Слуга государев 8. Великий реформатор
- -
- 100%
- +
***
За пределами огромного, в три яруса раскинутого шатра стлался сырой, пробирающий до костей холод. Командующий вошел во внутрь шатра и тут же вышел. Казалось, что тут куда как холоднее, чем даже вне большого строения.
— Скотина! Почему не протопил? – кричал де Круа, ударяя ногой под оттопыренный зад слуги, который понимал, что если бегать от герцога, то можно получить куда как больше боли, чем вот так...
Унизительно, не без этого. Но когда унижение стало привычкой, то и не унижение это вовсе. Вопрос же только в восприятии.
— Нынче, ваша светлость, нынче же, – приговаривал слуга, отсчитывая число пинков ногой под зад.
Обычно герцога хватало только на дюжину таких ударов. Потом он уставал и даже добрел.
“Десять... Одиннадцать... Двенадцать... Тринадцать”, – с удивлением считал слуга, силезец, которого герцог таскает постоянно за собой.
Да, сегодня его светлость не поленился, себя превзошел. Тринадцать раз своей “благословенной” ногой ударил по заднице слуги.
— А теперь нагрей пои покои! – потребовал запыхавшийся от трудоемкой работы по воспитанию слуги, герцог.
Шатер топился по заумной технологии. Трубы, медные, проведены во внутрь, но сама печь вынесена.
Скоро внутри шатра было относительно тепло. Раздеваться все еще не выходило, но того и не нужно. А когда слуги стали заносить в шатер раскаленные камни, так и вовсе комфортно стало.
И сейчас, здесь, внутри ставки главнокомандующего, царил совершенно иной мир. Мир, беззастенчиво вырванный из роскошных дворцов Вены или Версаля и перенесенный в дикие северные пустоши.
Карл Евгений, герцог де Круа, принц Священной Римской империи, изволил обедать.
Толстые персидские ковры, уложенные поверх дощатого настила, надежно скрадывали холод промерзшей земли. В четырех углах обширного пространства чадили дорогим ароматным углем бронзовые жаровни, наполняя воздух густым, душным запахом сандала и ладана, призванным перебить вонь солдатского лагеря. Свод шатра изнутри был подбит темно-бордовым бархатом, чтобы удерживать тепло. На тяжелом дубовом столе, покрытом белоснежной голландской скатертью, тускло поблескивало тяжелое фамильное серебро.
В углу шатра, на специально сколоченном возвышении, квартет выписанных из Саксонии музыкантов тихо и меланхолично выводил сонаты Корелли. Звуки виолончели и скрипок причудливо смешивались с треском углей, которые стали накидывать на камни, чтобы те не остывали.
Герцог де Круа, уже облаченный в домашний шелковый халат поверх расшитого золотой нитью камзола, сидел в кресле с высокой спинкой. На его напудренном лице, тронутом сеткой мелких морщин и легкой одутловатостью от чрезмерного употребления вина, блуждала скука.
Он лениво отковырнул серебряной вилкой кусочек истекающего соком жареного фазана, щедро политого французским соусом. За его спиной застыли двое слуг-ливреев, готовые по первому взмаху руки подлить бургундского в хрустальный кубок.
Внезапно тяжелый полог у входа откинулся. В шатер вместе с клубами морозного пара и резким запахом конского пота, дымных костров и мокрой шерсти шагнул человек.
— Я не позволял никому заходить! – разъярялся герцог.
Музыканты сбились с такта, скрипка жалобно пискнула. Де Круа поморщился, с раздражением бросив вилку на фарфоровое блюдо.
— Мне можно, – сказал человек, снимая не перчатки, а “варежка” и передавая их лакею.
Вошедший не был русским. Высокий, сухощавый, с рублеными чертами лица и холодными глазами. На нем был строгий, лишенный каких-либо украшений мундир австрийской императорской армии, забрызганный грязью до самых колен.
Это был оберст Отто фон Венцель — военный представитель Священной Римской империи при русской ставке. Именно он, спекулируя возможностью глубокого и, якобы, честного, Русско-Австрийского, отдельного от Священной Лиги, союза, и уговорил Петра Алексеевича утвердить де Круа командующим.
Молодой царь, так воодушевившись возможностью обещанного признания от европейских стран, а так же включения России в число стран-победительниц Османской империи, что пошел на многое. Даже того своего фельдмаршала, Ромодановского в опалу послал.
