Дракон мелового периода
- -
- 100%
- +
Ставя шкатулку на место, я обратила внимание на необычную салфетку. Желтоватая старинная салфетка с изящной розой в середине, из необыкновенной полупрозрачной ткани, напоминающей очень тонкий шелк. Я взяла салфетку и вообще не почувствовала ее веса. Не представляю, как можно соткать такую тонкую материю, восхитилась я. И для эксперимента ткнула в салфетку пальцем. Эффект далеко превзошел ожидания: палец прошел через ткань, как через масло. В салфетке осталась аккуратная круглая дыра. Я злобно выругалась, проклиная мастеров древности, но словами делу не поможешь – пришлось положить салфетку на прежнее место и прикрыть дыру шкатулочкой. Оставалось только надеяться, что Хохланд не слишком часто пользуется синим шаром.
Минуты через три в комнату вернулся Хохланд, неся в руках подносик с чайником и двумя чашками. Я приподнялась с дивана, готовая прийти на помощь. Продолжая держать поднос, дед сказал:
– Пойдемте в кабинет.
Кабинет Хохланда привел меня в восторг. Это была комната самой неправильной формы, какую я видела в жизни, с низким сводчатым потолком и двумя высокими окнами в виде стрельчатых арок. Стены кабинета от пола до потолка скрывали мрачные книжные шкафы; напротив окна находились захламленный стол, уставленный пустыми чашками со следами кофе, и кресло из гладкого, как кость, желтого дерева с коричневыми пятнышками. Прямо посередине комнаты наверх уходила ветхая на вид винтовая лестница с резными деревянными перилами.
– А куда ведет эта лестница? – первым делом спросила я, задирая голову. Наверху что-то темнело, но ничего толком разглядеть было нельзя.
– В лабораторию, – сварливо буркнул Хохланд. – Не прикасайтесь к перилам – они держатся на честном слове. Присаживайтесь.
Он указал на трехногий табурет с вытертым бархатным сиденьем, а сам уселся в кресло, поставив поднос с едой на край стола. Я осторожно угнездилась на неустойчивой конструкции и принялась разглядывать книжные шкафы. Корешки книг были одинаково блеклые – от красновато-коричневого до болотно-зеленого, лишь кое-где поблескивало тусклое золото названий, в основном на иностранных языках. Как я ни вглядывалась, не увидела ни единой хоть сколько-нибудь современной книги.
– Угощайтесь. – Хохланд кивнул на поднос.
Поблагодарив его голодным взглядом, я взяла чашку с чаем и впилась в бутерброд. Некоторое время в кабинете не было слышно ничего, кроме чавканья.
– Ну, а теперь, когда нам наконец ничто не препятствует, вы ответите на мой вопрос?
– Какой вопрос? – невнятно спросила я, дожевывая бутерброд.
– Прежде чем приступать к вашему обучению, – с демонстративной терпеливостью произнес Хохланд, – я должен узнать, что вы собой представляете. Поймите меня правильно: если бы не просьба Тони, я бы не стал учить вас вообще. Ангелина, пожалуйста, не спешите обижаться. Вы не хуже и не лучше других, на первый взгляд ничем не отличаетесь от большинства моих безмозглых студенток, которых интересуют только мальчики и тряпки, и мне абсолютно не хочется тратить на вас время попусту. Но я доверяю мнению Тони, а она вас выделила. Возможно, я чего-то не вижу… Словом, соберитесь с мыслями и определите для себя самой: зачем вы ко мне пришли? Чем я для вас ценен? Если таких причин не найдется, я позвоню Тоне и скажу, что слишком занят и не могу заниматься с вами индивидуально. На этом мы и расстанемся к нашему обоюдному удовольствию. Если же причины есть, я вас охотно выслушаю и отвечу на все ваши вопросы.
