Слуга Государев 7. Ледяная война

Название: Слуга Государев 7. Ледяная война

Автор(-ы): Денис Старый

Глава 1

Усадьба Стрельчиных

4 декабря 1683 года

— Командир! Господин генерал-лейтенант! – слышал я сквозь пелену.

Открыл глаза.

— Воды, – попросил я и тут же получил бурдюк с уже затхлой водой.

Выпил, жадно много.

— Воду нужно чаще менять, – сказал я, передавая бурдюк.

Прислушался к своему организму. Вроде не все так плохо. Но крови потерял. Потому и слабость.

Идти самостоятельно я бы и смог, хотя это сильно повредило бы моим ранам. Но лучше, конечно, чтобы меня перенесли на носилках. Геройствовать прямо сейчас не было никакого смысла. Теперь нужно думать о скором выздоровлении, а не о том, чтобы ухудшить своё состояние.

— Ну что, месье, как вам русский генерал? Ни один из ваших финтов не прошёл, — тихо сказал я на немецком, обращаясь к французу.

Говорить было нелегко, но я подумал, что мне нужно хоть немного активности, пусть и только и разговорами, чтобы вновь не уйти в небытие.

— Вы выиграли не клинком, а мужским кулаком, — хриплым голосом отвечал он мне.

— Может расскажите, что да как? Прямо сейчас? Чего ждать пыток? — спрашивал я.

— Уверен, что русские неспособны к тому, чтобы вдумчиво спрашивать, — схаркивая кровь, которая продолжала у него идти носом, отвечал француз.

— Кровь ему остановите, нос вправьте. Ещё не хватало, чтобы сучий потрох истёк и потерял сознание, — сидя на плаще, облокотившись в ближайшее дерево, сказал я.

Усмехнулся, посмотрел на француза…

— Вы не правы, месье. Поверьте, русские тоже знают толк в извращениях. Калёный прут в задний проход когда-нибудь пробовали? Эта экзекуция не убивает, может только слабого лишить рассудка. А иголки под ногти? Вы получите истинное удовольствие. Альтернативой же вам я предлагаю повешение — без пытки. Но только если я пойму, что вы сказали все. А еще... Может и отпущу, – сказал я.

— И что же вы такого хотите от меня узнать? — явно пытаясь выглядеть мужественным, уверен: француз в своих фантазиях уже примерил и калёный прут в его французском заду, и иголки под ногтями.

Французы — они такие, фантазёры.

— Какое у вас было задание, что вы разведывали для своего короля, что успели передать, кто с вами сотрудничал и при этом знал, что вы являетесь шпионом Людовика. Ну и больше — по мелочи… — сказал я.

Был почти уверен, что француз начнёт петь соловьём, но к моему удивлению он закрылся. Не проронил больше ни одного слова. Наверняка набирался мужества испытать те сладостные минуты пыток, которые я готов ему устроить. Или я только раззадорил этого извращенца? Пообещал блаженство, а тут какие-то разговоры устраиваю.

Меня уже несли домой. Аккуратно, стараясь не растревожить, сразу восемь бойцов тащили большие носилки. Я прямо почувствовал себя Карлом XII. Его под Полтавой, вроде бы, также носили. В иной реальности. Пока что до Карла далековато, но Швеция все еще грозная.

Ощущалось лёгкое недомогание, клонило в сон. Но мой штатный медик, Густав Бергер, отчего-то утверждал, что спать мне как раз-таки и нельзя. Мол, сперва я должен поесть говяжьей печёнки с гречкой или даже съесть несколько ложек засахаренной бычьей крови, а уже потом могу и спать — после грамм ста хорошего сухого красного вина.

Не мог с ним не согласиться. Может, потерял и не критично много крови, но восстанавливать её можно только лишь такими способами. К сожалению, но о переливании крови в этом времени думать вовсе не приходится. По крайней мере, уже по тому, что я даже не могу и помыслить, как определить группу крови у человека. А в остальном процедура очень опасная, может быть осуществима только в отношении смертельно больных, которые либо умрут, либо будут иметь шанс всё-таки выжить при лотерее получить совместимую и не зараженную чем-либо кровь.

Да и как это сделать, если нет ни капельниц, ни шприцов… Очень много чего нужно изобрести, чтобы поставить лекарственное дело в России на более высокий уровень. Но подумаю-ка я об этом тогда, когда голова не будет моя в тумане. Да и уже думал: несколько трактатов были написаны, правда, я им хода пока не давал.