И теперь нужно срочно пользоваться полученной возможностью. Иначе уже скоро могут найтись рядом с царем те люди, которые распознают интригу. Да и Петр не сказать, что дурак. А для своего возраста, таки и умен, как не каждый поживший на белом свете монарх. Впечатлительный, конечно, и желающий быть признанным другими европейскими монархами, но это же пройдет.
— Ваша светлость, — фон Венцель сухо кивнул, даже не подумав снять треуголку. Его голос прозвучал как лязг затвора — резко и неуместно в этой обители изнеженности. — Приятного аппетита. Надеюсь, фазан достаточно хорош?
— Оберст, вы врываетесь ко мне, как к себе в казарму, — процедил де Круа, промокая губы батистовой салфеткой. — Разве часовые не доложили вам, что главнокомандующий изволит трапезничать?
— Часовые вашей светлости стоят на морозном ветру и под ледяным снегом с дождем. И так уже шестой час, и они слишком замерзли, чтобы преграждать путь человеку, чьи бумаги подписаны императорской печатью Габсбургов, — невозмутимо ответил австриец. Он сделал шаг вперед, оставляя на персидском ковре грязные следы. — Велите вашим людям выйти. Всем. И музыкантам тоже. Разговор не терпит отлагательств.
Де Круа побагровел. Его гордость аристократа бунтовала против такого приказного тона от простого полковника. Но герцог слишком хорошо знал, “кто” именно стоит за спиной фон Венцеля.
Главнокомандующий коротко взмахнул рукой с унизанными перстнями пальцами.
— Вон. Оставьте нас, — бросил он слугам.
Квартет, не доиграв партию, поспешно ретировался. Слуги бесшумно выскользнули следом, плотно задернув тяжелый полог. В шатре повисла давящая тишина, прерываемая лишь шипением капающего жира на жаровнях.
— Я слушаю вас, фон Венцель, — де Круа откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Что такого срочного могло заставить вас испортить мне обед? Шведы уже перешли Нарову?
Австриец не ответил на иронию. Он подошел к столу, налил себе вина в чистый кубок, но пить не стал, лишь задумчиво покрутил его в пальцах, наблюдая, как красная жидкость оставляет маслянистые следы на хрустале.
— Ваша светлость, — оберст почти шептал, боясь быть услышанным. — Вы помните, какими усилиями вы получили этот маршальский жезл? Вы помните, чего стоило дипломатическому корпусу Вены убедить этого... вспыльчивого малолетнего царя Петра доверить армию именно вам, а не своим хваленым русским генералам?
Де Круа сузил глаза.
— Я получил эту должность благодаря своим выдающимся заслугам перед христианским миром, оберст. Я бил турок, когда Петр еще под стол пешком ходил.
— Вы получили эту должность, герцог, — безжалостно перебил его фон Венцель, и его глаза превратились в две узкие щели, — потому что шептали Петру на ухо о вашем непревзойденном гении. Вы здесь не из-за своих былых заслуг. Вы здесь потому, что Вена посчитала вас подходящим инструментом для этой кампании.
— Следите за языком, фон Венцель! — герцог подался вперед, опираясь руками о стол. — Я главнокомандующий!
— Вы наемник, Карл Евгений, — холодно парировал австриец, ставя кубок на стол. — Наемник, который очень любит роскошь, карточные игры и имеет колоссальные долги перед венскими банкирами. И сейчас пришло время платить по счетам.
Де Круа тяжело задышал, но промолчал, отводя взгляд. Он знал, что возразить нечего.
— Вена обеспокоена, ваша светлость. Очень обеспокоена, — фон Венцель начал медленно прохаживаться вдоль стола, чеканя каждое слово. — Этот русский медведь слишком быстро наращивает клыки. Посмотрите, что происходит. Они взяли Азов. Они громят татар. У них появилась новая кавалерия, новые мушкеты, какая-то дьявольская тактика с этими бумажными патронами и штыками. Этот выскочка, генерал Стрельчин, переворачивает военное дело с ног на голову.
Австриец остановился и вперил в герцога тяжелый взгляд.
— Вы понимаете геополитическую суть происходящего, герцог? Если Россия сейчас сомнет шведов, если она получит окно в Балтику и закрепит за собой статус великой державы на севере, куда, по-вашему, Петр обратит свой взор дальше?
Де Круа молчал, нервно теребя кружева на манжетах.