Оскорбительная речь Хохланда вызвала во мне целую бурю эмоций. Во-первых, она меня просто взбесила. Это я-то, демиург, ничем не отличаюсь от его безмозглых студенток? Это меня-то интересуют только мальчики? Секунду меня одолевало желание ответить на правду-матку тем же самым, высказав Хохланду все, что я о нем думаю. Но конец речи заставил меня задуматься. Предоставленная мне лазейка казалась чересчур уж заманчивой, чтобы кинуться в нее сломя голову. Сказать правду – и отделаться от вредоносного деда раз и навсегда? Я чуть так и не поступила, но что-то меня удержало. Отчасти – мысль о синем шаре в гостиной. Если я уйду, то мне его уж точно не видать. «Может, стоило его попросту спереть? – мельком подумала я. – Сунуть в сумку – Хохланд и через год бы пропажу не заметил, а теперь поздно…» Но было что-то еще, кроме шара.
Хохланд с безразличным лицом ждал ответа. Я подняла голову, изображая задумчивость, обвела взглядом кабинет. Книги, везде старинные книги. За стеклом кожаные корешки, серебряное тиснение, золотые обрезы. Покопаться бы тут спокойно с недельку, складывая в сумку все, что приглянется, и чтобы никакой Хохланд не стоял над душой со своими комментариями… Вдруг в моем сознании вспыхнул свет: я поняла, зачем я здесь, зачем мне Хохланд и почему я отсюда сейчас не уйду.
– Теобальд Леопольдыч, расскажите мне что-нибудь о сожженной библиотеке, – попросила я. – О книгохранилище академии, которое сгорело в Старой Деревне десять лет назад.
Брови Хохланда полезли на морщинистый лоб. Он пожевал губами, почесал бороду и проскрипел:
– Что именно вас интересует?
– Книги, разумеется. Что там хранилось, что сгорело, что удалось спасти. Там, говорят, были самые редкие книги, которые на руки выдавали только профессорам, и то под расписку, по особому разрешению…
– Хм. Неожиданный вопрос… особенно от вас, – проговорил Хохланд. – А позвольте узнать, какого характера ваш интерес к сгоревшим фондам?
– Праздный, – хладнокровно ответила я. – Детское любопытство.
Никак не отреагировав на мое нахальное заявление, Хохланд теперь глядел на меня как-то по-другому. Не то чтобы с уважением, но без прежнего пренебрежения, во всяком случае. Скажем так – с легким интересом.
– Ну что же, почему бы не ответить, – сказал он наконец. – В конце концов, я сам предложил задавать вопросы. Тем более, никакой особой тайны в этом нет. Списки книг спецхрана можно затребовать в главной библиотеке академии… Другое дело, что вам их не дадут, поскольку вы не преподаватель и даже не аспирантка. Вас, вероятно, интересуют самые редкие и ценные из сгоревших книг?
– Да, естественно.
– Я не смогу перечислить все, – предупредил Хохланд. – Моя память не безгранична.
– Можно записывать?
– Извольте. Итак… – Хохланд встал с кресла, заложил руки за спину и начал прогуливаться туда-сюда по кабинету. Я, с ручкой наготове, напряженно следила за ним.
– Для начала – небольшое вступление. Вы ведь присутствовали на моей лекции по истории Чистого Творчества прошлой зимой? Тогда вы помните, что Чистое Творчество было открыто человечеству первым мастером реальности Матвеем Кориным в Москве, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Несколько лет проводились эксперименты, целью которых было разобраться в сущности происходящего чуда – а иначе это назвать было нельзя, – которые закончились созданием Академии художеств. Почти одновременно с ней возникла и библиотека. Она активно пополнялась на протяжении всего двадцатого столетия. Сочинения, имеющие отношение к Чистому Творчеству, попадали туда самыми причудливыми путями. Ядро коллекции – превосходное собрание трудов «золотого века» алхимии, так называлось Чистое Творчество в Средние века – было вывезено из Германии и Нидерландов после Второй мировой войны. Именно они и составляли основное содержание сгоревшего спецхрана.
