На берегу реки Дремучей

Пролог

Дождь крупными каплями стучал по старому брезентовому плащу. Густая осенняя тьма заполнила пространство вокруг и, казалось, что её скоро придётся разрывать руками, чтобы пройти дальше. «Куда же меня занесло!» — пробормотал Миронин, когда тропинка внезапно закончилась. Он достал спички и, сложив руки в кулёк, чиркнул одну из них. Тусклый свет очертил горбатые силуэты истлевших лопухов и спутанных стеблей засохшей крапивы. Рожала по привычке жирная земля, но лишь оголтелый бурьян лез отовсюду, высасывая из неё соки и обращая в навязчивую грязь.

Недалеко мелькнул изуродованным металлом, будто лихо одноглазое, комбайн с наполовину истёршейся надписью «Ростсельм…». Понял, наконец, куда забрёл. Уже месяц он скручивал с этой махины запчасти на пропой. Дальше — заливной луг реки Дремучей, а за ней и дом.

Странное название — Дремучая. Здесь и лесов-то нет, средь которых текла бы эта тихая река с тёмной водой. Когда-то посреди луга был небольшой насыпной остров. Любил помещик на лодочке туда плавать и в специально для него построенной беседке из блюдца чаи гонять, причмокивать и вкусной жамкой хрустеть. После революции, чтобы не приобщать к буржуазной праздности колхозников, остров заровняли. Беседку к первой, ещё деревянной школе перенесли. А заливной луг хотели осушить «для дела», но оставили, чтобы ребятня да трудовой народ в изъятый из сплошных будней выходной мог распалённые телеса охладить. А чаю потом можно и в столовой — из стакана, вдоволь напиться. Теперь не было ничего. Беседку, как и старую школу, истопили в печах, река обмелела, луг высох, а жамка стала пресной.

Эти россказни местных, давно умерших дедов крутились в изнурённом тяжёлым похмельем мозге. Вытерев лицо от дождевой воды и пота, Виктор достал из-за пазухи литровую бутылку и жадно сделал три внушительных глотка: покрякал, передёрнул плечами тошного вида мужик и двинулся дальше. Наконец показался дом с тусклым светом в окне. «Слава богу…» — на выдохе шепнул он и зашагал бодрее. Звонким дребезжанием отозвался стук в окно. Внутри послышался грохот засова, и в дверном проёме появился силуэт женщины с худым лицом, растрёпанными волосами и большим круглым животом:

— Что так долго, Вить?! Подыхаю уже, — с неприятной хрипотцой в голосе произнесла она и жестом пригласила войти. — Небось вмазал по дороге? — он отмахнулся.

— Конечно, чуть не подох пока шёл. Семь кэмэ в такую погоду, да ещё и отходняк треплет. Пятьдесят лет тут живу, а заблудился…

— Лампочка сгорела? — спросил Миронин и кивнул на догорающую в гранёном стакане свечу.

— Нет, романтику решила устроить, — сказала женщина и засмеялась, наливая себе самогон, — завтра поедешь в деревню, купи.

Скинув на пол плащ, мужчина пошарил рукой в кармане телогрейки, в котором зазвенела мелочь. «На лампочку наберу…» — проскочила хозяйственная мысль в бесхозной косматой голове. Он взял завёрнутые в тряпку недогоревшие церковные свечи, которые хранились в доме с похорон матери. Вытащил самую длинную и прилепил её к столу. Старую же выковырял коричневым ногтем и в опалённый стакан налил спиртное. Пили молча. Глухой стук стаканов с коричневыми от времени стенками об стол и шум дождя о подоконник заменил диалог между мужчиной и женщиной. Говорить было не о чем.

— Вить, а ты меня любишь? — вдруг спросила она, от неожиданности Миронин поперхнулся.

— Ты чего это? — ответил он, непонимающе глядя на Тамару.

— Да ладно, забудь. Это я так...