— Я скажу вам, куда, — фон Венцель наклонился через стол так близко, что герцог почувствовал запах дорожной пыли, исходивший от его мундира. — Он повернет на юг. К Черному морю. В Молдавию. В Валахию. На Балканы. Он назовет себя защитником всех православных и влезет в сферу жизненных интересов Священной Римской империи. Сильная Россия, претендующая на турецкое наследство и наши буферные зоны, Австрии не нужна. Это смерть для империи Габсбургов. Мы не можем позволить варварам диктовать условия в Европе.
Ничего нового де Круа не услышал. Он когда принимал решение участвовать в этой авантюре, уже все прекрасно понимал. И знал, воимя чего он готов сделать то, что скоро обязательно произойдет.
— И что... что конкретно от меня требуется? — спросил он. – Вы все этого говорите... Может быть мои задачи изменились?
— Требуется, чтобы эта армия, — австриец широким жестом указал на полог шатра, за которым мерзли десятки тысяч русских солдат, — никогда не дошла до триумфа. Требуется, чтобы на этом этапе войны Россия потерпела сокрушительное, унизительное поражение. Поражение, которое заставит Петра зализывать раны ближайшие десять лет и забудет о геополитических амбициях. Ну и больше санитарных потерь. Впрочем... вы и так с этим справляетесь. Если бы подобное, особенно, что замалчиваете масштабы, было в армии императора... вас было бы мало казнить.
— Вы предложили предать армию, которой я команду, – прошептал де Круа. — Но моя репутация... Если мы будем разбиты, позор падет на мою голову! Шведский король Карл... он не сумасшедший! Он вырежет нас всех! Чего еще вы хотите? Зачем здесь? Разве же я что-то делаю не так?
— Не паникуйте, ваша светлость. Вы принц Священной Римской империи. Вы служите императору, вы все делаете так. Но... я должен вам напоминать о себе, — презрительно скривил губы фон Венцель.
Австриец вытащил из-за обшлага мундира плотный, скрепленный сургучом конверт и бросил его на стол. Конверт с глухим стуком лег рядом с серебряным блюдом.
— Здесь подробные инструкции, — жестко сказал оберст. — Они прибыли мне недавно. Тут все согласовано уже со шведами. Вы должны растянуть армию на марше. Вы должны игнорировать любые советы русских генералов — особенно этого Глебова. Ставьте лагерь в самых невыгодных местах. Ослабьте фланги. И самое главное: заставьте их сомневаться. Заставьте их верить, что их главнокомандующий — надменный идиот. Пусть они возненавидят вас, герцог. Армия, которая ненавидит своего командующего и разделена изнутри, рассыплется при первом же ударе шведских пик.
— И за лучшее вы видите бунт в армии? – спросил герцог.
— Как одно из решений, то да. Но вы успеете все же завести русских в ловушку и сбежать. Так что до бунта не дойдет, – сказал полковник.
— Давайте обедать, и закончим с этим разговором. Не думаю, что нас могут слушать, но то, что не произнесено и не услышано будет, – мудро заметил де Круа.
Глава 4
Юг Курляндии.
22 декабря 1684 года.
На границе с Польшей нас промурыжили двое суток. Мы стояли на пронизывающем ветру, лошади нервно переступали замерзшими копытами, люди грелись у разведенных костров, которые чуть тлели, так как ветки и сухостой, найденные в округе, были сырыми.
И задержка случилась вовсе не потому, что поляки уперлись и не хотели нас впускать на польские земли. Банально некому было поставить подпись на подорожной и дать официальное разрешение на проход. Власть в стране была парализована. Обойти же мы могли, но это как-то... ну не воры же мы. Да и не монолитный отряд бойцов. С нами много людей, не военных специальностей.
Прямо сейчас в столице Речи Посполитой шли тяжелые, скрипучие переговоры между двумя враждующими магнатскими группировками. Коалиция под предводительством Радзивиллов, напоровшись на штыки и пушки со стороны Сапег, увязла в позиционной мясорубке.
В обе стороны пролились настоящие реки крови, но в итоге вся эта грандиозная гражданская война уперлась в тупиковую ситуацию. С одной стороны, войска коалиции обломали зубы и так и не смогли взять штурмом родовое гнездо Сапег в Ружанах. С другой же — у самих Сапег уже не было сил развивать контрнаступление на своих противников. Хотя несколько дерзких операций, уверен, что спланированных и осуществленных Касемом, Сапеги провели.