– Вы можете назвать какие-нибудь из этих трудов?
– Разумеется. Это знаменитые книги великих мастеров. Главные из них объединяет название «Книги блужданий», они же «Книги ключей», коих ровно девятнадцать. Начнем с классики. «Tabula Smaragdina», или «Изумрудная скрижаль», авторство которой приписывается легендарному египетскому магу и алхимику Гермесу Трисмегисту. Содержит основы всей священной науки превращений. В библиотеке академии было два уникальных экземпляра шестнадцатого века. Оба для пущей сохранности увезли в книгохранилище, где они и сгинули. Далее: Валентин, «Двенадцать ключей мудрости», где символически, поэтапно, описывается процесс трансформации, иначе превращения, материи…
– Во что?
– Во что угодно мастеру. Еще – «Rosarium Philosophorum», также шестнадцатый век. Трактат перечисляет свойства всех элементов, из которых состоит мир, и их основных сочетаний. «Novum Lumen» – известнейшая книга, где детально исследован вопрос превращения невидимого в видимое и наоборот.
– Подождите, я не успеваю!
– «Трактат о камне» Келли. Именно в нем говорится, что разум есть демон, враг человека и противник демиурга. Анонимный трактат «О работе солнца». «De sulfure» сэра Джорджа Рипли, исследователя адского пламени. …
– Все, хватит, – прервала я его. У меня голова шла кругом от латинских названий. Но я не сказала Хохланду, что последнее из них я слышала в «Скептике» не далее как сегодня днем. – И что же, они все сгорели? Какой ужас!
– Да, колоссальная утрата, – согласился Хохланд, впрочем, без особого трагизма. – Но надежда еще не потеряна. Дело в том, что мы не знаем, сгорели эти книги или нет. В хранилище, насколько я помню, было пять подземных этажей. Самые редкие книги содержались на последнем, пятом. Я не знаю, в каких условиях они хранились, но обычно такие раритеты держат в ячеистых несгораемых шкафах с шифровыми замками. Пятый подземный этаж вполне мог уцелеть. Чисто теоретически, разумеется.
– Насколько мне известно, туда так и не смогли добраться? – продолжала я тянуть из Хохланда сведения.
– Именно так. Академия потратила огромные средства на расчистку завалов, но пока все впустую. Впрочем, надежды они не теряют, и, говорят, этой осенью будет предпринята очередная попытка пробиться на нижние ярусы…
Надо спешить, подумала я. Пока меня не опередили. Да еще этот «черный археолог» из вагончика, чтоб ему ногу подвернуть, мешает мне заниматься изысканиями и таскает книги прямо из-под носа. Ну ничего, я его переиграю…
– Я ответил на ваш вопрос? – спросил Хохланд.
Я кивнула, сказала «спасибо» и убрала тетрадь в сумку.
– Я так понимаю, на сегодня хватит? – правильно истолковал мой жест Хохланд. – А могу в свою очередь я поинтересоваться: зачем вам эти сведения?
– Да так, в Интернете нашла какое-то интервью и решила узнать побольше, – сказала я полуправду. – Правда, просто интересно. Как там огненные черви книги проедали и отдельные слова выгорали, это же круто!
