- -
- 100%
- +
– Князь, ты поговорил с Геркулом? Он с нами? – спросил Воисил у подскакавшего Ивана Ростиславовича.
Именно к этому сотнику, старому товарищу многих дружинников князя, отправился с поляны Иван Ростиславович, потому не видел, как уводят отрока, облик коего был знаком князю.
Князь лишь покачал в отрицании головой. Ему было неприятно понимать, что после того, как он лишился и Галича, и своего Звенигорода, в котором ранее сидел, не многие будут видеть в нем силу. Важно же попасть в дружину того князя, который на земле сидит, да кормит своих воинов не только походами, но и с земли. А еще семьи… Многие дружинники лишились своих семей, когда отправились за князем. Геркул, видимо, так не хотел.
– Мирон, сколь люда решили пойти за мной? – спросил князь, не спешиваясь, гарцуя на своем коне.
– Меней трех десятков, князь, и… – Мирон замялся.
– Ну же, Мирон, чай не девица в мужской мыльне, сказывай! – потребовал князь, находящийся не в самом лучшем расположении духа.
Город Берлада, как и его сельскохозяйственная округа и ряд небольших городков, управлялись Кругом. По сути, это были самые знатные купцы вольных земель, а также командиры самых больших отрядов берладников, свободных воинов. Нанять такие отряды считалось немалой удачей, умели здесь люди воевать. Вот только Берладе сейчас было не интересно вступать в новую междоусобицу. На их отряды и торговые поезда в отместку за активность берладников нападали половцы и черные клобуки, потому сумма, которую запросили берладники за свои услуги, была невозможной для Ивана Ростиславовича.
Вот и расстроился князь, что не получится хотя бы забрать свой Звенигород. Сто восемь воинов у Ивана Ростиславовича, это те, кто решил быть со своим князем до конца, кто не нарушил клятву, не загинул во время отчаянной атаки для прорыва кольца осады Галича. Прибавится к этому числу еще тридцать воинов – хорошо, пусть решительно это не изменит ситуацию.
– Ну же, Мирон! – потребовал Иван Ростиславович и в голове князя было уже немало раздражения.
– Сын Богояра, Владислав, он тут, – сказал Мирон.
Князь сверкнул молнией из своих голубых глаз. Казалось, что окладистая, постриженная борода Ивана Ростиславовича встопорщилась. Так князь гневался.
– Пошто имя предателя поминаешь при мне? – выкрикнул князь.
– Прости, князь, думал, что… – Мирону не дали договорить.
Князь потребовал все пересказать.
– За космы того попа привести ко мне! – вспылил князь.
После начались увещевания, просьбы смиловаться. Да и сам Иван Ростиславович понимал, что поспешил приказывать бить попа.
– Я приду на вечернюю службу в храм, там видно будет, – принял для себя компромиссное решение князь.
Иван Ростиславович пустил своего коня в голоп, уходя в степь порезвиться.
Следом за князем направились и другие воины. Только Мирон вновь собирался направиться в Берладу, ожидая прихода новых будущих воинов дружины Ивана Ростиславовича. На самом деле, просились не двадцать семь человек, а сильно больше. Но Мирону было сказано брать только самых-самых, у дружины были высокие требования, здесь собрались добрые воины.
– Иди, Воисил, да приведи Влада! – приказал Мирон
– А князь? Не веришь, что он вызвалит? – усмехнулся Воисил.
– Я приказ дал тебе, ратник! – резко нахмурился десятник.
– Не кручинься, десятник, все правильно, по праву и справедливости, – сказал Воисил и отправился на поиск того отрока, которого зовут Влад.
Забрать отрока из цепких рук настоятеля храма может оказаться непростым делом.
– А ты до конца разумеешь, для чего князю потребен Влад? Отрока не жалко? – спросил, уже уходя Воисил.
Глава 3
Берлада
15 апреля 1145 года
– Лена? Ты же должна была умереть, – сказал я девушке, которая в миг растворилась, превращаясь в белесую дымку.
Чувствую нахождение людей у себя за спиной, разворачиваюсь и вижу необычайно красивую женщину. Рядом с ней возвышающегося рослого, мужественного воина, обряженного в кольчугу и с ножом в руке.
– Агата, я не дозволю тебе осрамить меня. Убью каждого, кто посмотрит на тебя желанным взором, – кричал мужчина, размахивая ножом у заплаканных глаз женщины.