Ох... Серебра же я должен получить! Дело в том, что если мои люди поспособствуют победе или непоражению Сапег, то по договоренности выплата составит до 800 тысяч талеров. Очень много. Я поражен, что у польских магнатов есть такие деньги. Нет, я и раньше, и в своем будущем, знал, что одни из самых богатых аристократов XVII века – поляки и литвины. Но чтобы настолько?
На кол бы каждого из магнатов посадить за то, что при таких деньгах, возможностях, проср... расстратили потенциал своей недоимперии. Нет, нам-то от того польза. И не за горами и разделы Польши. Но как пример, показателен. И на следующем уроке с Петром нужно будет сделать на это акцент. Деньги должны работать!
Жаль, но гражданская война в Польше похоже, что все... Обе стороны выдохлись настолько, что были вынуждены сбросить спесь, утереть кровавые сопли и, брезгливо кривясь, сесть за стол переговоров.
И самое смешное, что об этой ситуации, развернувшейся в стране, не знал только глухой и слепой, даже тут, на фронтире, в “заходних кресах и украинах” польско-литовской державы.
Стоило мне в первый же вечер зайти в местный трактир и разделить обед с одним из скучающих польских офицеров пограничной стражи, как тот, охмелев от нескольких кружек крепкого хмельного, вывалил мне на стол все стратегические расклады. То, что в любой нормальной империи имело бы гриф «Совершенно секретно», здесь обсуждалось под квашеную капусту. Шило в мешке не утаишь, особенно когда мешок дырявый.
На третий день из Торуня наконец-то прибыл гонец с бумагой, и мы могли двигаться дальше.
Правда, теперь к нашему обозу приставили эскорт: сразу две сотни конных. И это были далеко не прославленные крылатые гусары в сверкающих доспехах, а какой-то разношерстный, дурно пахнущий дешевым медом и пивом сброд. Вели эти «стражи» себя крайне неподобающим образом: гарцевали слишком близко к нашим телегам, выкрикивали сальности, скалили зубы и всячески провоцировали моих людей на конфликт.
Терпеть это я не собирался. На первом же крупном привале я отдал жесткий приказ: развернуть строй и провести показательную тренировку с боевыми стрельбами.
Когда над заснеженной поляной прогремел слитный, как удар хлыста, залп, а мишени в трех сотнях шагов разлетелись в щепки, ситуация кардинально изменилась. Мы методично, с привычным спокойствием продемонстрировали ту отточенную воинскую выучку, о которой этим крикливым недовоякам оставалось только мечтать.
В той сотне бойцов, что сопровождала мой обоз, шли действительно лучшие из лучших. Волкодавы. Я был абсолютно уверен, что, если бы прямо сейчас дело дошло до резни, против среднего польского полка мы выстояли бы. Спесь с эскорта слетела моментально, и дальше они ехали молча, держась на почтительном расстоянии.
Двигались мы быстро. Насколько это вообще позволяли разбитые зимние дороги и выносливость тягловых животных. Именно лошадям требовался частый отдых, мои люди же, шедшие не совсем по направлению вынужденно, уставали в гораздо меньшей степени. Ну а мастеровые и их семьи ехали в крытых возах, так что не уставали от физического труда. А вот морально, наверняка, измотались.
Не заезжая в сам Торунь, мы остановились в его окрестностях, где я за звонкую монету оперативно скупил у местных крестьян еще с десяток крепких повозок и свежих коней. Таким образом решилась одна из основных проблем – теперь никто из моих бойцов не месил грязь пешком. Все располагались в телегах или в седлах, что позволило нам ускориться чуть ли не в двое.
Заезжать в Варшаву я категорически не хотел.
Во-первых, именно там сейчас бурлил котел переговоров. Появление в столице русского обоза — пусть даже формально мирного и невооруженного — стало бы мощным политическим фактором, который каждая из сторон попыталась бы использовать в своих интересах.
Во-вторых, поляки прекрасно знали, что Сапеги в критический момент прибегли к найму русских отрядов. И именно эти отряды — мои отряды! Они жестко сломали хребет врагу, не позволив хваленой артиллерии Огинских и Радзивиллов безнаказанно расстреливать замок в Ружанах.
Так что коалиция питала к нам, и лично ко мне, крайне негативные, вполне кровожадные чувства. Но я был уверен, что и вторая сторона — тот же Ян Казимир Сапега — сейчас с удовольствием свернул бы мне шею, лишь бы всеми способами откреститься от того унизительного факта, что он выжил только благодаря русским штыкам.
