- -
- 100%
- +
Савве хотелось подойти и рассмотреть всё поближе, в первую очередь, конечно, книжные корешки – но тут торопливо вошла Юля с чайным подносом и попросила помочь, кивнув на круглый столик возле дивана. Савва снял с него вазу с сухим букетом и учебник – по дендрологии, как значилось на обложке; Юля водрузила поднос на вязаную шаль с кистями, которой столик был накрыт, забрала у него книгу и вазу, куда-то их пристроила, потом зачем-то включила торшер, притаившийся в углу, но тут же и выключила… Наконец, сама присела у письменного стола, развернув вращающееся кресло в сторону него, Саввы, расположившегося на диване.
– Как там Лада, приезжает иногда? – спросил он, опуская в чашку кружок лимона.
– С того раза – нет, звонила только, – ответила Юля ровным голосом, глядя в пол. – Хотела выбраться, но Терентий приболел.
– Ну, а летом они что – живут тут?
– Да. Бывает, – с мая чуть не до октября. С небольшими перерывами. Особенно, если погода удачная…
– Погода дачная, удачная, – пробормотал он, привыкши рифмовать всё машинально. Отпил из чашки и, откинувшись на диванную спинку, сказал: – Юль, а давай уж на ты, что ли?..
– Давай, – согласилась она так же ровно и отстранённо.
– Ты хоть бы о себе что-нибудь рассказала. Я, вон, вроде, свою биографию в тот раз изложил. А ты-то у нас – откуда, прелестное дитя?
Она произнесла название городка, смутно ему знакомое.
– Это ведь наукоград, кажется? А он что – к Московской области относится, или…
– К Московской. Но – на самом краю, отсюда не близко.
– И как там сейчас, неужто вся наука остановилась?
– Почти вся. Кто уехал, кто сменил занятие…
– Грустно. А у тебя там что, родители?..
– Нет, умерли.
– Ох ты, соболезную. У меня – тоже, но ты-то ещё юная совсем…
– Мне уже почти двадцать два, – сказала Юлия мрачно и чуть ли не с вызовом.
– С ума сойти, как много! – улыбнулся он. – Правда, я думал, что тебе не больше восемнадцати где-то… А вот мне – мне летом двадцать восемь стукнет, не шутки.
– Я в универ наш после техникума поступила, – пояснила она, – так что в группе – самая старая.
– Звучит смешно: старая! Но, а вообще, – ты что, получается, совсем одна, или братья-сёстры…
– Брат, – сказала она после паузы. – Только мы не общаемся.
И добавила твёрдо, без экивоков:
– Пьёт.
– Понятно, – сказал он с полагающимся сочувствием в голосе. И тоже добавил, тоже выдержав паузу: – Ну, мне пора. Дел полно. Спасибо за чай, в этом доме заваривать умеют!..
Поднимаясь, Савва повернул голову и только тогда обратил внимание на картину, висевшую над диваном: портрет седого, но крепкого человека с обветренным лицом и каким-то молодым, весёлым взглядом, стоящего на фоне густых еловых веток, в дождевике и сапогах. В ногах сидела охотничья собака, кажется, лайка, не спускавшая с него глаз. Охотник? Вроде без ружья, так что, может, просто грибник, дачник… Неизвестно, что за художник живописал, скорее даже любитель, однако какую-то личностную незаурядность передать ему вполне удалось.
– Это, должно быть, Ладин отец? Или дед?