– Где ты? Я ищу тебя, – произнес Богояр, отвлекаясь от угроз моей матери.
Отец, это мой отец! Приходит узнавание и очередные два образа тают, оставляя на своих местах дымок, который необычайно быстро устремляется вверх, там, где небо…
Агата – это моя мать, она мозовшанка, ее отец привел себе в полон. В такую женщину нельзя не влюбиться. И отец просто помешался на ревности. А еще…
*................*...............*
Проснулся, или очнулся от того, что рядом со мной, связанным и даже с кляпом во рту, громко разговаривали два мужчины.
– Ты с глузду съехал, аль за дурня меня принял? – услышал я возмущение кого-то, кого не могу рассмотреть, так как руки связаны и я лежу лицом к деревянной стене, спиной к разговаривающим людям. – Какие десять гривен виры? С него, со Влада столь серебра? Он что, боярин какой, али руку тебе отрубил?
– А что ты хотел, мил человек? Глянь волот какой превеликий! Такого прокормить, это как семью на ноги поставить. А мы кормили, не отощал, чай, твой Влад, – этот голос я уже узнал.
Вторым спорщиком был Вершила.
– Купу он брал у меня в рост, – продолжал Вершила.
– А не позор ли христианину в рост давать? Да и видаки кто? Твои подельники? – не принял незнакомый мне человек доводы Вершилы.
– А ты ратник Воисвет не говори мне, что добро, что илжа и кривда. Тута, на земле Берлады своя правда, нам ярославово слово не едино, – продолжал противиться Вершила.
Более вникать в то, что говорят два спорщика я не стал. Руки-ноги затекли и частью болели, а частью онемели. Из-за нехватки сил, меня вырубило, а мои мучители видимо смекнули, что я буйны и решили по рукам-ногам связать.
Я все же подергал своими конечностями, чтобы понять насколько имею шансы выпутаться из веревок. Они были. Веревка не особо качественная, да и тот, кто меня вязал не такой и профессионал в этом деле. Однако, чтобы развязаться, мне нужно проявить изрядную активность, потерпеть боль и, скорее всего, быть обнаруженным. Без обличительных телодвижений не обойтись.
Я не мыслю, как реципиент, но кое-какие обрывки эмоций все же проступают, и это меня… удивляет. Вот передо мной, у изголовья, стоит крест. И я… нет тот человек, чье тело я захватил, боится этого креста. Набожность на уровне секты. Вот, наверное, правильно было бы с чем сравнить. И я в этой секте. Нет страха перед людьми, ни у меня, человека из будущего, ни у меня, человека из этого времени, явно средневековья. Скажи лжепоп Илья кого убить, но обоснуй, что этого хочет Бог, то я сделаю. И нет страха быть убитым, избитым, но есть страх перед крестом, который поставит передо мной Илья.
Я всерьез считаю, что в меня вселились бесы, ну или один бес. И вот этой службой, полной унижений и боли, я изгоняю из себя его. Жесть! Какой же уровень промывки мозгов! Сделать из большого и сильного парня раба, готового стерпеть все? Этот Илья, который священник, не божий человек, он монстр, раз получается подчинять сильных людей.
Я всегда уважал силу, даже хитрость, если она на войне или для благого дела. Но никода я не терпел манипуляторов, тех, кто подлостью, или какими психологическим уловками проникают в голову человека и копаются там.
И вот сейчас я смотрю на крест и уже улыбка посещает мое лицо. А чем меня могут остановить, если вот прямо сейчас я направлюсь к Илье и сломаю ему челюсть, так смеха ради? Он покажет мне крест? А я должен пасть ниц?
Всегда относился к вере с почтением, как известно, на войне не бывает атеистов. Но вера для меня это… Сакральное, то, чем нельзя манипулировать, что должно быть внутри и помогать, а не разрушать, унижать, убивать. И теперь я понимаю, что та вера, которую насаживает Илья, это только манипуляция для улучшения материального обеспечения манипулятора.
– Развяжи его! – потребовал человек, которого, как я понял, зовут Воисвет и он ратник.
– Ты не будешь здесь приказывать, ратник, тут божье место, – не стушевался Вершила.
– Ты Бога не поминай, нет тут его, – отвечал воин.
Уже ясно, что Воисил из дружины того князя, что прибыл в город, дабы пополнить свое воинство.
– За Бога говори с отцом Ильей. Мне до того дела нет, тут земля вольная. И я не стану развязывать. Принесешь десять гривен серебром, вот тогда и отдам, – Вершила был неуклонен. – Я в праве своем.