Так что мы гнали лошадей, стремясь как можно быстрее проскочить этот опасный польский коридор, разделявший Восточную Пруссию и Курляндию. Пусть Курляндия и считалась номинально польской землей, но по факту там действовали совершенно иные законы и правила. Там мы могли бы немного выдохнуть.
Однако именно на самой границе с Курляндией наш уверенный шаг внезапно оборвался.
— Командир, впереди дорога перекрыта. Как бы не целый полк стоит в боевом порядке, — хмуро доложил мне вернувшийся разведчик, осаживая уставшего коня.
Я молчал. Слез с седла, подошел к обочине и тяжело присел на ствол поваленной сосны. Снял перчатку, провел ладонью по шершавой, промерзшей коре размышляя.
Разворачиваться или паниковать — не вариант. Холодная логика подсказывала, что если бы нас действительно хотели просто уничтожить, это сделали бы во время пути, ударив в спину. И уж как минимум наше конное сопровождение, которое всю дорогу параллельно тащилось по обеим сторонам тракта на удалении в полторы-две версты, давно должно было бы зашевелиться и взять нас в клещи. Но нет. Лес вокруг был спокоен. Значит, это не засада, а, скорее, демонстрация силы.
— Двигай поближе. Спроси, чего они хотят, — сухо бросил я разведчику.
Снег брызгами высыпал из-под копыт тяжело дышащего коня. Разведчик, которого я послал вперед, чтобы выяснить, кто посмел перекрыть тракт моему мирному русскому обозу, резко остановил животное и спрыгнул на истоптанный подмерзший снег.
Я слушал его торопливый доклад, а сам вглядывался вдаль. Согласен, подобные переходы иностранных обозов, особенно если они официальные, и я заявляю статус представителя Великого Русского Посольства, должны согласовываться с местными властями. Но выставлять против нас регулярные войска? Они что, серьезно хотят развязать локальную войну прямо здесь и сейчас?
Хотя, если смотреть на вещи прагматично, несмотря на начавшуюся войну со Швецией, окно появившихся возможностей по отношению к Речи Посполитой никто не отменял. У них сейчас творится такой внутренний хаос, что я искренне не представляю, каким чудом поляки и литвины будут выбираться из этой политической и экономической мясорубки.
Если еще года два методично поддерживать и раскачивать вылезшие наружу кризисные явления, например, передачу земли вместе с крестьянами в лапы алчным земледержателям, которые сейчас буквально выжимают все соки из людей и пашни, соседнее государство рухнет самостоятельно.
При желании можно было бы легко спровоцировать панику на их рынках, спекулируя зерном и товарами. Благо, возможности для этого у меня уже имеются. А учитывая, что в их недавней родовой междоусобице, которая переросла в полноценную гражданскую войну, ушли основные производительные силы, а некоторые города, вроде той же Пружан или Ружан, Несвижа, Каменца, даже Быхова были выжжены дотла, выкарабкаются они очень нескоро.
— Господин, они передали, что не хотят бойни. Сказали, что только лишь хотят с вами поговорить, — доложил разведчик, вытирая рукавом вспотевший на морозе лоб.
Я криво, по-волчьи усмехнулся. Меня еще никто и никогда так отчаянно не принуждал к «простому разговору». Стало даже дико интересно, кому же это так приспичило поболтать, что ради одной беседы он притащил сюда целый пехотный полк и дополнительно кавалерию в придачу?
Особенно если брать в расчет катастрофические потери поляков под Веной. Та битва выкосила цвет их армии. Плюс внутренняя резня между магнатами... У них сейчас каждая сотня профессиональных воинов на вес золота. Вот и выходит, что ради рандеву со мной кто-то пригнал сюда, возможно, и единственное полнокровное, боеспособное соединение во всей округе.
— Готовьтесь, — бросил я своим людям.
Конечно, я поехал на этот разговор. Но перед тем, как гнать коня, короткими жестами расставил своих метких стрелков по скрытым позициям. Штуцерники, или, как их порой называли в войсках, “винтовальники”, растворились в придорожном лесу, занимая высоты и накинув белоснежные маскхалаты. Если бы кто-то с польской стороны вдруг посчитал нужным нарушить нормы поведения и напасть на то мое скудное, чисто номинальное охранение, которое я взял с собой на переговоры, они бы в ту же секунду умылись кровью от прицельного свинцового огня.
