда Альбертику было пять лет, сказали, что принять могут только в платные подготовительные классы, а в другой раз, когда Альбертику исполнилось семь лет, в школе сказали, что «берём только тех, кто отходил в подготовительное отделение». Оба раза тётя Аида фыркала, презрительно поводила плечами, говорила: «Как был бандитизм, так и остался. Они и меня с нарушением трудового законодательства уволили. Всё деньги зарабатывают, на всём», и уводила Альбертика восвояси. Пианино дома стояло, нотную грамоту Альбертик освоил, дальше этого дело не двинулось. Но никто особенно не переживал: Альбертик изобретал, пилил лобзиком на балконе, думал, мечтал. Его мама занималась реализацией пищевых добавок и мазей, за продукты готовила уроки для чужих детей, оставшееся время проводила, изучая книги по психологии и медицинские справочники. Тётя Аида говорила:

– Музыка – это огромный труд, отнимает всё время. Альбертик и так устаёт в школе. Его ровесники только-только в пятый класс перешли, а он уже – семиклассник. И потом: у нас же – зрении-ииие!

После бунта, который Альбертик устроил в конце шестого класса, ему было разрешено два часа в день смотреть телевизор. И случилось ужасное. Альбертик посмотрел английский сериал про умного слугу и его глупого хозяина, а там, в заставке к сериалу, играл джазовый оркестр. Сначала Альбертик подобрал мелодию из сериала на пианино, а в один чёрный болотно-осенний промозглый день Альбертик ошарашил свою маму требованием:

– Хочу импровизировать на саксофоне!

– Ты ещё играть не умеешь, а туда же – импровизировать, – фыркнула тётя Аида и поплелась в музыкальную школу одна.

Надо было что-то делать, к кому-то идти, кого-то просить… Мимо охранника тётя Аида прошмыгнула с каменным лицом, он ничего ей не сказал. Да и попробовал бы только! Тётя Аида всех охранников быстро на место ставила, и они потом ужасно пугались, когда тётя Аида появлялась на горизонте охраняемых ими объектов…

Отделение духовых инструментов – это вам не фортепиано и не народные. Флейта, волторна, труба, саксофон, и ударные тоже к этому отделению причислены. Преподаватели всё мужчины. А саксофонист, как оказалось, ещё к тому же и заведующий отделением. Увидев маму Альбертика, он засиял как медный пятак. Осень для него в тот же момент, в ту же секунду из болотно-промозглой превратилось в золотую, ясную солнечную, умеренно сухую, прохладно-тёплую, местами переходящую в жаркую. Саксофонист вытер тонким батистовым платочком (с нарисованным на нём саксофоном) лоб и спросил:

– Вы чья же мама? Лицо ваше знакомое, а вспомнить не получается.

– Я до рождения ребёнка в этой школе работала.

– А-ааа! – хлопнул себя по лбу саксофонист. – Помню. Вы специальное фоно преподавали.

– И стенгазеты рисовала.

– Ну это… само собой… В то время стенгазета – главный печатный орган… мда… Было время… Как вас звать-величать?

– Аидой Германовной.

Зычным густым голосом саксофонист напел увертюру к опере Верди «Аида», когда же перешёл к арии Германа из оперы «Пиковая дама», тётя Аида не выдержала и сказала:

– Я к вам по делу.

– Мест нет, – отозвался саксофонист.

– А вас-то как зовут? А то арии мне распеваете, а сами не представились, – тут же сменила тон тётя Аида и очаровательно улыбнулась.

– А вы разве не помните? Харлампий я.

– Харлампий?

– Ну да. Мученик такой был. Епископ. Жил в городе Магнезии в конце второго века нашей эры…

– Мда? На мученика-то вы не очень похожи. И магнезией, смотрите, не злоупотребляйте, переконцентрация в организме приводит к расслаблению всех мышц. Возьмите моего маленького к себе в отделение!

– Сколько лет маленькому?

– Двенадцать.

– Двенадцать лет – маленький?

– Да!

– Отчество моё вспомните, возьму.

– Евграфович! – моментально вспомнила тётя Аида. – Только я не знала, что вы саксофонист. Вы же на аккордеоне тогда были.

– Прошёл курсы повышения квалификации.

– Понятно.

– Ну вот и чудненько.

– Пока ничего чудненького. Возьмёте моего сына?

– Раз отчество вспомнили, возьму, но только на платное. И имейте в виду: оказываю этим вам большую любезность.

– На бесплатное, – тётя Аида улыбнулась так ослепительно, что осень для Харлампия Евграфовича моментально превратилась в весну.

– Оставьте ваши координаты. Мобильный номер. Чтобы я вам расписание сказал, и какие документы необходимы для поступления на платное отделение.

– Мобильника у меня нет. И вам не советую. От него излучение. Платить не смогу. А со здоровьем помочь могу. Лекарства подскажу, мази, добавки на травах, психотренинг проведу на мотивацию. Взамен на ваши занятия.

И Харлампий Евграфович согласился.

Но кто же мог подумать, что Харлампий Евграфович, такой внешне здоровый мужчина в самом расцвете сил, окажется таким болезненным.

Три раза в неделю Альбертик стал ходить в музыкальную школу. И всегда его уроки оказывались последними, преподаватель выходил из школы вместе со своим учеником, провожал «до дома-до хаты», и передавал «из рук в руки» тёте Аиде.

Нет! Сначала тётя Аида даже радовалась, приглашала отужинать, давала советы по оздоровлению, но вскоре навязчивость саксофониста стала её утомлять.