– Ты же понимаешь, что более он не будет покладистым, коли раз ударил, ударит и второй. Вона какой у тебя глаз заплывший, – усмехнулся Воисил. – Отдай за две гривны, более у меня и нет и не будет.
– Батагами отхожу, строптивость выбью. А за порушение обета… – Вершила не договорил, был перебит Воисилом.
– Да не тебе он обет давал, не тебе с него и спрашивать! Десяти гривен за него не дам, подумай, и приходи, когда второй глаз затечет! Не брал он у тебя купу под рост, никак не брал. Даже тут, в вольном граде вашем позор сие, жидовство, давать серебро в рост. Еще спросить бы с тебя, где его доброе оружие, кое-быть должно, да кони. Он же половцев побил? На коне приехал? Думай, Вершила! А я, коли было бы время, так круг городской собрал бы, чтобы спрашивать с тебя, – жестко говорил пожилой воин.
Послышались шаги, говорившие выходили из того помещения, где я валялся. Наверняка, это был Воислав, ушедший ни с чем.
И вообще… А десять гривен, это сколько? Память молчит. Нет, я не темный человек, историю учил и делал это добросовестно. Но имею смутное представление о нынешних ценах. Хотя… Была же история, что князь Ярослав Владимирович платил виру за человека и там было восемьдесят гривен за персону. Обидно, если честно, что за меня только десять и то, покупатель сдулся. Впрочем, еще нужно доказать свою значимость.
– Хех, – прилетел удар рядом со мной в стену.
Это, видимо, Вершила так эмоции проявляет. Но не решается, паразит, бить по мне. Надеюсь, что от страха передо мной, а не от того, что не хочет испортить «товар».
В этом времени за все можно откупиться, если я хоть чуточку понял период, куда попал. Убил человека? Сколько там, восемьдесят гривен и дело с концом? А сколько мне нужно будет оплатить, чтобы спалить здесь все, вместе с паразитами, такими, как Вершила? Наверное, дорого. Так что эмоциями не фонтанируем, а думаем.
– Вот же стервь… Жил бы и далее при храме, да обет свой исполнял. И серебро на тебя давали, когда прослушивали историю про половцев и работал зело справно. Нет жа, заговорил, образина! Ешо и око подбил! – причитал Вершила так же удаляясь.
Только я подумал, что этот мужик уже ушел, уже настроился на то, чтобы начать расшатывать веревки, как он, продолжая причитать, как я, оказывается, неблагодарный, вернулся.
– Сие вода святая, токмо сего дня освященная. ставлю у креста. Смотри, шелохнешься, скрынку разольешь, худо будет, что святая вода разлита. Да и сам обжечься можешь, коли бес из нутра полезет. Так что лежи тута, – сказал Вершила и, как я понял, с уверенностью, что нагнал на меня страхов, все-таки ушел.
Вот же гад. И сам же во все это, похоже верит… Мысль я не успел додумать, так как, оказывается я валяюсь в месте повышенной проходимости. В будущем рядом со мной могли бы какой Озон или Валберис открывать, уж больно много людей тут шастает. Только-только под мысли о людских суевериях начал расшатывать, причем небезуспешно, веревку, как еще кто-то пришел.
– Эй, слышишь меня? – прошептал звонкий голос.
Звонкий, но все же мужской голос, продолжал допытываться у меня состоянием. Всегда поражало вот это: «Ты спишь?» Ну если сплю, так не отвечу, а если не сплю и не отвечаю, так иди лесом, с тобой не хотят общаться. Так, нет, будут спрашивать, пока либо не разбудят, либо не получат в ответ грубость.
– Чего тебе? – спросил я, все еще пялясь в стену и рассматривая мох между бревнами, которым, видимо, забивали щели.
Еще раньше удалось грязную тряпку вынуть изо рта. Как бы при этом не опошлить ситуацию, но язык у меня оказался рабочим, при его помощи и вынул кляп. Еще бы минуты три-четыре, так и от веревок избавился. Правда что делать дальше есть только смутные представления. Но из этого состояния, хлева, к котором меня держат, нужно уходить, как, наверняка из города тоже. Эта локация оказалась ко мне не дружелюбной. Если есть люди, которые за меня просят, я о том Воисиле, или как там зовут мужика, голос которого я слышал, то нужно искать встречи с ним. А еще лучше вот прямо сейчас хоть что-то для себя прояснить.