Мы выехали на открытое пространство. Я всмотрелся в фигуру, ожидавшую меня впереди, и едва не поперхнулся морозным воздухом. Удивительно…
Я осадил коня в нескольких шагах от делегации, окинул взглядом стоящую передо мной персону и заговорил на французском:
— Мадам, на каком языке вам будет угодно вести беседу? Если вы не возражаете, я предпочел бы немецкий. Вашим родным, французским, я владею не очень хорошо и боюсь, что не смогу передать на этом богатом языке все то безмерное восхищение, в которое вы меня повергли, появившись здесь и засияв своей красотой посреди этих снегов.
Фух... Еле выговорил эту виртуозную дичь. Но начать переговоры с такого уровня особой нужно было именно с витиеватого комплимента. Потому что передо мной стояла не кто-нибудь...
— Можно и немецкий, – бросила женщина.
— Мадам Собеская. Я готов был увидеть здесь кого угодно, но только не вас. Не могу даже отдаленно догадаться, что же сподвигло королеву стремиться ко мне навстречу, да еще и прихватив с собой чуть ли не маленькую армию. Вы стоите здесь среди солдат, словно Жанна д'Арк, — продолжил я уже на твердом немецком, не давая ей опомниться от моего напора и распыляясь в нарочитой вежливости.
Она не дрогнула.
— Мы должны поговорить. Наедине, — строго и безапелляционно, тоном, не терпящим возражений, сказала, как отрезала женщина.
При этом она бросила короткий взгляд себе за спину. В шаге позади нее, стоял человек, облаченный в темный плащ. По словесным портретам я мгновенно узнал его, или, по крайней мере, безошибочно догадался. Мужчина сверлил меня внимательным, тяжелым, просвечивающим насквозь взглядом. Если интуиция меня не подводила, это был не кто иной, как глава иезуитов в Речи Посполитой, генерал Ордена Нарушевич. Серый кардинал при дворе.
Я легко спрыгнул с седла. Скинув перчатку, подошел к пока еще действующей королеве и галантно согнул руку в локте, предлагая ей опереться. Она помедлила секунду, но затем вложила свои пальцы, скрытые дорогой тканью, в мою согнутую руку.
Под скрип снега мы молча отошли в сторонку, подальше от чужих ушей.
Сквозь слои тяжелых, богатых меховых одежд было трудно разглядеть фигуру, но я для себя все равно отметил женскую грацию. Шаг у нее был легким, а осанка безупречной. Для своих лет и после того количества детей, которых она произвела на свет, королева Мария-Казимира оставалась весьма привлекательной женщиной. Скажем так, что, если бы я, прежний, в своей прошлой жизни встретил такую даму, я несомненно ею заинтересовался бы. От нее исходила аура властности, смешанная с тонким ароматом дорогих духов и запахом морозной свежести.
Но едва мы оказались вне пределов слышимости Нарушевича, королева резко остановилась. Ее пальцы до боли впились в мой рукав.
— У тебя мой сын, — без вступлений, с места в карьер ошарашила меня дамочка.
Голос ее дрогнул, выдавая за железной королевской маской отчаявшуюся мать.
Я выдержал ее горящий взгляд, ни единым мускулом лица не выдав своего напряжения.
— Нет, ваше величество. У меня есть два сына: Алексей и Петр. А еще вот недавно дочка родилась, — ровно и спокойно ответил я.
Я не собирался уходить в глухую несознанку, округлять глаза или изображать шок. Напротив, внутренне я подобрался, словно пружина. Мой мозг уже лихорадочно просчитывал варианты. Прямо сейчас передо мной разворачивался новый, невероятно опасный вызов. Ведь я не могу отдать своего сына, даже если об этом будет на коленях умолять сама королева, впрочем, которая...
— Ваше Величество, — я выдержал паузу, позволив морозному ветру бросить в наши лица пригоршню колкой снежной пыли. — Может быть, не стоит совершать поступки, которые навредят всем без исключения? Ваше имя будет безвозвратно опорочено. При этом... примите, как данность, но ребенка я вам не отдам. Ни при каких обстоятельствах. Мы просто устроим публичный, грязный скандал на всю Европу, в котором вы будете безжалостно позориться, теряя остатки репутации. А я... надо, так выведу армию, но защищу семью, как Отечество свое и царя.