— А вот может и люблю, ты ж вон ребёнка моего носишь в животе! — он указал пальцем на пузо.

В который раз Тамара была беременна и прекрасно знала, что как только дитё родится, его заберёт опека. Материнские чувства смазались и растворились в алкоголе, любовь — в бесконечных партнёрах. На целых семь лет угодила в тюрьму за мужа, которого так зашибла, что тот и помер. На свободе она уже не смогла вернуться к себе той самой, да уже и не знала, где она — «та самая». Из утончённой красивой девушки со светло-русыми волосами и большими зелёными глазами она превратилась в огрубевшую заматерелую зэчку, постаревшую раньше времени. Иногда она подходила к половинке зеркала, что висело в закопчённой кухне, и, увидев себя, начинала плакать навзрыд — когда Миронина не было дома.

Он появился в её жизни случайно. Непонятно, как она оказалась на обочине грунтовой дороги с глубокими рытвинами. Измотанная и грязная, она шла, совершенно не понимая, где находится. Худая кляча тянула громыхающую подводу, в которой сидел Витёк, покачиваясь в такт ямам. Завидев Тамару, предложил подвезти. Она не отказалась. Из-под сена он вытащил пластиковую бутылку самогона и протянул ей.

Так и осталась жить с ним и скоро снова забеременела. Витька не задавал вопросов, от кого беременна его женщина, и не сомневался, что Томка вынашивает ему сына. Любил ли он её в самом деле? А кто знает, ему самому неведомо. Может, стало страшно одному в этой жизни, вот и сошёлся с ней.

По стенам ползли тени и местами утопали в разводах чёрной плесени. На чердаке и в стенах, перебирая маленькими лапками, шуршали голодные мыши. Старая печь трещала, иногда выплёвывая угли, которые падали на поржавевшую железную пластину. Печь грела плохо и часто затухала, отчего слабое тепло хотелось поймать и никогда не отпускать. Уютный запах дров смешивался с запахом мочи, что витал в комнате до рези в носу. Женщина смахнула рукой крошки хлеба со стола и, скатав их ладонями в шарик, выпив стопку, опустила в рот.

— Что-то мне плохо, — сказала она и тяжёлой походкой прошла мимо мужчины и, оперевшись на его плечо, неловко опустилась на кровать, накрывшись засаленной телогрейкой. Он продолжил смотреть в глухую тьму за окном, превратившую стекло в зеркало, в котором отражалась уснувшая женщина, носившая его ребёнка, и он сам — лохматый, худой, с глубокими морщинами на щеках и свёрнутым вправо носом.

Он вспоминал время, когда родители получили новое жильё. Деревня была большая, сразу за ней строили фермы. Скоро здесь появился целый посёлок новых домов. В один из них заехала семья Мирониных. Ему было четыре, но он уже знал, что могло быть две сестрички.

За несколько лет до его рождения мать Александра вынашивала двойню и работала в совхозной ферме с утра и до позднего вечера. Взгромоздив сноп соломы на большое пузо, беременная женщина тащила его, с трудом вытягивая увязшие в грязи и навозе сапоги. Дочки родились мёртвыми. Чудом выжила мать. Спустя годы родила она сначала его — Витьку — непутёвого балбеса, а вслед за ним и Митьку, тихого и робкого, вкалывающего дома вместе с батей. А потом уж и младшая Надежда на свет появилась. Отец рождения дочери не дождался, умер от тяжёлых фронтовых болячек. А она была умница и красавица — всё при ней. Замуж рано выскочила, да и осталась в городе у мужа. Следом и Митька умотал на заработки.

Так и остался Витюха с матерью вдвоём куковать. Она — угробленная жизнью, на двух палках, что младшенький сострогал, с трудом да матерками ходила от дома до уборной, и он — перебивался кой-какой работой. Хозяйство вели скромное: куры, что вечно в крапиве неслись, и лошадь больная, Ромашкой звали, дохла уже лет пять, да всё никак… Бывало, что приводил Витька ещё алкашей и не просыхали они там месяц под материнские несчастные охи. А потом и вовсе опился так, что директора за нос укусил. Выгнали. Потом мать отмучилась. По весне ушла с водой.

