Сперанский 5. Заговор

Дорос ли я до того, чтобы стать тем же вице-канцлером? Это же заметкой об Александре Борисовиче Куракином была для того, чтобы я понял и оценил ситуацию и перспективу? А так, считаю, что уже вполне потянул бы и вице-канцлера.

А что Александр Куракин? Князь мне друг, но истина дороже! С другой стороны, если работать, а не числиться, а я не могу и не хочу саботировать никакую работу, то много, очень много, времени будет уходить на то, чтобы исполнять лишь свои функциональные обязанности, не говоря уже о том, чтобы прогрессорствовать.

– Что вы предлагаете? – спросил я. – У такого многомудрого стратега, как вы, уже имеется предложение?

– Обер-гофмаршал, – с улыбкой отвечал канцлер.

– А как же Николай Петрович Шереметьев? Он же нынче занимает эту должность. А еще, она для тайного советника, я же действительный статский, – сказал я, прикидывая перспективы, а Безбродко только улыбался.

Хорошо, что сдержался и не показал всю степень своего удивления. Должность обер-гофмаршала, безусловно, позволяет сделать не шаг вверх, а целый взлет. Пусть по функционалу подобное назначение предусматривает обустройство стола императора, ну и всякое разное… Завхоз, одним словом. Но кто исполнял именно это? Шереметьев? Насколько я знаю, он занимался собой, собственной личной жизнью, меценатством, но точно не работой. Такая себе, более церемониальная должность, вводящая меня в русскую элиту.

Весьма вероятно, что с Павлом Петровичем, как императором, это потолок, которого я могу добиться. Да и так… Попович в обер-гофмаршалах? Ха! Но какой попович! Геройский, литератор, прогрессивный деятель, законотворец. Правда целая кипа бумаг с законотворчеством пока “в столе”, ждет своего часа. Не с Павлом многое двигать в массы.

В наличии и ряд проектов, которые нужно обязательно заканчивать, а над некоторыми, например, “Своде законов Российской империи” работать не менее года. Благо, что проект ведет команда, которая числиться моей, а я несколько от этого процесса удалился. Но все равно, придется вновь вникать и смотреть, что там без меня сделали.

– Что с Шереметьевым? – повторно я спросил.

– Начнем с того, что государь не доволен им. Тут речь не только о том, что он даже редко показывается при дворе, занимаясь больше своим театром, вопрос состоит в моральных ценностях Николая Петровича, – и вновь эта ухмылка.

– Прасковья Жемчугова? Дело в этой страсти Шереметьева к крепостной актрисе? – догадался я о каких моральных ценностях идет речь.

Точно старый лис напел Павлу про Шереметьева.

– Заметьте, что Жемчугова была весьма любима матушкой императрицей Екатериной Великой, которая даровала актрисе даже свой перстень и выказывала благосклонность, – сказал канцлер, который сегодня оказывается более чем откровенным.

Дело даже не в том, что Александр Андреевич сейчас называл Екатерину II таким образом, за который при дворе можно очень сильно отхватить неприятностей. Безбородко намекает мне, что им была провернута интрига по дискредитации Шереметьева.

– Не беспокойтесь за судьбу Николая Петровича. Он станет обер-камергером. И такое решение уже принято, а указ подписан. А на будущее, помните, что быть в верхах и не толкать плечами иных людей, преступно, есть риск очень быстро свалиться вниз, – нравоучал Безбородко.

Знаю я, как он сам шел на верх, как толкал своими плечами своего начальника Остермана, постоянно его подставлял, критиковал. Наверное, с волками жить, по волчьи выть.

– Я нужен вам там, рядом с государем зачем? Прошу вас, ваше высокопревосходительство, не повторяйте сказанное. Я должен знать, на что я соглашаюсь, либо от чего отказываюсь, – сказал я.

Взгляд Безбородко стал колючим, брови нахмурились. Вот только что был такой вот душевный человек, с, казалось, искренней улыбкой. Теперь же волк. Хорошо играет, нужно признать. Но я и взгляд выдержал и паузу первым не прервал. Прямо сейчас полностью столкнуть меня в небытие, безвестие и нищету даже у канцлера не получиться. Ну а как перейду я на сторону того же Палена? А канцлер потеряет во вне важный ресурс для своих игр?

– Это ваш норов, гордыня? Не каждый выдержит мой взгляд, я то знаю, – опять появилась улыбка. – Все вы уразумели. А я вот не совсем понимаю, зачем мне нужно озвучивать очевидное. Впрочем… Да, вы мне нужны в противостоянии с Петром Алексеевичем Паленым и в меньшей степени с брадобреем Кутайсовым. Первый стал слишком сильно влиять на мнение государя. Второй дурак, но в своей глупости и опасен. От таких не знаешь, чего и ждать. Вы же герой, еще больший, чем я предполагал, даже выдумывать подвиги не пришлось. А еще ваша новая книга… Это чудо какое-то, французское чудо. Как же она выходит на продажи вовремя? Признайтесь, вы провидец? Знали, что начнется поворот в политике в сторону Франции?