– Дед, кажется, – рассеянно сказала Юля. – Или дядя…
Когда Савва ушёл, она постояла у окна, глядя на идеально расчищенную им дорожку – от крыльца до калитки. Снег, к счастью, прекратился; бог даст, не один день ещё можно будет любоваться этаким совершенством. Что ж, повезло!.. Но почему всякий раз, как лично с этим «алмазным британцем» пообщаешься, в душе поселяется какая-то досада? Вот бы сейчас послушать снова эту песню, да записи нет…
В столовой заголосил брошенный мобильник. Соседка бесцеремонно вопрошала, кто такой сегодня к ней приходил и с какой целью. Пришлось терпеливо объяснять, потом выслушивать местные новости, скудные и совершенно пустые…
Отделавшись, наконец, от Катерины Семённы, Юля расставила все горшки и ящички с рассадой по подоконникам и принялась устало вытирать-выметать рассыпанные повсюду комья земли. Потом вымыла руки и вернулась в большую комнату, где в окна уже глядели сумерки, задёрнула по очереди все шторы и включила свет. Устало взяла с подноса чашку, из которой он пил, повертела в руках и подумала: тебе, значит, летом будет двадцать восемь? А ей летом будет тридцать два. И тут же сама поморщилась своим мыслям: ну и что из того? Вряд ли ему это так важно. А уж мои обстоятельства, про которые тут расспрашивал из вежливости, – совершенно точно до лампочки. Лада, кстати, в своё время выясняла про них куда дотошней, и приняла ближе к сердцу. Что, впрочем, понятно: надо же знать, кого селишь в своём доме…
Она тогда окончила первый курс, год тяжёлый, полуголодный, и не знала, куда податься после летней сессии, где устроиться, чтоб заработать, наконец, хоть что-то путное на жизнь. И, между прочим, это Тина предложила: знакомая, мол, знакомых (Катерина Семённа, кто ж ещё!) спрашивала, нет ли каких студентов по садовой части, вроде как соседка по дачному посёлку себе подыскивает… Посёлок оказался совсем неподалёку. Участок большой, со сложным рельефом и истощённой почвой; много хвойных, много тени, но и островки-лужайки на солнечных местах; в целом же очень сильно одичавший. В отличие от дома – тоже старого, но свежеотремонтированного (при ней ещё что-то докрашивали снаружи и доклеивали внутри, наводя последний лоск). Молодая хозяйка в хипповом комбинезоне, с распущенными длинными волосами и белобрысым младенцем в кенгурушке, показывала владения: вот самая старая сосна, она, похоже, больна – неужели рубить придётся? (Увы…) И весь этот подлесок тоже?.. Малинник вон как разросся, а ягоды – мелкие совсем, что-то с ним делать надо… Беседка тоже разваливается, зато сирень превосходная, а вот – жасминовый куст, мой любимый… (Тоже мне, жасмин – чубушник обыкновенный!) А сарай у нас – крепкий вполне, в нём целый склад хозяйственный вмещается… А тут для шашлыка у нас площадка, дальше обычно немного тюльпанов и нарциссов сажаю, но не в этом году. А вот здесь я грядки с зеленью всё-таки разбила, вроде света много, но что-то плохо у меня всё растёт… (Ещё бы – здесь явно завоз нормального грунта требуется.) Короче, мне нужен человек понимающий, способный оценить, так сказать, размер бедствия и объяснить, какая тут перепланировка возможна и с чего, вообще, следует начинать…
Весь июль Юлия приезжала почти каждый день, возилась с тем, что было, привыкала, наблюдала, старалась вчувствоваться. Измеряла, черкала в блокноте. Потом, узнав, что в доме есть компьютер, попросила доступа и изобразила в цвете все свои четыре варианта по переустройству. Над ними они просидели до ночи. Лада загорелась самым смелым, если не сказать безумным, и точно самым дорогостоящим, с сухим ручьём и рокарием; следующей весной было решено приступать.
В тот раз она впервые оставила её ночевать, а вскоре предложила перебраться жить до осени – работы текущей хватало, чего туда-сюда мотаться. А потом, в конце августа, оставила одну в доме на две недели, отбыв в Италию…
Когда начался учебный год, Юля продолжала приезжать по выходным – сажала многолетники и луковичные, сгребала листву и обкладывала посадки… За сентябрь и октябрь ей было заплачено столько же, сколько за каждый летний месяц. Так много денег на руках не оказывалось ещё никогда. Правда, и покупок тогда как раз требовалась прорва – и куртка зимняя, и сумка новая, джинсы и ещё масса разного по мелочи. И, главное, первый мобильник – без него уже было никак!.. И всё равно оставалась приличная сумма на жизнь – жизнь, а не существованье на ту смехотворную стипендию и нечастые приработки. Теперь можно протянуть до самой весны, а там её снова поджидает такой же классный заработок, хотя и дел, пополам с экзаменами, будет просто-таки ой-ёй…
Тогда-то Лада и спросила прямо (они сидели у костерка, жгли сучья и всякий мусор) – отчего это она, юная девушка Юля, готова работать всё лето, всю осень без отпуска, без перерыва, и даже ни разу домой не съездит – ведь там, вроде, брат, какие-нибудь друзья детства наверняка? Ведь городок-то её родной – можно сказать, рядом?..