Зажил Витька в одиночку. Совхоз дышал на ладан. Подряжался мужик и пастухом, и скотником по наряду. Но и здесь то выгоняли, то снова звали. Надюха после похорон матери сюда ни ногой. Митька приезжал, и то — как запьёт. Приедет, сядут и давай хлестать горькую два брата. Поплачут, посмеются. Иногда дед Иван Тимофеевич заходил, второй жилец в деревне. Жил по соседству в доме с горбатой крышей.

Потом молча отходят, гремят пустыми бутылками. Сухо прощаются, и Митюха, докурив бычок на остановке, растворяется в безразличном тумане. Пожмакает почти беззубым ртом Витёк и, шоркая сапогами по траве, вернётся домой, где на лавочке его уже ждёт дед с бутылкой.

Мысли размякли и норовили провалиться в небытие. За окном разгулялся ветер. От его порыва задребезжали стёкла. Рвался треклятый холод в хату, чтобы пожрать последнее тепло, которое осталось здесь и в душах его хранителей. Испуганный паук засеменил по подоконнику и спрятался в глубокой трещине. Витёк уронил голову на стол и уснул.

— Надька… Митька… мамка… куды делися все… — бредил он во сне, бахая кулаком по столу. А потом снова повисла тишина.

Миронин проснулся в кромешной тьме. С кровати доносились стон и тяжёлое дыхание Тамары. Опираясь на стол, он встал, случайно сбив рукой какую-то посуду, и направился в сторону женщины, стараясь наступать как можно осторожнее.

— Что с тобой, Томка?

— Лошадь запрягай, я рожаю, дурень! — хриплым голосом произнесла не до конца протрезвевшая роженица.

— Иду уже, счас, это… лошадь запрягу! — растерянно сказал он и, натыкаясь на препятствия, наконец уткнулся в дверь и сломя голову выскочил на улицу.

За ночь погода сменилась. Дождь закончился. Изгнавший его холодный ветер тут же обжёг обнажённую кожу. Грязное месиво туч куражилось в небе, закрывая собой слепое осеннее солнце, застрявшее где-то на востоке. Дверь сарая, загребая навоз, с трудом поддалась, для скорости со всего маху он ударил по ней сапогом, и та пошла скорее. Старая лошадь вздрогнула и отскочила к противоположной стенке. Но, завидев хозяина, успокоилась.

— Ромашка моя, Ромашка, ты не бойся, это дверь в говне застряла, — прошептал Миронин и погладил лошадь по гриве. — Ехать надо, рожает хозяйка твоя.

Он вывел лошадь на улицу к телеге, что стояла у входа, и снова нырнул в сарай, интуитивно обходя перегородки. В углу была свалена в кучу сбруя. Витька наспех запряг лошадь в телегу и подвёл ко входу в дом.

— Тамарка, ты где? — позвал роженицу Миронин и вошёл в дом. Тамара лежала на диване без сознания в грязном и мокром халате. Он попытался взять её хрупкое, но отяжелевшее тело на руки, но из этого ничего не вышло. Тогда, схватив роженицу за запястья, он волоком потащил её к выходу, натыкаясь в полумраке на куски черепицы, кирпичи, дырявые вёдра. Всё то, что Витьке не удалось пропить за долгие годы.

Лошадь, переминаясь, покорно продолжала ждать. Он с трудом перевалил беременную жену через борт телеги. Она пришла в себя и заплакала. Уложив роженицу на пышное сено и укрыв им же сверху, он бросил в телегу оставшийся самогон и, усевшись на импровизированное сиденье из доски, крикнул: «Но! Пошла, старая!» Лошадь рванула, привычно вырулив на дорогу. Цепляя репьи на гриву, она послушно бежала по дороге через старый сад. На почерневших яблонях ещё висели редкие жёлтые яблоки, разбавляя унылый пейзаж. Осенний день будто пил с Витькой всю ночь, неохотно пробуждался по утрам и по-прежнему пребывал в алкогольной депрессии. Миронин встал в телеге на колени и что есть сил бил лошадь вожжами. Взмыленная старая кобыла хрипела и, задирая голову то вправо, то влево, неслась по полю, прямо по стерне.