Тут бы и ком проглотить, подумать, что разоблачен. Сейчас выйдут гвардейцы, схватят меня, а после пытка на предмет знания будущего. Но нет, не стоит даже бровью вести на такие слова. Слышал я и в отношении иных лиц шутливое обвинение в предсказании будущего.

А вот то, что “Граф Монте-Кристо” выходит во время начала лобызания Павла и Наполеона, я даже не учитывал, так срослось. И хорошо, когда книга конъектурная, правда там есть некоторые осуждения, что во Франции все не так справедливо… Но написано же про времена королевские, там больше про людей, чуть меньше про социальные проблемы. Так что книга и во Франции будет продаваема. Сам же Бонапарт может устроить промоушен.

– И все же, обер-гофмаршал… Это не слишком? Быстро взлетая к солнцу есть риск опалить крылья, – сказал я.

– Слишком? Безусловно. И такой шанс нужно ловить. Вы – герой войны, вы – фигура, коей восхищается Первый Консул Франции. Вы – фигура, которой сильно интересуются англичане, а еще стало известно, что за несколько лет вы стали очень богатым человеком. Ваше назначение – это работа не только моя, но и Палена, вот в чем казус. Фаворитка Анна Лопухина стала вашей ярой поклонницей, читает стихи, восхищается историей любви вашей с Екатериной Андреевной, уж больно красочно была описана ваша свадьба… все сошлось. Не станете сейчас обер-гофмаршалом, уже завтра окажитесь никем. Триумфы быстро заканчиваются, – выдал целую речь Безбородко.

Нет, я не боюсь стать вровень и даже выше, чем многие представители самых именитых фамилий. Если бы был страх возвысится, то можно лишь построить мебельную фабрику, на которой выпустить мягкий диван, лечь на него и ничего не делать, а пожирать котлеты с майонезом. И разве сражение и риск быть убитым должно быть менее опасным, чем жизнь при дворе? Не думаю, даже с учетом наличия при императоре кубла змей.

– Когда меня награждать будут? И чем, Владимиром? – спросил я.

Безбородко рассмеялся.

– Экий торопыга! – смеясь, сказал канцлер. – Но я скажу, а вы сделаете вид, что ничего не знали. Мальтийским Орденом Святого Иоанна Иерусалимского третей степени за заслуги перед Отечеством, ну и Владимира третьей степени.

Мда… Так себе награды, если история пойдет похожим путем и Александр в итоге запретит Орден Святого Иоанна Иерусалимского. Но все же… Пусть и степень, кавалера, все равно это серьезно, при Павле. Но, с другой стороны, разве мало я чего сделал. Вот только, важно, чтобы иные были награждены не хуже. Суворов, Багратион, чтобы мои представления прошли.

– А земли? – спросил я.

– Того не знает никто, это часто у государя сиюминутное решение, – отвечал Безбородко. – Ну и что? Согласны, не станете выкручиваться, чтобы не занимать должность? Поверьте, нужно действовать, пока будет греметь книга, а она будет греметь, нужно успеть все сладить. Жизнь при дворе не всегда продумана, многие подымаются благодаря моменту и настроению монарха. А что до книги… мне вот досталась одна, с немалым трудом, хочу сказать, так читал два дня не отрываясь. И посмотрите на Кутайсова! Брадобрей, и не чинясь пользуется властью. Вы умнее его, действуйте! Но помните, чей вы ставленник!

Последние слова говорил будто другой человек. Метаморфозы от добряка и такого своего в доску дядюшки, до властного небожителя, у канцлера случаются мгновенно.

*...............*.............*

Йерба-Буэна [Сан-Франциско]

14 октября 1798 года

Мужчина и женщина лежали обнаженными на берегу Тихого океана. Чуть прохладный ветер со стороны большой воды охлаждал их тела, только что достигшие наибольшей температуры. Они молчали, несмотря на то, что мужчина немного, но знал испанский, а женщина чуть-чуть, но знала французский.

Черноволосая женщина выглядела обнаженной несколько нелепо, некоторые места были коричневыми, остальные бледно-болезненные. А тело… вполне себе, но ничего особого, но на истинного ценителя, не разбалованного женским вниманием. Каковы части тела, определяющие в ней женщину? Ничего особенного, даже несколько… Но о женщинах так нельзя, все-таки мать-героиня и сама кормила грудью своих детей, не доверяя кормилицам из индейцев. Давно живет в глуши.

– Я была благочестивой женой, зачем ты появился, Николай? – спросила Мария Игнасия Морага.

– Разве любви можно приказывать? – отвечал Николай Петрович Рязанов.

Женщина стала тихо плакать и Рязанов даже несколько растерялся, почему именно она это делает. Николай старался, так старался, что даже когда соблазнял свою жену, дочь купца Шелихова Анну Григорьевну, настолько не выкладывался. Так что не могла женщина рыдать от того, что все плохо, но и плакать от того, что все хорошо… как-то нелепо, но такое может случаться.