– Ну что ж, тогда ступайте, – со вздохом произнес Хохланд. – У Тони есть ваш телефон? Я вам позвоню, когда появится возможность позаниматься, а пока обдумаю программу нашего курса…
Выйдя, я глубоко вдохнула уличный воздух, чтобы провентилировать легкие от пыли веков, чувствуя себя так, как будто совершила путешествие во времени. Чуть позже, топчась на остановке, я разглядывала дом Хохланда и прикидывала: вот его окна на последнем этаже, а круглая башня с куполом и стрельчатыми окнами – его кабинет… Купол венчало типичное для Васильевского острова архитектурное украшение – миниатюрная башенка с острым шпилем. Она была такой маленькой, что там едва поместился бы один человек. Неужели это туда вела винтовая лестница? А смысл? Где там можно разместить лабораторию? У кого из нас старческий маразм? Я про себя посмеялась, но кое-какие догадки насчет предназначения башенки у меня зародились…
10
Экспедиция на развалины
Остаток вечера и утро следующего дня я посвятила основательной, вдумчивой подготовке к походу на развалины. Местность я, как могла, изучила, всю доступную информацию по библиотеке собрала. Оставалось продумать мой наряд и подобрать снаряжение. Одежду я выбрала поплоше, какую не жалко трепать в руинах: джинсы, куртку, заношенные кроссовки. Волосы заплела в тугую косу, чтобы не мешались, и спрятала под бейсболку. Бейсболка имела дополнительный смысл – надвинешь козырек пониже, и лица уже не видно, а могут и вообще принять за мальчика, что мне только на руку.
Закончив с одежками, я принялась за инвентарь. Номером один был фонарик – компактный, очень мощный, купленный специально для этого случая. Кроме него, я положила в свой школьный рюкзак: свитер – мало ли под землей будет холодно; упаковку пряников и пластиковую бутылку с минералкой – на случай, если надолго задержусь там и проголодаюсь; строительный мастерок, чтобы копать, – конечно, я бы предпочла саперную лопатку, но ее среди папиных инструментов не оказалось; моток веревки – вдруг там будут лабиринты. Вообще же я старалась не перегружаться, поскольку с этим рюкзаком за плечами мне еще предстояло лезть через трехметровый забор.
План экспедиции был прост, как грабли: проникнуть на территорию библиотеки, обследовать развалины, смыться оттуда незамеченной. Безупречный план, кабы не одно досадное обстоятельство – наличие сторожа.
Вообще конкретно этот сторож был мне крайне подозрителен. Его появление в баре «Скептик» свидетельствовало о том, что он – отнюдь не тот пропитый забулдыга-пролетарий, за которого себя выдает, и то, что он поселился в вагончике у ворот, кстати, заблокировав доступ к объекту для всех, кроме себя, тоже явно не случайно. Он знает, что именно охраняет; ему удалось добраться до книг, чего тщетно добивалась десять лет вся Академия художеств; а его метод прятать украденные из библиотеки книги слишком напоминает то, чему меня почти год учили на «спецкурсе Д». В общем, все говорило о том, что я имею дело с серьезным конкурентом, и, возможно, этот конкурент для меня опасен.
Когда я приехала в Старую Деревню, было около полудня – прекрасный солнечный июньский день. В такой день хочется валяться на пляже, а не ползать в грязи и пыли старого пепелища. Выйдя из маршрутки у метро, я некоторое время топталась на месте, прикидывая разные варианты действий. Все зависело от того, где сейчас находился сторож. Либо он дрыхнет в своей будке, либо шарится в руинах, либо его нет там вообще – например, уехал торговать книгами, или у него выходной. Если он сидит в вагончике, то к воротам мне идти нельзя. Если я не пойду к воротам, я никогда не узнаю, там он или нет. Но если он меня увидит, то можно считать, то экспедиция сорвалась. Решив не рисковать, я повернула направо, добралась до железной дороги и пошла по шпалам, как позавчера.
Путь занял минут пятнадцать. Я увидела в зеленых дебрях ржавый остов трактора и свернула с рельсов в кусты. Забраться по нему на стену оказалось парой пустяков, как будто он был поставлен тут нарочно. Сидя верхом на заборе, я долго изучала панораму развалин. Панорама впечатляла. Библиотека оказалась гораздо больше, чем я ожидала. Она была похожа на развалины Кносского дворца-лабиринта. Уцелевшие остатки стен торчали над черными провалами, напоминавшими огромные мусорные ямы; повсюду какие-то бетонные блоки, ржавая арматура, и все это изрядно заросло крапивой, чертополохом и прочей дикой флорой. Позади руин библиотеки стеной вздымались тополя. Дым и прочие признаки пожара отсутствовали напрочь. Сторожа на обозримом пространстве также не наблюдалось. Слева от меня, метрах в пятидесяти, виднелись знакомые ворота, но они были закрыты. Не колеблясь ни секунды, я перекинула ногу через забор и спрыгнула.