Прививки вот тестируем с Бергером. Так, пока что на смертниках и что-то у нас не выходит, двое из специально зараженных вроде бы прививкой, умирают.

— Да как же так! — со слезами, причитаниями, обрушившись кулачками на моих телохранителей, кричала Аннушка. — Только что из ложа семейного вышел — уже подбитого везёте! Чему только в усадьбе учитесь, спать не даёте учениями своими, а всё едино проморгали, бездари, нахлебники. Сучен...

— Анна! – возразил я.

Ну не к лицу ей лаяться скверными словами.

Подумалось, что если бы было возможным поставить её генералом — честное слово, немного подучил бы и сделал бы генерал-майором, чего бы это мне ни стоило. Удивительная женщина, способная оставаться женственной рядом со мной, но с другими — может быть такой жёсткой, что поражаюсь: возможны ли такие перемены в женщине, или же всё-таки не так хорошо знаю любимую. Горячая степная кровь бурлит в Аннушке? Ногаечке моей.

А ещё это было несколько комично наблюдать, учитывая, что Аннушка была небольшого роста. По местным меркам — и вовсе худа. Но как мужики жмутся и теряются от ее напора. Или тут влюбленные в мою жену имеются?

— Да всё со мной нормально, Аннушка. Француз прыткий попался. Но ничего — я его угомонил, — сказал я. А потом подумал и добавил ближайшему ко мне телохранителю: — Сделаешь так, чтобы Франц Лефорт узнал, что на меня напали сразу трое французов... Трое! Один из них был вот этот, который связан, мастер клинка. И что всех я угомонил, и что француза сейчас допрашиваю. Скажешь — и смотри, как он кривиться будет. Расскажешь мне после подробно.

Да. С одной стороны, я предполагал, что это Лефорт прислал ко мне этого француза. Конечно, француз мог действовать и сам, возможно, так оно и было: всё же я нанёс немало унижения французской короне. Теперь у Франции будут очень серьёзные проблемы, даже если и русское правительство промолчит и не станет поднимать вопрос о предательстве французов всей антитурецкой коалиции.

И в таком ракурсе убить главный источник информации, то есть меня, было бы даже предпочтительно. Кто его знает, что мы там нашли на корабле и вообще, было ли там что-нибудь. Кого-то другого, рядовых солдат, можно в расчёт особо и не брать. Что взять с бывшего мужичья?

Ну и Людовик тем самым покажет — или не он, а те, кто стоит за его спиной, — что с Францией подобные штучки оборачиваются смертельным исходом для смельчаков, которые готовы бросить вызов французскому белому флагу.

Однако, нужно рассматривать и другие версии, пока француз не споет мне голосом Джо Дассена песню, почему и зачем он сделал то, что сделал. Иезуиты, Лефорт... Кто там еще? Бояре могут, может не Матвеев, но вот Романову Никите Ивановичу ноги оттоптали, переманивания у него мастеровых к себе на мануфактуры. А еще... османы могут, любые другие недоброжелатели России, шведы. У меня, если так подумать, врагом может быть ну очень много.

Уже через несколько часов после ранения мне стало хуже. Голова кружилась, чувствовал общее недомогание, начинало трясти, поднялась температура. Из-за головокружения пришлось извергнуть из себя все те драгоценные продукты, направленные на повышение гемоглобина, которые съел буквально недавно.

Анна сидела у моего изголовья и меняла смоченное в холодной воде полотенце, укладывая его мне на лоб. В какой-то момент я попросил её перестать рыдать, а то чувствую, что быстрее начинаю уходить на тот свет с каждой её слезинкой, будто бы скользя по дороге в ад. Ну не в раю же меня ожидают.

Так что сейчас — никаких слёз, причитаний. Суровая решительность.

— Я сама хочу спросить с того француза, — заявила мне Анна.

Мне было не так легко говорить, но слово «нет» извергнуть из себя получилось.

А потом я уснул. И не понять сколько спал. Проснулся, но когда открыл глаза, то увидел перед собой самую представительную делегацию, которую только можно придумать в России.

Тут же стоял государь Пётр Алексеевич, патриарх Иасофат, боярин Матвеев. И что больше всего меня удивило — царевна Софья Алексеевна. Да с непокрытой головой. При патриархе? Я что-то не знаю о новом Первосвященнике?

