- -
- 100%
- +
— Лесничий приходил, — сказала она.
— Знаю. Контракт предлагал?
— Да.
— А ты?
— Я не подписала.
Затворник кивнул — медленно, как будто соглашаясь с чем-то, что знал уже давно. Он взял со стола ложку с обломанной ручкой — ту самую, что гладил пальцем, — и подвинул её к краю прилавка. Ближе к ней.
— Это хорошо. Контракт — это для тех, кто уже не верит, что может уйти.
Жар-Птица посмотрела на него. Затворник был старым — не в смысле возраста, а в смысле времени. Казалось, он был здесь всегда.
— Ты всё смотришь на балку, — сказал он. — Раньше просто сидела. А теперь смотришь. Как будто ждёшь, что там что-то появится.
— Может, и жду.
— Вот и дождись. — Он провёл пальцем по обломанной ручке — нежно, как гладят шрам. — Я тут много чего слышу. Старые вещи учат слушать. А ты — старая птица. Может, и тебе пора кого-то послушать. Не меня. Себя.
Она промолчала. Он снова взялся за свистульку.
Внизу Угодный без лица скрёб ложкой по дну пустой миски. Скр-скр-скр. Этот звук преследовал её уже которую ночь. Она вдруг поняла: он скребёт одну и ту же миску. Всегда. Каждый день. И никогда не наскребает.
— Знаешь, что я понял за эти годы? — вдруг сказал Затворник. — Люди приходят сюда за памятью. За «Уютом» и «Тёплым вечером». Они думают, что можно купить то, что потеряли.
А память не продаётся. Её не купишь. Она — вот. — Он постучал пальцем по ложке. — Лежит. Молчит. А ты её носишь. И всё.
Он поднял на неё глаза.
— От тебя пахнет, — сказал он. — Гарью.
Жар-Птица сжала крылья.
— Не той, что в баночках, — добавил он. — Другой. Как после пожара. Настоящей.
Жар-Птица сжала крылья. Откуда он знает? Она никогда не говорила о пожаре. Никому. Даже себе.
— Я не хочу об этом говорить, — сказала она.
— А я и не спрашиваю. — Затворник вернулся к своей ложке.
Он провёл пальцем по обломанной ручке — нежно, как гладят шрам.
— От огня всё, — сказал он. — И свет, и гарь. Гарь — она тоже… оттуда. Не грязь. Просто… что осталось.
На третью ночь она снова спустилась с балки.
Рынок притворялся спящим: светлячки в колбах притушены, Угодные замерли, вода неподвижна. Жар-Птица бесшумно скользнула вниз и опустилась на каменный пол. Холод камня под лапами — настоящий, не рыночный.
Она прошла мимо прилавка Сороконожки. Баночки стояли ровными рядами: «Мамины руки», «Запах ржаного хлеба», «Уют», «Печка. Берёзовые дрова». Она смотрела на этикетки и думала: вот что они покупают. Вот что они ищут. Тепло. Уют. Память о том, чего у них никогда не было.
— Не спится, касатка?
Сороконожка выползла из-под прилавка. Она не спала — она вообще редко спала. Слишком много ног, слишком много масок, слишком много баночек, которые нужно пересчитывать. Она пересчитывала их каждую ночь — не потому что боялась, что украдут, а потому что это её успокаивало. Раз, два, три… сорок. Всё на месте.
— Не сплю, — сказала Жар-Птица.
— Вижу. — Сороконожка подползла ближе. — Ты третью ночь ворочаешься. Ходишь. Я слышу. У меня сорок ног — каждая чувствует движение. И не спорь. Не ворочается она. Как же.
— Я не ворочаюсь. Я думаю.
— Думает она. О чём? О том духе, что ли? Из бани? Ой, да знаю я, знаю. Слухами Рынок кормится, а я здесь, почитай, главная кормилица. Ты с путником говорила, про баню спрашивала, потом Лесничий приходил, и контракт у тебя на балке до сих пор лежит — я же вижу. Я всё вижу. Работа у меня такая — видеть. И слышать. И вообще.
Жар-Птица помолчала.
— Я не знаю, чего я хочу, — сказала она. — Я просто… мне интересно. Не «хочу сбежать», не «хочу спастись». Интересно. Что он за дух такой. Почему он прячется. Почему боится своего жара. Он — как я. Только наоборот. Я прячусь в свете. Он — в темноте. И мне интересно, что будет, если мы встретимся.
Сороконожка долго молчала. Перебирала баночки, не глядя на неё. Одна звякнула особенно громко — она придержала её лапой.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я ведь тоже хотела уйти. Давно. Очень давно. Ещё когда ног меньше было. И баночки другие — не с памятью, с вареньем. Крыжовник. Смородина. Малина. Собралась, понимаешь? Всё пересчитала, все сорок банок закрыла — и пошла. Почти до края дошла. И назад.
— Почему? — спросила Жар-Птица.