– Ты енто, стало быть не Фомка, а Влад? – прозвучал очередной вопрос.
– Ты, стало быть, переверни меня, кабы разговор состоялся. Не привычно мне быть спиной к мужчинам, стало быть, – подражая стилю общения очередного гостя сказал я.
Меня перевернули и я увидел парнишку. Худощавый, явно не воинственного вида, в рясе. Если называть священников попами, то передо мной был, скорее, «попок», поп на минималках. И был бы он грозного вида, или хотя бы не такой тщедушный, я даже с еще до конца не развязанными руками смог бы огреть гостя хоть в пах, хоть в грудь, тем камнем, который уже успел перетащить и оставить у связанных рук. Кстати, о них!
– Руки! – потребовал я.
– Э, не, мил человек. Сперва уговор, опосля руки, – собеседник замахал в отрицании своими передними конечностями.
Опа, а мы с ним оказывается о чем-то договаривались? А как, на пальцах? Если я обет хранил?
Впрочем, я уже и не нуждался в его услугах. Наверное, слишком был уверен Вершила, что я испугаюсь креста с водой и даже не попытаюсь выпутаться, иначе как этими соображениями я подобные нелепые узлы я не могу объяснить. Бывшие мои путы, уже валялись рядом.
Резко хватаю дьячка за шею, двигаю его к себе, перехватываю руку и беру ее на слом, втыкая голову дьячка в то сено, на котором я только что лежал.
– Где я? Это первый вопрос. Отвечать быстро! – жестко говорил я.
Следовало сверить реальность и новую старую память реципиента.
– Град вольных людей Берлада, что у Дуная, – уже четко отвечал дьячок.
– Кто я? – спросил вновь я и даже сам поморщился.
Этот вопрос звучал ну очень странно. Так можно и статус юродивого заработать. А там и люди шарахаться начнут. Если такие людишки, как Вершила стороной станут обходить, так и хорошо, но мне же нужна социализация. Надолго ли я вот здесь? Не понятно, может это кома, но не столь важно. Важнее иное, нужно быть собой будь все происходящее даже плодом моего воображения. И жить и действовать так, как хотел жить. По справедливости, как я ее понимал.
Мне рассказали, кто я. При этом, парень не стал задавать вопросов про бесов или еще чего, чем, на самом деле, спасал свою жизнь. Начни он тут мне задвигать о том, что в меня бесы вселились, или еще какую ерунду, то мог и…
– Чего хочешь? – спросил я в нетерпении, между тем, не показывая вида, что мне больно от того, что расшатываю веревку.
– Уйти, – дьячок приблизился ко мне еще ближе, заставляя поморщиться. – Обрыдло мне все тут, уйти нужно.
Зубы он не чистил давно… Никогда! Все же привыкли мы, люди из будущего, когда или посторонних запахов нет, или все вокруг благоухает парфюмом. Здесь и сейчас так все «благоухало»… всеми ароматами Франции, той, средневековой, где ночные горшки на голову выливали. Я никогда неженкой не был и на войне какие только ароматы не испробуешь, но сейчас приходилось напрягаться.
– Хочешь идти, уходи! – сказал я.
– Не-е-е, – протяжно чуть ли не завыл дьячок, я, сбрасывая веревку с ног, чуточку сильнее нажал на руку. – Больно! Мне одному ходу нет. Сирого обидеть может каждый. А ты, Фомка… э-э… Влад, так тебя называл ратник князя Ивана. Ты сильный, вона и Вершила боится тебя и не знает, что делать нынче. Я сам слышал, как он того, ну когда Улку… того, ну я видел…
Мда… Собеседник мне попался прямо-таки златоуст. Так умеет рассказать, это, того… ни черта не понятно. Но пока он объяснял про романтик Улки и Вершилы, при этом краснея и бледнея, что даже в потемках было заметно изменение цвета лица, я успел избавиться от веревок на руках.
Итак, появился я тут более года назад. Пришел на коне, да еще и с заводным, а еще…
– И где это все? – перебил я рассказ парня.
– Так при храме и осталось, – отвечал рассказчик.
Виру он хочет? Вот же гад! Судя по рассказу, на мне было добра весьма и очень много. Оружие, доспехи, кони, может еще что. Но сейчас до правды не докопаюсь.