— Сейчас срежем тут и на хорошую дорогу выскочим! — орал он, продолжая лупить лошадь.

— Не бей её, Витя, она и так измучена! Сама разобьётся и нас за собой потянет… — попыталась сказать громче Тамара, но дребезг заглушил её голос.

Вдруг телега начала ходить из стороны в сторону, и послышался резкий стук и треск. Извозчик оказался в воздухе. Где-то ржала лошадь, кричала женщина. Он упал на землю и на какое-то время отключился.

Неподалёку, в урочище, шумел лес. Когда-то там тоже была деревня. В колодцах была очень вкусная вода, сладковатая. Витька стоял рядом с рекой и очень хотел пить. Мальчик лет двенадцати шёл к нему с кружкой воды.

— Мальчик, дай воды… — попросил Витька, — глоток.

Ребёнок подошёл к нему и протянул кружку.

Блажь спала, и Витька услышал плач ребёнка. Он поднялся и сел на задницу. Изуродованная телега разлетелась по полю, лошади не было. Он встал и, превозмогая боль, пошёл на крик ребёнка. В глазах мужика потемнело:

— Не боись, Томка! — орал он, вылупив мутные глаза, — прорвёмся, хуже бывало!

Утренняя заря лениво отвоёвывала пространство у ночного мрака. Солнце украдкой пыталось пробраться сквозь редкие прорехи небесной наволочи. В траве с остатками сена в волосах и на одежде лежала его Тома. Её лицо было грязным, а глаза наполнены то ли слезами, то ли дождевой водой. Рядом с ней, путаясь в сене, копошился ребёнок.

Виктор упал на колени и, скинув с себя телогрейку, бросился к младенцу. Не сдерживая слёз, он тут же начал его укутывать. Жёсткая пуповина упорно не поддавалась редким зубам отца, который неистово пытался перегрызть неподатливую живую ткань. Наконец зубы глухо цокнули друг об друга с такой силой, что один сломался. Но Миронин этого не заметил, держа в дрожащих руках рыдающего ребёнка. Он опустился к измученной женщине:

— Томочка! Тома, ты посмотри, у нас мальчик…

Одной рукой он быстро расстелил сено на земле и положил ребёнка рядом с матерью. Только сейчас Витька заметил, что она была босиком, и, сняв свои сапоги, надел их ей на ноги.

Шёпотом она попросила ребёнка. Он положил рядом с матерью тщедушное тельце рыдающего навзрыд и посиневшего от холода сына. Она достала тощую грудь, и младенец, припав к ней, затих. Отец лёг рядом, защищая семью от ветра, сказал:

— Томочка, я побегу к людям, иначе малый помрёт от холода. Я приду… заберу тебя отсюдова…

— С Ромашкой что? — шёпотом спросила она, почему-то вспомнив о лошади.

— Убежала куда-то, — он кивнул в сторону.

Укутав ребёнка и прижав его к худой груди, мужчина, хлюпая босыми ногами по грязи, побежал в сторону ближайшей деревни Бережки.

Впереди текла Дремучая, чья тёмная ледяная вода неспешно пожирала земляные берега. Моста от деревни Ершево давно не было. Найдя брод, Миронин, ощупывая ногой дно, медленно двигался к другому берегу, крепко удерживая укутанного в телогрейку ребёнка. Камни больно впивались в стопу, но, стиснув зубы, он шёл дальше. Мальчик снова заплакал. «Живой!» — пробормотал Виктор и получше укутал сына. Наконец он дошёл до берега и, цепляясь за торчащие корни ракит, кряхтя, выполз из речки по крутому берегу.