– От чего ты, любовь моя, так горько плачешь? – спросил Рязанов после некоторой паузы, когда он в голове складывал фразу на испанском языке.

– Какой я пример подаю своей дочери, своим сыновьям? – всхлипывая, говорила жена испанского губернатора Калифорнии.

– Кстати, дочь у тебя сущая красавица растет, – усмехнулся Николай Петрович Рязанов.

– Мне уже ревновать? – сквозь слезы усмехнулась женщина.

– Ты серьезно? – Рязанов рассмеялся. – К ребенку? Да не в жизнь, я же старик для Кончиты.

– Не так громко! И вообще, твои “стрелоки” не расскажут о нашей связи? – Мария Игнасия привстала и чуть нависла над соучредителем Русско-Американской компании.

Николай чуть отвел глаза в сторону, чтобы меньше видеть женщину, которая ему не нравилась. Ее загорелое лицо, загорелые руки, но абсолютно бледное тело таким рисонком на коже еще больше отвращали Рязанова. Когда неделю назад Николай Петрович добился все-таки доступа к телу жены губернатора Верхней Калифорнии, первое время он даже не замечал недостатков женщины. Долгое воздержание заставляло смотреть на любую женщину вожделенными влюбленными глазами. А тут в Йерба-Буэна кроме Марии Игнасии и не было женщин. Ну, не с индианками же закручивать роман? Это же не выгодно, да и порочит честь и достоинство русского чиновника. Другое дело адюльтер с женой губернатора.

А что оставалось делать? Хосе Дарио Аргуэльо не очень приветливо встретил русские корабли. Даже, когда была спущена с Юноны лодка с Рязановым в ней, со стороны миссии францисканцев прозвучал выстрел из пушки. Благо, стреляли не по лодке, но предупреждали, что не особо здесь кого-то ждут. Так что нужно было искать подходы для того, чтобы не уплыть из Калифорнии буквально ни с чем.

Русская эскадра могла бы сравнять с землей и миссию францисканцев, и городок Йерба-Буэна, а десантные команды за полдня перебили бы и зверей, и людей на десять верст в разные от испанских миссий. Крузенштерн даже высказал подобную идею.

Николай Петрович Рязанов немало разговаривал со Сперанским о возможностях Русско-Американской компании. Обсуждали они даже и вероятные военные действия в Калифорнии. Николай Петрович не забудет слова, которые Михаил Михайлович Сперанский бросил ему в сердцах.

– Примени все свое обаяние, соблазни хоть жену губернатора… – тут Сперанский запнулся, видимо, посчитав предложение о соблазнении самого губернатора чрезмерным. – Но добейся основания форта Росс. Без Калифорнии, без пропитания вдоволь, промышленности, Аляску не поднимем.

Вот и посчитал за нужное Рязанов посмотреть, а как же выглядит жена губернатора. Вероятно, в прошлом это была очень даже симпатичная женщина. Однако, частые роды, а также удаленность от цивилизации и, как следствие, плохой уход за собой, сильно старили Марию Игнасию.

Между тем, женщина далеко не сразу поддалась чарам ловеласа из далекой России. Рязанов использовал все свои заготовки: читал специально заученные стихи на испанском, изящно одевался и выглядел безупречно. Он изучал женщину и в скором времени понял, что она тяготится своим положением и ностальгирует о временах, когда проживала во Франции. Рязанов стал вдруг ярым франкофилом и они подолгу восхваляли Францию, ее культуру, даже республиканские идеи.

Сам же губернатор Верхней Калифорнии казался Рязанову несколько слабохарактерным человеком. В их семье явно заправляла Мария Игнасия. Она была из влиятельной семьи Морагов и связи ее дяди помогли Хосе Дарио заполучить свое назначение, спорное, но он все же губернатор.

– Мария, ты поговоришь с мужем, чтобы он разрешил основать русскую миссию? – спросил Николай Петрович у обнаженной женщины рядом.

– Хорошо, почти уговорил, но мы сильно разграничим территории, где вы сможете вести хозяйственную деятельность. И меня смущают твои “стрелоки”, – было странно слышать деловой тон от женщины, которая сейчас трется бедрами об ноги Николая Рязанова.

– Мы можем заключить соглашение, по которому мои стрелки будут заниматься охраной миссионерской деятельностью францисканцев. Монахи же уходят к индейцам? – сказал Рязанов, начиная поглаживать женщину по спине.

– А ты хитрец, Николя, – усмехнулась Мария Игнасия. – И как это скажется на твоей карьере, если ты, ортодокс, как вы говорите, православный, станешь помогать католическим миссионерам? Но ты прав в том, что под таким углом зрения идею русского форта рядом с миссией францисканцев можно даже протащить и через канцелярию вице-короля новой Испании. Ну, а теперь давай договариваться о том, сколько продовольствия загрузим на твои корабли.

“Я позволил бесам захватить разум этой женщины. Как из католички смогло получиться вот это?” – подумал Николай Рязанов, когда Мария Игнасия стала побуждать его к очередному рауту плотских утех.