Чай теперь предлагала Аида Германовна с каменным лицом, предлагала просто из вежливости.

– Чайку! – радовался саксофонист, причмокивал губами: – И кофию!

Это становилось невыносимым! Целыми днями теперь Альбертик играл на саксофоне, в промежутках тишины, заявлялся педагог и жаловался, что у него колит бок, выскакивает коленная чашечка, болит пятка и кружится от «запахов осени» голова.

Тётя Аида отдала уже саксофонисту три мешка с мазями и добавками, написала миллион листочков с рекомендациями. Саксофонист прошёл осеннюю чистку «больной» печени арбузами. Но и это оказалось не всё. У Харлампия Евграфовича начало падать зрение, и теперь он стал требовать, чтобы тётя Аида проводила с ним гимнастику для глаз.

– Я вам дам описание упражнений. Вы сами делайте!

– Но вы же с сыном проводите. Вот и со мной проводите! С нами двумя! Вместе! Какая вам разница?

– Действительно: какая мне разница? – рявкнула тётя Аида.

И стала проводить гимнастику для глаз с двумя. А куда деваться-то? Деваться-то некуда! Альбертик себя уже не мыслил без инструмента!

Но что-то надо было делать. А что – совершенно неясно.

Уже приближался Новый год, Харлампий Евграфович включил Альбертика в Рождественский январский концерт и как-то вскользь, за третьей чашкой вечернего кофия заявил Аиде, что он планирует встретить Новый Год в тесном семейном Аиды Германовны кругу. Тётя Аида пыталась объяснить, что на Новый Год приезжает их «папик», что он и так редко бывает дома и не любит посторонних. Но саксофонист сообщил, что он не будет «их папику надоедать».

– Провожу с вами Старый, встречу Новый и пойду к себе. Я же – одинокий. А Новый год – семейный праздник. Вот и приходится прибиваться к семьям учеников, унижаться, напрашиваться. Добра же никто не помнит. А за добро надо платить добром. Понимаете же, что я имею в виду?

– Лучше бы я на платное Альбертика отдала, – рыдала, приходя к соседке, тётя Аида. – Получается, что он мне сделал одолжение. И присосался как пиявка. И не прогонишь, сразу на Альбертике отразится. Он с ним за четыре месяца программу двух лет прошёл.

– А муж? Пожалуйся мужу. Пусть ваш папа с этим преподавателем разберётся.

– Он-то разберётся, не вопрос. Но Новый год будет испорчен. И куда потом Альбертику податься? Харлампий Евграфович нам саксофон подержанный, но очень хороший, за копейки продал.

– Не знаю, Аид, что тебе посоветовать, – качала головой соседка.

И ни одна соседка, ни одна многочисленная приятельница во всей округе не смогли дать Аиде Германовне дельный практический совет: как без скандала отвадить назойливого саксофониста от ежедневных чаепитий и гимнастик для глаз.

Под Новый год случилось чудо: Харлампий Еграфович сломал ногу. Поскользнулся и упал, грохнулся всем своим мощным телом в самом расцвете сил.

Тётя Аида прекрасно встретила Новый Год в семейном кругу, а под бой курантов загадала, чтобы саксофонист от неё отстал.

Первого января Харлампий Евграфович позвонил и потребовал:

– Аида Германовна! Вы не могли бы послезавтра сопроводить меня в травмапункт на повторный рентген?

– Нет.

– Почему? У вашего же мужа есть машина.

– Мой муж как раз послезавтра рано утром снова уезжает в командировку.

– Тогда поймайте мне такси.

– Нет.

– Почему?

– Денег нет и времени. Мне маленького надо обслуживать. Ходить в магазин, таскать сумки, готовить еду (вы не представляете, сколько у нас денег уходит на пропитание!), следить за музыкальными занятиями. Вы, Харлампий Евграфович, ногу сломали так не вовремя, так не вовремя, мы вас так на Новый год ждали, так ждали, – лицемерно причитала тётя Аида.

Тётя Аида была мастер причитаний. На Харлампия Евграфовича жалобы на большую загруженность не действовали. Он имел огромный опыт общения с мамами учеников.

– Тогда достаа-ньте мне костыли-иии, Аида! – пропел Харлампий Евграфович на мотив арии Ленского из оперы «Евгений Онегин». – И никаких чтобы-ыыы возражений, Аида. – Злым голосом добавил: – Я сам на костылях до травмапункта допрыгаю.

– Хорошо, – тяжело вздохнула тётя Аида и подумала, что новогоднее её желание вряд ли сбудется…

С другой стороны, достать костыли первого января для тёти Аиды было легче, чем в обычный день. Она вынула из нижнего ящика комода толстую-претолстую записную книжку, брезгливо листая замызганные страницы, отзвонила всем многочисленным знакомым, друзьям детства и приятелям студенчества, коллегам по работе в Лавке растений и поставщикам Лавки долголетия, а также первому, второму и третьему мужьям – папа Альбертика был у тёти Аиды четвёртым официальным мужем. Все радовались звонку тёти Аиды, с удовольствием принимали поздравления, с сочувствием выслушивали жалобы на тяжёлую жизнь, телефонная трубка буквально качалась из стороны в сторону от сопереживания и сочувствия. Костыли нашлись у двух человек. Обычно, после того как нога заживёт, костыли валяются где-нибудь в тёмном углу и люди только рады кому-нибудь их отдать. Аида выбрала те костыли, которые ей могли доставить прямо домой.