А что еще про меня рассказать, так и нечего. Пришел в город, стал молиться, от церкви далеко и не уходил и все молчал, все прощал. Я сам стоял на коленях и умолял Илью выгнать беса, помочь разобраться с тем, что со мной произошло и почему я тогда, с половцами… Я не говорил, я все это написал. Вот, значит грамотный, это мне в плюс. Долго мурыжил меня священник, все обхаживал, да словесными кружевами опутывал, проникая прямо в создание и деформируя уже надломленную психику.
Тогда и Улка и Вершило, да и священник Илья, стали откровенно издеваться надо мной. А все верил в то, что мои бесы покинут меня, что я проклятый, что все терпеть должен и тогда…
Вновь нахлынули воспоминания и опять разболелась голова. Но в этот раз я смог сдержаться и почти не показать вида. Вместе с тем, получалось отвести подозрения и доказать, что я есть я. Пришли мысле-образы, которыми я мог отвести подозрения в своей бесовской натуре.
– С тех пор на мне и уборка и дрова и скотину присматривать, – стал я дополнять рассказ… ясно в общем.
Рабство. Это было натуральное рабство. Вместе с тем, я прежний разгребал все дерьмо, не отвечал на унижения, мне приносили милостыню, когда Вершила и Улка рассказывали слезливые истории, побуждая людей нести еду. И за это меня кормили, и не так, чтобы хорошо, овсяная каша из зерен – основная еда.
– А как тебя зовут, убогий? – спросил я.
– Спиридоном кличе святой отец Илья, – я увидел проступившие слезы у парня. – Отпусти, я же и так все скажу, без утайки. Неча мне таиться от тебя, нам еще разом жить.
– Чего? – я опешил и даже отпустил руку дьячка. – Я жить с тобой не буду.
– И я не буду, я не энто… ну то самое… стало быть, – вновь стал мямлить Спиридон.
Спирик, Спирка… и все равно на ум приходит спирт. Наверное, я бы даже выпил чуток, было бы чего. Не любитель я этого дела, но повод-то какой! Отметить бы событие, что остался жив здоров.
С горем пополам я смог понять дьячка, как и выяснить чего он от меня хочет. Спирка разговаривал со мной, как с юродивым, неполноценным человеком. Ну а как иначе? Столько терпеть унижения и боли, отдать свое имущество запросто так? Да я и сам бы такого считал придурком. И сейчас, когда я явно другой, Спиридон не изменяет своего отношения ко мне. Ничего, еще изменит, если все-таки я решу, что нам, пусть и временно, пусть до калитки из города, но по пути.
Все достаточно просто: молодой парень возжелал сбежать с того места, которое считает тюрьмой. Он даже обвинил настоятеля церкви в том, что тот тайно ходит на капище некоему Чернобогу. И я ему в помощь, так как всякий обидит слабого, даже если он будет в рясе.
И вот этот Илья и обманщик и всяко греховный человек и не дает таланту Спиридона раскрыться. А вот он, Спирка, стало быть, умнейший человек, читать, писать и счету обученный, Книгу наизусть почти всю знает. Такому только дойти до стольного града Киева и в любой храм его возьмут на службу.
Кто же тебя похвалит, если не сам себя?!
На самом деле, все это было увлекательно слушать, но из всего разговора я вычленил главное: в ближайший час сюда никто не придет, так как идет служба и его, Спиридона освободили от работы. Он прикинулся больным, ну а к таким тут жестоко относятся. Часто их и не лечат, а просто сторонятся, гадая: выживет, али нет. А парень решил, что у него появился шанс сбежать и податься в дружину к князю. Значит есть еще минут сорок, не меньше, чтобы сбежать.
– И на мечах ты дерешься? – удивился я.
– Не, я не дерусь вовсе. Ну ты же знаешь, я уже говорил тебе, – сказал Спирка.
– И на кой-ляд ты в дружине нужен? Или только дойти до Киева? Так они не станут брать попутчика, – удивился я, еще раз разглядывая щадящее телосложение парня. – Впрочем. Давай, выводи меня отсюда.
– И ты не убьешь Вершилу? – удивился Спиридон.
– Экий ты шустрый! – усмехнулся я. – А хочешь ты убить?
Парень замотал головой. Пацифист в рясе. Ну да, времечко тут, скорее всего не для тех, кто боится крови. Ну а насчет того, чтобы делиться своими соображениями и планами со Спиркой? Ну нет же, конечно. Я даже все еще не исключаю того, что он может быть засланным казачком. Вот я скажу, что да, собираюсь убивать, а тут из-за угла, опа… Ты попал, – статья «угроза жизни» и это стоит… ну пусть десять гривен… Нет, много, не хочется понимать, что всего угроза может стоить столько же, сколько и за меня хотели заплатить.