— Ну, сына, не плачь! — едва сдерживаясь от слёз, шептал Миронин. — Скоро придём.

Задыхаясь от усталости, несчастный отец наконец выбежал на дорогу и, шлёпая босыми ногами по кисельной хляби, спешно и немного раскачиваясь двинулся в сторону деревни.

— Прости, сынок, прости! — выпалил он. — Сыночек, мой родной сыночек…

Виктор прижал его к груди и снова зарыдал. Никогда не было у него детей, сколько бы он ни разбрасывал семя в своей беспутной жизни... А теперь вот в охапке, беззащитный и дрожащий всем телом. Свой... миронинский...

Показалась деревня. Витька шёл быстро, пытался бежать, но онемевшая нога не сгибалась. Боли не было, но давило в груди, и ему казалось, что не хватает воздуха, перед глазами расползались странные пятна. Какая-то неведомая сила вела его дальше. Дремучая чернела рядом, уходя всё дальше в сторону от искалеченного мужика с полуживым ребёнком.

Она повидала тысячи этих странных людей, которые веками рождались, селились и умирали на её негостеприимных берегах. Жили вдоль её извилистого русла в своих холодных и неуютных хатах. Пригвождённые безысходностью и страхом к скользким земляным берегам. Она щедро опаивала из своих бесконечных родников до ломоты в зубах, пытаясь приглушить мрачное похмелье сладковатой водой. Влюбляла в себя так, что, жертвуя всем, человек рассыпал свою жизнь в размеренном течении. А вслед и сам растворялся в летах, будто его и не было вовсе. Смывала река память, заиливала образы и следы, чтобы каждый новый искал свой путь, не зная или забывая пройденный предками, вновь и вновь совершая ошибки.

Но с каждым разом всё больше блудил по берегу Дремучей человек. Рожал детей и шлёпал босыми ногами по мыльной грязи, не зная куда идти и зачем он родился. И не всегда знал, для чего дал жизнь этому розовому комку, что вошкался в засаленной телогрейке, а его мать ни живая ни мёртвая лежала посреди холодного поля среди оскоплённой пшеницы.

Продираясь через лесополосу, Миронин уже рыдал в голос, а мальчик молчал, отчего становилось ещё страшнее. Люди встречались и испуганно шарахались в стороны, видя обезумевший взгляд грязного, босого мужика со свёртком в руках. Измученный отец почти ничего не видел и вскоре понял, что сейчас упадёт. Замутнённым взглядом он окинул окрестность.

Собрав в кулак остатки сил, он направился к магазину. Дверь была открыта. Он вошёл внутрь. Локтем Виктор сдвинул с прилавка только привезённый хлеб, который с глухим стуком упал на пол и разлетелся повсюду, следом упали тяжёлые весы. Стоявшая за прилавком продавщица вскрикнула. Миронин подошёл к ней и, положив телогрейку на прилавок, произнёс:

— Спаси его!

— Господи! — воскликнула женщина, взяв на руки дитё. Малыш заревел.

— Живой, сынок мой, живой... — прошептал отец и сполз по стене.

Стоя у перевёрнутой повозки, лошадь не спеша пережёвывала разбросанное сено, каждый её шаг сопровождался грохотом оглобли о землю. Иногда она поднимала голову и смотрела на холодное тело молодой женщины, чьё лицо наполовину было скрыто мокрыми волосами. Из-за туч на несколько секунд выглянуло ноябрьское солнце и, поиграв бликами в лужах, исчезло. Снова заморосил ледяной дождь.

Глава 1. Дом

Тёплое июньское солнце щедро заполняло маленькую, но уютную кухню деда. Сам он сидел у печи и поправлял тяжёлые очки на кончике мясистого носа. Читал районную газету, нахмурив густые брови и едва шевеля губами. У кухонного стола суетилась Надежда Судина — племянница, приехавшая из города на выходные. Она была высокой видной женщиной, дотошной к своему виду, а потому всегда выглядела безупречно.