Вот я и проникла на запретную территорию, и ничего страшного не произошло.
Несмотря на выведенные мною закономерности возгорания библиотеки, я была спокойна, как мамонт. Старое пепелище выглядело вполне мирно. По небу плыли легкие облачка, ветер шелестел в траве, звенели кузнечики, припекало солнце – разве что слабо пахло гарью. Я поправила лямки рюкзака и пошла к развалинам, перепрыгивая с кочки на кочку. Вскоре я остановилась на краю здоровенного прямоугольного котлована.
Наверно, раньше здесь было что-то вроде холла или гардероба при входе, но теперь это была просто обширная яма около трех метров глубиной, заваленная строительным мусором. Кое-где на стенках виднелись остатки желтой штукатурки, покрытой черными разводами, – должно быть, следами пожара. Я нашла удобное место и спустилась вниз. Кирпичи, известка, грязь. Сорняки и кое-где даже молодые деревца. Обгорелые куски дерева. Слабый запах земли и костра. За моей спиной когда-то была дверь, но она почти целиком завалена.
М-да, пейзаж выглядел не особенно перспективно. Никаких проходов вниз здесь не наблюдалось. Равно как и книг. Если бы я не знала, ни за что не подумала бы, что когда-то здесь была библиотека.
Я скинула рюкзак с плеч, положила его на более-менее чистый бетонный блок и принялась бродить туда-сюда по остаткам помещения, внимательно разглядывая стены. Под ногами вдруг что-то хрустнуло. Это оказался лист бумаги, буквально впрессованный в мусор на полу. Лист формата А4, твердый от известки, украшенный отпечатком подошвы (не моей). Я наклонилась и попыталась отклеить лист от пола. Он прилип намертво. После долгих усилий мне удалось оторвать от него угол. Я быстро осмотрела обрывок в поисках бесценной информации и прочитала:
«…В книгохранилище запрещается пользоваться кипятильниками, электрическими чайниками, электрическими бритвенными приборами и прочей работающей от сети бытовой техникой; зажигать открытый огонь, разводить костры и курить позволяется только в специально отведенных местах (см. план) в строго указанное время… Сотрудники хранилища, пренебрегающие этими правилами, караются штрафом в размере…»
Это была противопожарная инструкция!
– Костры не разводить! – сквозь смех произнесла я. – Супер!
Я бросила обрывок обратно на пол, выпрямилась, собираясь продолжить осмотр, и обнаружила струйку дыма. Тонкую, почти невидимую. Она пробивалась из-под куска грязной фанеры робко, как лесной родничок. Но минуту назад ее там не было.
У меня по спине пробежали мурашки. На мгновение я замерла на месте, готовая рвануть к забору, почти ожидая, что струйка дыма на моих глазах превратится в столб пламени, однако быстро пришла в себя. Неужели я могла хоть на секунду подумать, что мне – мне – может угрожать подобная ерунда? Гордо задрав подбородок, я шагнула к тому месту, откуда поднимался дым.
– Значит, что у нас тут – возгорание? – суровым тоном пожарного инспектора спросила я невидимых нарушителей. – Курим, значит, прямо в читальном зале, а хабарики за собой не тушим?
Невидимые нарушители тушевались и отмалчивались. Струйка дыма между тем стала чуть гуще.
– А костры в библиотеке разжигать вообще запрещено! – продолжала я валять дурака, пинком отбросив лист фанеры.
Теперь я видела, откуда просачивался дым: что-то тлело в разрыве линолеума, между двумя досками пола бывшего вестибюля.