* * *

Варшава.

4 декабря 1683 года

Мария Казимира де Лагранж д’Артуа смотрела на тело мёртвого своего мужа. Марысенка, как её нежно называл не только Яна Сабеский, король польский и супруг женщины, но и каждый, с кем приходилось француженке быть. За свою жизнь была она не мало с кем, да и брак с Сабеским был вторым.

Нет, она не считала себя какой-то излишне развратной женщиной. Просто вела образ жизни ровным счётом такой, как это было принято при дворе Людовика XIV. Нет, даже значительно меньше было страстных любовников, чем практически у любой французской аристократки.

Сложно все же заниматься сторонними любовными связями, если раз в два года рожать.

Женщина стояла у гроба и искренне рыдала, может быть не столько по своему мужу, хотя только сейчас понимала, что испытывала к Яну Сабескому какие-то искренние чувства, которых ранее боялась, но теперь уже поздно о них вспоминать.

Она рыдала, прекрасно осознавая, что её положение как королевы шатнулось. Мария Казимира уже в самом ближайшем времени перестанет быть королевой. Ведь изберут поляки своим королем кого-то на стороне, не родственника де Ланранж, и все... казенная дорога во Францию.

А ещё она впервые за последнее время дала полную волю своим чувствам и рыдала по всему и сразу: не только по погибшему королю, но и по своему ребёнку. Да, по Яну — мальчику, которого она родила, и как только стало понятно, что ребёнок рождён во грехе, то Ян пропал.

Марысенка искала своего сына, но не могла делать это полноценно, так, чтобы знал король. Ведь доброжелатели, которые прекрасно знали, чей же всё-таки сын родился у сорокалетней, но не растерявшей, несмотря на частые роды, ни грамма своей красоты, польской королевы, были на чеку.

Ею, вдовой, сейчас любовались те мужи государственные, которые прибыли на похороны короля. Чернявая, с почти что гладкой кожей, только немного с проступающими морщинами. Волосы на голове были пышными, без единого седого волоска; её лицо было прекрасно, губы пухлые, женские формы — притягательные для любого мужчины, как это считалось. Она была сильно красивее многих молодых паненок.

И кто-то даже сейчас, демонстрируя вселенскую скорбь, складывал расклады, как бы это утешить вдову.

Но не было на похоронах того, кто единственный мог бы это сделать. Не было Фридриха Августа, того, кто полноценно претендовал на польский престол, как и на Саксонию. Этого большого, звероподобного по характеру, но при этом с тонкими чертами лица молодого жеребца. Неутомимого, такого любовника, которому Мария Казимира так и не смогла найти замену в Польше.

«А ведь он и не знает, что у нас сын», — подумала Марыся.

— Ваше Величество, оскорблю вместе с вами. Господь точно дарует райские кущи вашему супругу, — к вдове подошёл Станислав Нарушевич. – Сложно придумать Польше лучшего короля.

Мария Казимира благоволила иезуитам и церкви, словно бы это помогало ей бороться с сомнениями, прощало грехи. Так что Нарушевичу, иезуитскому генералу в Речи Посполитой, можно было прервать стенания королевы. А более никому.

— Господь забирает у меня лучших, — всхлипывала Мария Казимира.

— Где-то забирает, а где-то, Ваше Величество, и вдруг отдаёт, — философски, но явно с подтекстом и намёком сказал Нарушевич.

— Немедленно говори! Ты же что-то знаешь, то, что знать нужно мне обязательно, — вдруг настроение королевы резко сменилось, будто испарились слёзы, а глаза стали излучать гнев и решительность.

— Я знаю, что случилось с вашим сыном, с Яном…

Женские руки с давно не стриженными ногтями тут же впились в горло Нарушевича. Многие присутствующие в кафедральном соборе Варшавы ахнули. Но никто даже не сделал шага: всем было интересно, что же происходит и чем это закончится. Ну и назревали другие скандалы, куда как более судьбоносные для страны.

А нет, всё же Ян Казимир Сапега было дело поспешил к вдове и священнику, профессору Виленского университета. Но путь ему неожиданно преградил молодой, наполненный решимостью Кароль Станислав Радзивилл.