Ещё в юности все замечали её ум, статность — не похожа она была на местную. Вот и мечтала уехать из умирающей деревни Ершево, в которой жила со своей овдовевшей матерью Александрой и двумя братьями-раздолбаями Витькой да Митькой. Она, закончив девять классов, уехала в область учиться на бухгалтера. А через полгода приехала с патлатым женихом, с бородой как у попа. Обалдуй есть обалдуй. Ну, мать плечами пожала да руками развела. Был бы отец живой, со стыда за зятька такого всё равно помер. А девка стояла на своём: «Он у меня умный, жизнь понимает». Плечами пожали, свадьбу сыграли. За счёт братьев, как водится — с дракой. Да и уехали на следующий день молодожёны.

Оказалась Надька прозорливой. Зять и впрямь толковый оказался: купил машину большую; трёшку в областном центре. Дочь родили. Да ещё в свою фирму старшего Митьку пристроил на грузовик при условии, что пить бросит. Ведь ему откуда-то из Балтии то ли спирт, то ли водку с каким-то музыкальным названием возить придётся. Да и сам волосы состриг, ходил тогда лысый.

Матери уж давно не было в живых, да и деревни тоже. Остался брат её Михаил Петрович, что жил в соседнем селе Бережки. Вот и приезжали к нему с дочкой. Теперь толклись на кухне: дочка Машенька с насупленным лицом большой скалкой неумело, но старательно раскатывала податливое тесто.

Главы их семейства, Сергея Сергеевича, не было. Он срочно уехал в область. Когда Надя говорила об этом, то всем своим видом старалась показать, что её муж принимает какие-то важные решения. Сейчас он был главой района с центром в захудалом малонаселённом городке, который жил непонятно на какие шиши.

— Деда Миша, — подошла внучка к старику, — а когда Лёшка работу доделает, можно мы погуляем?

— Он наказан. — Дед строго взглянул на девочку из-под очков. — Покамест всю гнилую солому из сараев не перетаскает — не погуляете… Вчера допоздна где-то болтался, ни слуху ни духу! Тут вот, Надя, смотри что пишут, — резко переключился он с внучки на племянницу, — школу у нас в Бережках закроют, «оп-ти-ми-зи-ру-ют» написано, а детей будут на автобусе в соседнюю Ясенку возить. Что же творится? Я и не знал!

— Всё будет хорошо, дядя Миша, Серёжа как раз уехал в область к губернатору, чтобы решить вопрос с транспортом. — Она улыбнулась и продолжила собирать на стол.

— Ну как же! — возмутился Михаил Петрович. — У нас до райцентра автобуса нет, а детей в соседнюю деревню по буеракам в школу возить дадут. Ой, что ж творится...

Закончить он не успел, как на пороге появился мальчик лет двенадцати. Взбудораженный, с горящими глазами и частым дыханием, он оглядел родных.

— Зачем прибёг? — гаркнул старик, но для порядку плюнул на ладони и, растерев слюни, пригладил жёсткие и густые волосы внука. — Глядите, кого в соломе нашёл! — возбуждённый находкой мальчуган показал всем сложенные в кулёк ладони.

Тыкаясь маленькой мордочкой в пальцы, в руках ползал беззащитный лысый и слепой крысёнок. Надя вскрикнула и забралась на кресло, забыв о своей сдержанности. Машенька ахнула и, хлопнув в ладошки, подбежала к брату:

— Ой, дай погладить! — увлечённо разглядывая копошащегося розового зверька, попросила она.

— Бери, я тебе его дарю! — сказал Лёха и протянул крысёнка ей. — Маша, не тронь эту заразу! — закричала Надя, не в силах что-то сделать из-за страха и отвращения перед беззащитным грызуном.