– С вас штраф триста баксов! Нет, лучше пятьсот!
Я с размаху припечатала струйку дыма кроссовкой…
Раздался оглушительный треск, и пол исчез у меня из-под ног. Я взмахнула руками, теряя равновесие, упала на колени. Пол действительно проваливался. И я вместе с ним. Он тянул меня за собой, как трясина, и я ничего не могла сделать. В куче обломков, в туче пыли я рухнула вниз.
Полет, удар в спину; мимо меня пронеслись ряды пустых стеллажей в почти неповрежденном помещении, и я провалилась еще глубже, на следующий подземный этаж. Во второй раз удар был сильнее, и падение внезапно прекратилось.
Несколько мгновений меня беспокоила только возможность дышать, чему мешали густая цементная пыль и паралич легких. Наконец я закашлялась и заворочалась в куче щебенки и остатков прогнивших перекрытий, пытаясь сообразить, что во мне сломано, а что нет. Когда пыль улеглась, мне удалось сесть. Болели локти, голова и спина, куда явно воткнулся лежащий в рюкзаке мастерок. Вокруг царил первобытный мрак. Над головой, очень далеко, синело пятно неба. «Говорят, если посмотреть днем со дна колодца, можно увидеть звезды», – пришла мне на ум нелепая мысль. Никаких звезд наверху, разумеется, не было – только с края пролома у меня над головой, покачиваясь, свешивалась насквозь гнилая штакетина. Воздух здесь был тяжелый и затхлый. «Господи, да я же провалилась сквозь два яруса! – сообразила я, когда отчасти пришла в себя. – Вот это круто!»
Это действительно было очень круто – если я точно ничего себе не сломала. До третьего подземного этажа не добиралась даже прошлогодняя экспедиция. За несколько секунд полета мне удалось добиться большего, чем целой команде исследователей за десять лет!
Струйка дыма, с тревогой вспомнила я. Откуда она пробивалась – не отсюда ли? Как бы мне тут не сгореть ненароком! Но вокруг дыма совсем не ощущалось. Я схватилась за боковой карман рюкзака, вытащила фонарик, который, к счастью, не разбился при падении, и включила. Луч выхватил из темноты голую стену. На ней не было следов огня. Ура! На этот этаж пожар не добрался!
Я посветила выше. Потолок был черным от копоти. Все-таки здесь что-то горело, но очень давно, и пожар явно затронул это помещение не так сильно, как верхние этажи. Я стряхнула с себя обломки и попыталась подняться на ноги. Движение отозвалось ноющей болью в спине и почему-то в пятках. Однако стоять было можно. Я направила луч фонаря в темноту и, хромая, шагнула прочь от светового колодца.
Через десять минут исследований можно уже было делать кое-какие выводы относительно того, куда я рухнула. Это была узкая, небольшая зала, что-то вроде комнаты отдыха. Книжных шкафов я здесь не увидела ни одного. Может быть, вынесли, но, скорее всего, их здесь и не было. Из предметов обстановки в зале удалось обнаружить здоровенную керамическую кадку, набитую окаменевшей землей. Из земли торчал сухой волосатый пенек финиковой пальмы. Должно быть, спасти растение при пожаре никто не потрудился, и пальма так и засохла здесь в темноте. Неподалеку от пальмы виднелся металлический остов конторского дивана: ножки, рама и прилипшие к ней черные ошметки обивки. В углу стоял закопченный железный шкаф, в котором я вскоре опознала автомат для продажи пепси-колы. Никаких бумаг, даже обрывков газет или чеков, здесь не было.