— Уйди с дороги! — прямо на ухо, склонившись над подростком, прошипел канцлер Великого княжества Литовского Ян Сапега. – Не создавай себе сложностей, юнец.

Но это по сути была провокация. Да, рядом со Станиславом Королём было немало его родственников, которые оказывались клиентами Радзивиллов. Тут же были и главы родов Пацев, Огинские.

И вдруг вокруг одного из Сапег образовался целый круг недоброжелательный.

— Ты оскорбил моего племянника, — сказал Доминик Николай Радзивилл.

— А ты, — обращался Ян Казимир к одному из представителей Радзивиллов. — Ты повода для войны ищешь? Считаешь, что в период безкоролевья появляется возможность для гражданской войны?

— Ты приказывал меня похитить, — голосом, переходящим на крик, сказал Станислав Кароль. – Ты сделал так, что меня похитили, обманом.

— Но вы же все знаете, что это не так. Это русский хочет нас поссорить. Московит всё это удумал из-за своего сына, которого искал у меня, – оправдывался Сапега.

И вот это было явной демонстрацией слабости.

В это время Нарушевич шептал на ухо королеве:

— Московит искал своего сына, но нашёл сына твоего: у Сапег в их резиденции в Ружанах.

Только сейчас Мария Казимира ослабила хватку и достала платок, чтобы вытереть кровь, которая сочилась из шеи иезуита из-под ногтей королевы.

— Пошли отсюда. Ты мне подробно обо всём расскажешь, — потребовала Мария Казимира. — И не лги мне.

— Как я могу вашему величеству лгать? — сказал иезуит.

А в это время прямо у гроба Яна Сабеского разгоралась ссора, которая, это было уже очевидно, вот-вот перельётся в полномасштабную войну.

— Ты трус, род твой трусливый, — распылялся молодой Станислав Кароль.

Он был своего рода затравщиком ссоры. Парня накрутили так, что он никак не стеснялся в выражениях. Да и то, что могучие представители великих родов стоят за спиной, придавало молодому Радзивиллу смелости.

Он вдруг вспомнил тот страх, когда его украли, сняли практически с тела одной красотки, которую он позже, когда уже вернулся, неистово… Нет, не любил, он её жёстко имел, да так, что никакого удовольствия девица не получала, только лишь плакала после каждой встречи с подростком, который ассоциировал страхи именно с этой девушкой.

Она потом утопилась, ибо не могла больше терпеть не то что унижение — с этим бы она смирилась, — откровенную боль от всех тех извращений, которые неизменно выдумывал молодой представитель такого рода, которому не отказывают ни в чём.

Между тем Ян Казимир понял, что прямо сейчас может пролиться его кровь и ему пока дают возможность уйти. Он еще и знак подал своим родичам, чтобы те готовились к худшему, ведь в Варшаву Сапеги прибыли сразу с тремя сотнями лучших своих бойцов, в том числе и теми, кто уже вернулся из Священной Римской империи и кто сопровождал тело польского короля.

— Иди, бывший канцлер, — угрожающе сказал Яну Казимиру глава клана Пацев. — Иди и бойся. Подумай и возвращайся с повинной. Может, тогда твоя голова ещё останется на месте. Подумай, что ты отдашь нам из всего, что награбил твой род.

Ян Казимир Сапега гневно окинул глазами всех своих недоброжелателей — многих, большую часть польско-литовских элит, — резко развернулся и пошёл на выход из кафедрального собора.

Другие же, противники, бывшего еще недавно всесильного Яна Сапеги, также направились на выход, стремясь быстрее обсудить план военных действий.

А в это время в небольшой комнатке, в которую иногда могла войти только лишь королева, чтобы там в одиночестве помолиться, Нарушевич рассказывал, где находится сын Марии Казимиры.

— Он у наставника русского царя. И этот подлец украл твоего сына.

— Он знает тайну рождения Яна? — сурово, с решительностью спрашивала женщина.

— Я не знаю, а лгать тебе не буду. Но думаю я, что знает. И, возможно, в Московии решат сыграть эту карту, когда на польский престол саксонца. Ну или кого иного, если в будущей магнатской войне кто-то усилится настолько, чтобы занять престол, – говорил иезуит.

— Моего порочного Августа поставить? Не сильно ли молод? — с большим сожалением, полным женского горя и женской же нереализованности, произнесла француженка, ставшая польской королевой.

