Колыбель для неведимки. Часть 4. Кульминация

4.

Владимир ушёл в 1953м. Не на войну. Не к другой женщине. Просто ушёл — собрал вещи, пока Вера была на рынке, и оставил записку на столе: «Вера, прости. Я больше не могу. Ты не любишь меня — ты контролируешь. Ты проверяешь мои карманы, читаешь мои письма, не отпускаешь к друзьям. Я не муж, я пленник. Детей жалко, но я не могу оставаться в тюрьме даже ради них. Не ищи меня. Владимир». Вера прочитала записку три раза. Потом села на табуретку и долго сидела, глядя в одну точку. Лена играла на полу с куклой. Игнат спал в люльке. — Мама, папа ушёл? — спросила Лена. — Ушёл, — ответила Вера. — Он вернётся? — Нет. Мужчины не возвращаются. Лена ничего не сказала. Но запомнила. Она вообще многое запоминала — так же, как Вера в детстве. Вера не плакала. Она уже не умела плакать — разучилась после похоронки. Она просто сидела и думала.

5.

После ухода Владимира Вера изменилась. Она стала жёстче. Подозрительнее. Окончательно перестала доверять людям. Если даже муж, который клялся в любви, ушёл — чего ждать от остальных? Мир был враждебен. Мир был опасен. Единственный способ выжить — запереться от него. Запереться самой и запереть тех, кто дорог. Соседи начали сторониться. Раньше заходили на чай, спрашивали совета, приносили гостинцы. Теперь обходили дом стороной. Вера перестала здороваться, перестала выходить на общие собрания, перестала пускать коголибо во двор. Поставила новый забор — высокий, глухой, без щелей. Повесила замок на калитку. — Зачем ты это делаешь? — спрашивала Лена, которой было уже семь. — К нам никто не ходит. — И хорошо, — отвечала Вера. — Никто не ходит — никто не сделает больно. — Но мне скучно. Я хочу играть с девочками. — Играй с братом. — Он маленький. Он не умеет играть. — Научи. Лена вздыхала, но не спорила. Она научилась не спорить с матерью — это было бесполезно. Если Вера чтото решила, переубедить её мог только танк. А танка у Лены не было. Она росла тихой, замкнутой девочкой. В школе её считали странной — она не участвовала в играх на переменах, не ходила в гости, не приглашала к себе. Учителя жалели её, но сделать ничего не могли. Вера приходила на собрания и говорила: «Я сама знаю, как воспитывать дочь. Не лезьте». Игнат рос под круглосуточным надзором. Вера не спускала с него глаз. Когда он научился ходить, она шла за ним по пятам, поправляла, одёргивала, не давала упасть. Когда он научился говорить, она слушала каждое слово, искала в нём опасность. — Я хочу гулять, — говорил Игнат. — Нельзя. Там холодно, — отвечала Вера. — Я хочу к речке. — Нельзя. Там можно утонуть. — Я хочу к папе. — У тебя нет папы. Забудь. Игнат забывал. Он вообще был послушным мальчиком — тихим, покладистым. Лена пошла в Веру характером: упрямая, скрытная, умеющая держать лицо. А Игнат был в отца — в того Владимира, который умел чинить всё на свете, но не умел отстаивать себя. Он не спорил. Не бунтовал. Просто делал, что говорят. Вера принимала это за любовь. Ей казалось: если ребёнок слушается, значит, он любит. Если не перечит — значит, ему хорошо. Она не понимала, что послушание и страх часто ходят рука об руку.

6.

К 1957 году дом окончательно превратился в крепость. Забор стал выше — Вера нарастила доски. Калитка запиралась на два замка. Окна первого этажа были забраны ставнями — для безопасности. В доме всегда пахло лавандой: Вера раскладывала саше от моли, и запах въелся в стены, в мебель, в одежду. Лаванда стала запахом её страха. Её контроля. Её любви — удушающей, как петля. Лене было десять. Она уже понимала, что её семья — не такая, как у других. Она видела, как живут соседи: там дети бегают босиком, хохочут, играют в лапту. Там матери не стоят над душой. Там отцы не уходят, оставляя записки. — Почему мы живём не как все? — спросила она однажды. — Потому что я знаю, как лучше, — ответила Вера. — Но мне плохо, — сказала Лена. — Мне здесь душно. Я хочу на улицу. — На улице опасно. — Что опасного? Там просто дорога. Просто деревья. Просто люди. — Люди — самое опасное, — отрезала Вера. — Люди предают. Люди уходят. Люди делают больно. Запомни это. Чем меньше ты пускаешь людей в свою жизнь, тем меньше тебе сделают больно. Лена запомнила. Она вообще многое запоминала. Но, в отличие от матери, она сделала другой вывод. Если мать решила запереться от мира, то Лена решила сбежать. При первой возможности. Как только вырастет — сбежит из этого дома, из этой клетки, от этой женщины, которая называла контроль любовью. Она не знала тогда, что побег не спасёт. Что голос матери поселится в ней навсегда. Что она будет слышать его в своей голове до самой смерти. Но это будет потом. А пока Лена была десятилетней девочкой, которая мечтала о свободе. Игнату было пять. Он не мечтал о свободе — он уже не помнил, что это такое. Он знал только дом. Только мамины руки — цепкие, всегда готовые схватить. Только мамин голос — ровный, спокойный, никогда не повышающийся: «Не ходи туда. Не делай этого. Не говори с чужими. Не смотри в окно. Не мечтай. Не надейся». Он был хорошим мальчиком. Очень хорошим. Он делал всё, что говорила мама. Он думал: если он будет достаточно хорошим, мама его отпустит. Разрешит гулять. Разрешит играть с другими детьми. Разрешит дышать. Он не знал, что мама не отпустит никогда. Что для неё «хороший» значит «мой». Что её любовь — это цепь, которую она не снимет, даже когда он перестанет дышать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.