Сороконожка пожала сорока плечами — зрелище было завораживающее. Каждая нога двигалась в своём ритме, и баночки в них чуть позвякивали.
— А страшно. Холодно там. Тихо. Пусто. Никто не торгуется, никто не спрашивает «а почём у вас „Тёплый вечер“», никто не жалуется, что свет тусклый. И я поняла: я там никому не нужна. А здесь — нужна. Здесь я знаю, кто я. Здесь у меня работа. Здесь мои баночки.
Она посмотрела на Жар-Птицу — сорок масок сменили одна другую, и на каждой что-то дрожало.
— Ты не боишься, — сказала она. — Ты правда не боишься. Тебе интересно. Это другое. Страх — он парализует. А интерес — он тянет вперёд.
Жар-Птица задумалась. Страха и правда не было. Был только этот странный зуд — как будто кто-то дёргал за ниточку где-то глубоко внутри.
«Интерес. Не страх. Интерес».
Она попробовала это слово. Оно было новым. Не «надо». Не «должна».
«Интерес».
Что-то внутри — не камень, а то, что под ним, — шевельнулось. Как будто проснулось.
— Я не знаю, получится ли у меня, — сказала она. — Может, он меня прогонит. Может, я ему не нужна.
— Может, — согласилась Сороконожка. — А может, ты ему нужна больше, чем он сам думает. Такое тоже бывает.
Она вдруг засуетилась, загремела лапами, протягивая Жар-Птице крошечный туесок.
— На, возьми. Держи. Рябина. Просто рябина, поняла? Не «Печка. Берёзовые дрова», не «Запах ржаного хлеба», не «Мамины руки». Рябина кислая, но от простуды помогает. И вообще. Это ты сама должна найти — тепло. Уют. Всё такое. А рябину можно съесть. В дорогу. Пригодится.
Жар-Птица взяла туесок. Он был тёплым — не от ягод, а от лап, которые его держали. Она вдруг заметила то, чего не замечала раньше: одна из сорока масок Сороконожки была не такой, как остальные. Чуть более старой. Чуть более грустной. Она появлялась реже других и почти не двигалась, когда остальные улыбались.
— Ты смотришь, — сказала Сороконожка.
— Прости. Я не хотела…
— Да смотри. Чего там. Всё равно уже. — Она перебрала лапами — движение было нервным, не похожим на её обычную суету. — Знаешь, почему у меня сорок масок?
— Нет.
— Потому что когда-то у меня было сорок лиц. Настоящих. Не масок — лиц. Я была… кем-то другим. Не помню уже. Это было давно. Ещё до Рынка. Я жила в мире, где у всех было по одному лицу, а у меня — сорок. И каждое хотело говорить. Каждое хотело, чтобы его видели. Каждое хотело быть главным.
Она взяла одну из баночек — «Тёплый вечер» — и повертела в лапах.
— И знаешь, что делали люди? Они боялись. Они говорили: «Это неправильно. Так не бывает. Выбери одно». А я не могла. Я не была одним. Я была сорока. И тогда я пришла сюда. К Лесничему. И он сказал: «Я могу помочь. Ты будешь носить маски. И никто не увидит, что под ними». Я согласилась. Я надела первую маску. Потом вторую. Потом все сорок. И стало удобно. Никто не боялся. Никто не говорил «выбери». Только…
Она замолчала. Баночка дрогнула в лапе.
— Только теперь я сама не знаю, какое из лиц — настоящее. Или все. Или ни одно. Маски приросли. И я уже не помню, кто я без них. Торговка памятью. У которой своей памяти не осталось.
Жар-Птица молчала. Она смотрела на сорок масок — и вдруг увидела их по-другому. Не как товар. Не как суету. Как сорок попыток быть собой в мире, который требовал выбрать одну.
— Но ты… — начала она и запнулась. — Та маска, что не улыбается.
Сороконожка замерла. Маски менялись и продолжали улыбаться, но та, старая, осталась неподвижной.
— Это первая, — сказала она тихо. — Её я надела, когда ушёл тот, кого я любила. Он сказал: «Я не могу. Вас слишком много. Я люблю одну, а вас сорок. Я не знаю, кого обнимать». И ушёл. А я надела маску. Чтобы не показывать, что внутри — тоже сорок. И все плачут.
Она вдруг засуетилась, загремела баночками — обычным, привычным движением.
— Ладно, чего я. Ты иди. Лети. У тебя там дух. У тебя там баня. У тебя там… — она запнулась, — …жизнь. Иди. И не вздумай возвращать рябину. Я её специально для тебя собирала. В том году ещё. Думала: вдруг пригодится. И пригодилась же. Я знала. Я всегда знаю, кому что пригодится. Это у меня работа такая — знать.
Жар-Птица шагнула к ней. Ближе, чем обычно подходила к кому-то на Рынке. Ближе, чем позволяла себе.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.