— Сказать об этом Августу? — заговорщическим тоном спросил Нарушевич. – О вашем сыне, о том...

И он знал ответ. Даже если королева будет сейчас говорить, что саксонскому правителю не стоит знать о том, что их общий сын теперь находится в Московии, то подспудно она всё равно будет хотеть, чтобы этот могучий молодой жеребец узнал…

И тогда, весьма возможно, он вновь обратит своё внимание на неё. На уже считавшую себя старухой, хотя всё ещё выглядит великой красоты женщиной.

А ведь Марыся так хотела любви! Когда король стал на неё обращать всё меньше внимания, увлекаясь юными особами, она хотела любви. Когда её муж стал приходить к ней в спальню раз в полгода и то не трезвым, она хотела любви.

Как, наверное, каждая женщина, по крайней мере так оправдывала свои чувства и эмоции Мария Казимира: ей нужен был мужчина, тот, который будет рядом с ней и восхищаться ею, любить её страстно.

— Сделай так, чтобы Август узнал. А ещё я положу всё на то, чтобы забрать своего сына. Ты — глава иезуитов в Речи Посполитой. Ты придумаешь, как объяснить, чтобы не пострадала моя честь, что это за ребёнок такой, который вдруг окажется у меня. Ну а тот, кто виноват во всём этом, кто выкрал, — каждый должен умереть. И если я узнаю, что это сделал ты, то ты умрёшь, а орден иезуитов будет изгнан из Речи Посполитой, — сказав это, королева оставила Нарушевича наедине с собой, сама же вышла, чтобы ещё раз показать всем придворным, как она тоскует по своему мужу.

Ведь каждая слезинка, которая сейчас будет литься из глаз вдовы, всё будет впрок, всё направлено на укрепление её положения в стране. Иначе просто придётся возвращаться во Францию, становиться там всего лишь одной из бывших красавиц, привлекая французское общество небылицами и явными фантазиями о польском дворе.

— Всех, кто посмел прикасаться к моему сыну, всех уничтожу, — зло прошептала королева.

А в это время непроизвольно, будто бы слёзные железы жили собственной жизнью, по её щекам обильно текли слёзы. И все видели, насколько же великая любовь была у Марии Казимиры и Яна Сабеского. Так что те, кто всё-таки смог отвлечься от ссоры польско-литовских магнатов, уже втихомолку обсуждали, что, скорее всего, не все слухи о похождениях польской королевы на самом деле являются правдой. Ведь такая любовь!

Глава 2

Усадьба Стрельчиных.

4 декабря 1683 года

— Очнулся… то добре, — басил патриарх. — А то недосуг мне отходные молитвы тебе читать. По святым местам еду. Вот и живи, сколь Господь отмерил.

А первосвященник православный — ещё и с юморком. Между прочим, считаю, что это далеко неплохо. Человек, который может относиться к себе с иронией, умеет шутить, — этот человек менее злобный, и, как по мне, с таким можно договариваться. Будем надеяться.

— Был я в твоей допросной… — задумчиво говорил Пётр Алексеевич. — Каты у тебя… Нет, разумею я, когда калёным железом пытать. Но когда палки совать калёные в седалище, да уды прижигать… Сурово. А мне сказывал, что повинно быть милостивым к поверженным.

— Так я-то пригрозил французу, чтобы он и без пыток рассказал мне всё, что нужно. Давеча после худо мне стало, а люди мои посчитали, что негоже мне словами бросаться. Вот и исполнили. И нет, не выгораживаю себя. Считаю, что все верно. Со шпионами и лихими людьми, что крамолу супротив тебя, государь, да царствия твоего умысливают, токмо так и потребно, – сказал я.

— Да и по делам ему. Ишь ты: три года уже в России — и всё шпионит, рассказывает своему Карле Людовику о нас. Вот и про наши штыки рассказал. Нынче французы вооружаться будут также, — с горечью говорил молодой государь. – Не токмо мы со штыками будем.

А я был уверен, что теперь, когда в Европе пребывают в шоковом состоянии от побед русского оружия, обязательно будут анализировать, почему это у нас так все удачно вышло, лапотные жа.

Но явно будут сперва искать причину не в дисциплине, или в новых тактиках. А усматривать какое-то чудо. А если это чудо есть, то это, прежде всего, штыки, если вдруг не догадаются о конусных пулях в штуцерах.