– Не задавай, Спирка дурацких вопросов, не получишь дурных ответов, – нравоучал я.
– Чудно ты молвишь! – отвечал дьячок, пристально рассматривая меня.
– Абы ты понял! А кто видел, что я отдал все свое Илье, настоятелю храма? – последовал очередной вопрос.
– Я! – сказал расстеряно Спирка.
Тихо, чтобы не сильно себя демаскировать, я рассмеялся. Тот еще у меня свидетель. А так получается, что никто и не видел, что я отдавал свое имущество, потому часть из него мог бы забрать, если и не все. Коней, хотя бы.
– Пошли за моими вещами! – сказал я.
Нужно уходить из этого города, не вижу ни одной значительной причины, чтобы оставаться и строить какую-то карьеру здесь. Буду входить в социум в других местах, где меня за дурачка принимать не будут. А еще… Вот такая вольница для меня, человека от государства, не приемлема. Я еще тот демократ-монархист.
И как так говорят китайцы? Большой путь начинается с первого ли? Я не китаец, потому скажу, что с первого шага. И первоочередное, что нужно: это выжить, осмотреться в более спокойной обстановке, а не когда тебя хотят то ли убить, то ли избить и не раз. И лучшим вариантом мне кажется войти в дружину, пусть и этого князя, что сейчас в городе. Каким бы я сильным и ловким не был, а это еще нужно проверять, один в поле не воин, особенно, когда это поле кишит всякими половцами или иными бандитами.
Спирка еще что-то говорил, но я задумался о своем. Мне назвали год, пусть и не от Рождества Христова, но моих знаний хватило, чтобы перевести в понятные цифры. На дворе 1145 год. Почему так, не знаю. Вообще задаваться вопросами о предназначении и причинах попаданчества, не следует: ответов не получу, а головную боль, точно приобрету. Но одно важно: Родина, она ведь во все времена остается ею же.
Что за год? Междоусобиц, причем всех со всеми. Вот с этого периода окончательно и складывается ситуация, когда каждый сам по себе, когда не могут прижать половцев, а набеги ляхов отражают только порубежные с ними княжества, как и походы булгар. Каждый сам за себя. Появляются вольницы, как в Новгороде, Киев берут раз в пять-шесть лет, а то и чаще и то разоряют войной, то так обкрадывают. Живут натуральным хозяйством… Тьма… Ведь под самым Римовом кричат: русичи под саблей половецкой [отрывок из произведения «Слово о полку Игореве»].
Скоро мы вышли из здания, которое было чем-то вроде хлева с заготовленным на зиму сеном. Никто нас не встречал, не охранял, наверное, была уверенность в крепости веревок, а еще больше в твердости моих суеверий. А может тут имело место быть элементарная расхлябанность, что во все времена неизменно сопровождает людей. Замечу, что не только русских людей.
В церкви пели и читали молитвы, было полным-полно людей, часть из которых стояли на улице под начинающимся дождем. Если верить Спиридону, так вот вся эта же братия после богослужения может отправится на капище, а упоминание любого языческого божка сопровождается тем, что у него просят прощения. Странное такое вот христианство. Наверно, с подобными же тенденциями католики боролись более радикальными методами, а тут двое, а то и троеверие.
Но задаваться вопросами веры начну позже. А пока в стойле я взял двух коней, продел уздцы, жаль не нашел только седла, и вывел животных. Спиридон уже стоял с какими-то тюками, которые перекинул через спину одного из коня и отправился прочь. Я, чуть задумавшись, все же решился и пошел в дом к священнику Илье. Спирка точно указал, где у настоятеля тайник, под двумя досками у каменной печки.
Все брать не стану, а только то, что посчитаю достаточно в качестве компенсации. Слитки… нет, даже не слитки, а продолговатые куски серебра с насечками на них – вот это и были гривны, десять штук которых я взял себе.
– Стой стервь! Куды купель медную потащил? – услышал я крик во дворе.
Сразу было понятно, что происходит. Спиридон «спиридонил» купель, тазик для крещения, у Ильи, да был раскрыт в своем злодеянии. Так что? Уходить и оставлять Спирку, по отношению к которому просыпалось чувство опеки, или встревать? Послушались глухие звуки, которые недвусмысленно сообщали, что Спирку бьют и уже ногами.