— Так, сейчас же иди выброси эту гадость в уборную, понял? — грозно сказал дед, и его лохматые брови сошлись к переносице.

В такой момент лучше было не спорить, всё указывало на то, что он раздражён и до подзатыльника оставалось одно лишнее слово. Поэтому Лёха, тяжело вздохнув, покорно кивнул головой и, шоркая ногами по полу, пошёл исполнять приказ.

Мальчик безмерно любил и уважал своенравного и ворчливого дедушку, а потому старался не перечить ему. Обычно он как хвост всюду таскался с ним. «Малый, ну ты хоть иди с ребятами поиграй в «казаков-разбойников»! Какой интерес с нами-то сидеть?!» — порой возмущался старик, когда вместе со своими друзьями они сидели на лавочке под сенью старой липы.

«Дедов побздюх!» — шутили мужики, наблюдая за пацаном, а тот, раскрыв рот, слушал мужицкие байки про «те времена». У него и друзей-то не было. Мальчику сверстники казались скучными. Да и вообще он был молчаливым, а потому и местная ребятня не особо-то с ним хотела дружить.

И теперь, едва привыкнув к новому знакомцу-грызуну, ему нужно было от него избавиться. Он подошёл к вонючей дыре, окружённой полчищами жирных золотистых мух, которых дед называл говняными. Маленькая тушка беззвучно упала в зловонную жижу и, перебирая слабыми лапками, пыталась спастись, но с каждой попыткой она всё больше увязала в дерьме. В носу от вони началась резь.

Лёшка вышел из уборной и, вытерев слёзы майкой, сел на траву. А потом уставился на другой берег реки Дремучей.

Там, вдалеке, симпатичным островком среди утомительно-однообразных полевых пейзажей красовались высокие сосны, яблоневый сад, окаймлённый высокими грушами. А из глубоких разнородных зарослей торчали крыши брошенных домов теперь несуществующей деревни Ершево. Лёхе до того хотелось сходить туда, что прямо невмоготу. Необъяснимая сила тянула его в те места, а потому он часами смотрел на этот таинственный остров, готовый вот-вот встать и пойти. Он спрашивал у деда, что там. Но тот отмахивался и говорил, что теперь ничего, кроме клещей и бешеных лис.

— Лёшка, а что ты здесь сидишь? — послышался голос сзади. Это была Маша. Мальчик пожал плечами и шмыгнул носом.

— А хочешь, я покажу тебе гнездо, где остальные крысята?

— Конечно хочу! А крыса нас не укусит? — осторожно спросила Маша, и в её глазах вспыхнул огонёк любопытства. — Я ни разу не видела. Ты такой смелый...

— Да ладно, — отмахнулся Лёха, — я и не такое находил...

— Дядь Миш, ну пора уже серьёзно поговорить, — Надежда присела на подлокотник кресла и приобняла ворчливого дядю. — Алёшка закончил шестой класс. Он не успевает по некоторым предметам, а дальше алгебра с геометрией! Это всё сложно, к нему нужен подход. Вы понимаете, что хорошего образования он здесь не получит. Он очень замкнут, ему нужна помощь специалиста.

— Что? Он нормальный малый. Я тоже в детстве неразговорчивый был. Ничего, со временем язык развяжется! Он у меня в пять лет в библиотеку записался, таблица умножения от зубов отлетает! А его одноклассники-оболтусы до сих пор толком читать не умеют! — Михаил Петрович повернулся к женщине, прищурив правый глаз, как он делал всегда, когда разговор его начинал раздражать. — Вон, — ткнул он пальцем в сторону, где находилась комната Лёшки, — сколько у малого книг! Он их читает — не просто так стоят. Дёргает то и дело, пыль сдувать не надо. А специалист твой что? А? Слабоумным признают! Отправят в дурачки. У нас тут боятся к ним детей отправлять, что не ребёнок — то дурак! А жить где будет? У тебя? Серёга твой небось рад будет! — сказал дед, и лицо его стало красным.