— И слыхал, что с Лефортом уговорились вы дуэлировать, так и бы я не гневился на вас в защитном облачении. Так вот: не против этого, кабы вы вдвоём удаль свою показали, но токмо — ещё и учебными шпагами. Оба вы мне нужны. Да и Лефорт нынче с очами, полными страха, ходит. Это ты повелел ему наплести, что одолел аж троих, включая этого француза, который славится в Немецкой слободе своим умением шпагой биться? — я смог проронить только однозначное согласие.

— Рада, что вы, генерал-лейтенант, не покинули наш грешный мир, — тонким женским голоском сказала Софья.

Она и так умеет разговаривать? Меня, конечно, сильно порывало спросить, что же она делает в этой компании, но потом гости дорогие сели прямо возле моей кровати, им принесли скоромную еду — всё же начался Рождественский пост. Хотя Пётр так и смотрел (не с ненавистью) на патриарха. Явно же хотел чего-то другого попробовать, может, и хмельного.

Между прочим, слава о моём поместье, что здесь производят лучшее хлебное вино, а также и солодовое вино, виски, уже бытует в Москве и в Немецкой слободе. Причём, в Москву я не продал ни одной бутылки. Поставки, насколько я это знаю, идут регулярные только в Слободу. Ну и готовимся увеличить объемы в Голландию, Швецию, пока не рассорились, в Англию.

Так что уверен, что царь мог бы даже нарушить и Рождественский пост, но при этом выпить. Нужно срочно разговаривать с Матвеевым или ещё с кем-нибудь, иначе в таком протестном подростковом возрасте, да с характером Петра Алексеевича, как бы Русь не получила алкоголика.

Нет, нужно разговаривать с Натальей Кирилловной. А то она вовсе забросила своё чадо. Правда, и Пётр этому поспособствовал: напрочь отказывался слушать советы своей матушки, указывая на то, что он, дескать, самоличный государь и вправе решать самостоятельно.

А учитывая то, что самостоятельно он не решал, а опирался на Матвеева и других бояр, то бояре не так уж и стремились встрять в отношения между сыном и матерью, чтобы вразумить Петра Алексеевича. Всё же Наталья Кирилловна имела часто собственное мнение и начинала всё больше перечить Матвееву.

Даже в деле женитьбы. Петру ещё лет мало, а ему уже Наталья Кирилловна подыскала невесту из Лопухиных. Мол, взращивать будем девку, чтобы была доброй государыней в будущем. Ага, чтобы была подвластна Наталье.

Пётр ушёл, а я вызвал Игната. Государь дал мне добро, причём, согласился на то, что я буду эту операцию осуществлять собственными силами, чтобы полностью прошерстить Немецкую слободу на предмет вот таких вот шпионов, как француз.

Как минимум мы должны показать контрразведывательную деятельность. Иначе в самое ближайшее время получим столь массовый наплыв проходимцев и шпионов, что и не отобьёмся. И вовсе...

— Дам я добро на Тайную канцелярию, дам... Но кого поставить на нее, помыслю. Тебя? Вот уж не знаю, бояре взбунтуются, коли тебе власти больше дать, – говорил Петр Алексеевич перед уходом. – Взбунтуются жа, а, боярин Матвеев?

— Никак нет, государь, – явно же лукавил Артамон Сергеевич.

Уже сейчас, по тем данным, которые, впрочем, доступны практически всем, массовый приток иностранцев в Россию увеличился как бы не в три раза. Под Новгородом строится Новая немецкая слобода, Новгородская контора – так называется почти что целый новый город. По аналогии, как в средневековье в Новгороде назывались кварталы с немцами. Также новая Немецкая слобода строится и под Тулой. С таким потоком иностранцев может произойти даже перегрев русской экономики.

Способны ли мы принять сразу много иностранцев? По сути — да, но эта работа требует систематизации и особой организованности от нас. Ведь нужно осваивать Урал — вот пусть там будут немецкие слободы. Тем более, учитывая дальние расстояния тех мест, особо опасаться шпионов и не придётся. Это нужно быть самоубийцей, чтобы самостоятельно сбежать с Урала и добраться до Европы.

Так что придется раздувать бюрократию, ибо без особого органа, который бы фиксировал прибытие иностранцев, ставил бы их на учет и распределял, ну никак. Современных служб уже не хватает, тем более, что работают они спустя рукава.