Из залы вели три двери. Одна, деревянная, выглядела совсем ветхой и рассохшейся, но проникнуть за нее мешала железная решетка, закрытая на навесной замок. Замок находился с моей стороны, и выглядел он вполне прилично – на нем даже остались следы смазки – так что я взяла его на заметку. Я посветила за решетку и увидела начало длинного коридора. К сожалению, мощности фонаря хватило метра на два, а дальше все терялось во мраке. Другая дверь была просто железной. Я толкнула ее, но она тоже оказалась закрыта, на этот раз снаружи. Я представила себе сотрудников библиотеки, которые покидают помещения по сигналу пожарной тревоги и запирают за собой один зал за другим, и переключила свое внимание на третью дверь. Эта была гостеприимно открыта во тьму.
Я оглянулась на световой колодец в центре вестибюля и впервые задумалась, как выбираться наверх. Будь я обычным человеком, ситуация была бы неприятной до крайности: пришлось бы сидеть тут и звать на помощь в надежде, что кто-нибудь случайно услышит, а в противном случае тихо помереть от голода. Так что без обращения к Чистому Творчеству, похоже, не обойтись. «Значит, придется обратиться, – беспечно подумала я. – Думаю, эту ситуацию можно считать крайним случаем? Сейчас обойду здесь все закоулки, а потом сотворю что-нибудь типа лестницы. И никто не узнает – ведь каникулы!» С этими мыслями я направилась к открытой двери. Мне не было страшно. За последние месяцы я, кажется, вообще утратила способность бояться, что, кстати, абсолютно меня не огорчало.
За дверью оказалась лестничная площадка. Лестница вела вверх и вниз, и, кажется, проход был открыт в обе стороны. Для начала я решила выяснить, что наверху. Я поднялась на два пролета, представляя себе, как выйду прямо на поверхность в каком-нибудь скрытом месте, но этажом выше меня ждало разочарование – мощный завал. Бетонные блоки были так искорежены, как будто в библиотеке случился не пожар, а взрыв, и перебраться через них не было никакой возможности. Я запомнила искореженные блоки и направилась вниз.
Один пролет, второй… Я миновала «свой» вестибюль и двинулась дальше. Луч фонаря высвечивал гладкие стены с темными прямоугольниками – должно быть, раньше там висели картины или плакаты. Здесь везде была пыль, но никаких следов копоти, даже на потолке. Я почувствовала необыкновенный прилив энтузиазма, от волнения у меня слегка дрожали руки; я забыла даже про ушибленные пятки. Так, наверно, чувствовал себя Картер, когда нашел нетронутую гробницу Тутанхамона в десять раз вдоль и поперек перекопанной Долине царей. Я спустилась еще на один пролет. Следующего пролета не было: часть лестницы обвалилась и упала куда-то вниз. Пахло тут неприятно – гораздо хуже, чем в вестибюле, гарью и гнилью. Я стояла на краю темного колодца, уходящего неизвестно в какие глубины. Потом оглянулась назад.
Передо мной была лестничная площадка четвертого подземного этажа. Она выглядела совсем не так, как все помещения библиотеки, которые я видела прежде. До пожара здесь, наверно, было невероятно красиво. Пол был не бетонным, как везде, а выложен плиткой глубокого синего цвета. Я пошаркала по нему носком кроссовки, и он сразу заблестел в свете фонаря. Стены тоже украшала плитка: матовая, шоколадно-коричневая, густо покрытая узорами, которые в темноте разобрать было невозможно. С площадки на этаж вела деревянная двухстворчатая дверь, не крашенная, а лакированная, с витражным стеклом. Витраж при пожаре не пострадал – возможно, потому, что цветные стекла были довольно мелкими и закреплены в настоящей свинцовой оплетке. Рисунок витража был выполнен в синих и красных тонах. Он изображал какие-то цветы с тугими и острыми, как наконечники копий, лепестками. Двери были полуоткрыты, и из них высыпалась груда строительного мусора – наверное, в помещении за дверями обрушился потолок. Что там было дальше, я разглядеть не смогла, но решила, что по завалу можно пробраться внутрь. Однако только я подошла к этой куче штукатурки, так дисгармонировавшей с чудесными дверями, как прямо под ногами увидела то, за чем сюда так долго рвалась.