Юля молча подкидывала сухие ветки, уворачиваясь от искр. Родной городок… когда-то родной… Что и говорить, место замечательное; хотя, попробуй, объясни, в чём его прелесть. Почти никаких скверов, садов и вообще посадок (хотя нет, голубые-то сербские ели на центральной площади прижились; но это всё вкрапления эпизодические) – а почему? – а потому, что строился целиком в лесу. Точнее, встраивался в лес, и, удивительное дело, довольно бережно встроился. В результате – чего тут особо подсаживать, ветки и так всюду в окна заглядывают: и хвойных много, и осины, и рябины, и даже орешник одичавший встречается… Дома, конечно, – многоэтажки, но столько разных серий с интересными планировками, такие и в Москве-то, неизвестно, встречаются ли?
В шестидесятых, семидесятых (когда родители туда попали по распределению) – место известное, модное, стильное, на западный манер: теннисные корты, бассейны, кафе всякие; да и в магазинах снабжение по тем временам считалось отличным. А какие лектории, библиотеки – то Аксёнов припожалует, то Жванецкий, то Высоцкий с концертом заявится, то Никитины поют… Всё для вас, дорогие товарищи учёные, молодые и не очень!
Товарищи учёные ощущали себя солью страны, излучали неподдельный энтузиазм. Который особенно полыхнул в перестройку; даже отец, тогда молодой завлаб, куда-то там выдвигался, мотался в Москву на митинги… Вот и доизлучались. Самого же отца потом и подкосил полный развал его института, не оттого ль и разболелся, и умер рано?..
Но детство – детство было просто безмятежное. Обычная советская семья – мама-папа-старший брат. Ясли-сад, школа, Дом детского творчества. Летом – подмосковный пионерлагерь, а потом с родителями – то Прибалтика, то Крым, то Пицунда. Братец всё время ею командует, иногда вредничает – но ведь старшие вечно пытаются третировать младших, всё в пределах нормы. Тем более, когда он начинает совсем зарываться, родители одёргивают решительно; так что её всё это почти и не напрягает. Витька вообще-то неплохой по натуре, просто – взрывной, неусидчивый, обожающий устраивать всяческий тарарам. Витька занимается плаваньем и лыжами, в его гоп-компании все бренчат на гитарах, гоняют до снега на велосипедах, фотографируют и проявляют плёнку в домашних условиях. У неё свои интересы – рисование, макрамэ, икебана, гербарии. Спецшкола у обоих математическая; Юля математику не любит, но твёрдые четвёрки получает исправно. Витька в точных предметах успевает получше, но в целом тоже не отличник. Он отнюдь не глуп – просто обычная расхлябанность подростковая, которую родители проморгали, пропустили из-за политической вакханалии, так их захватившей; ну, и всего того, что за ней последовало. Старайся он побольше, учись получше – всё сейчас, наверно, могло быть по-другому… Но отца не стало, а Витька, закончив школу, в институт баллов не добрал. Ну, и отправился в армию, да не просто в армию – в Чечню, как оказалось…
Волновались, переживали, понятно, страшно. И когда, наконец, вернулся живой и практически невредимый (ранение было, но, к счастью, пустячное) – казалось, всё теперь позади. Мать прекраснодушно рассчитывала, что он пойдёт работать и учиться, и жить (НИИ её к тому времени практически умерло, она смогла найти работу только в школе, низкооплачиваемую, с непривычки тяжёлую) станет полегче, повеселей, ну хотя бы – спокойней и надёжней!.. Ага, спокойней. Настолько спокойней, что и знать не будешь, куда бечь…
Это материно прекраснодушие, привычка до последнего не видеть ничего плохого, всегда находить всему удобное объяснение, оправдание – Юлю раздражало издавна. Как и эта тошнотворная банальность, которую та не преминула изречь, когда Витка провалился при поступлении: «Ну и ничего, каждый парень должен отслужить, чтобы стать человеком!» Каким таким, мама, человеком он может стать, если первый год будут гнобить его, а второй – гнобить он сам? А тут ещё и настоящие военные действия…
Короче, когда эта смесь тупой агрессии и острого истеризма в Витькином обличье воцарилась в доме в ранге хозяина, мать по-прежнему уговаривала себя и дочку: ничего, ему надо освоиться, привыкнуть к нормальной жизни, ведь столько перенёс, бедный, ну и так далее. Когда всё же попыталась показать его психологу – огребла по полной за одно только намеренье… Продолжала, вздыхая, покорно стирать-готовить на домашнего тирана, который искать работу, похоже, и не думал, целыми днями тупо просиживая с пивом у телеящика в бывшей их детской, из которой сестру сразу выставил, только по вечерам уходил куда-то к дружкам – то до полночи, то до утра… Хоть бы он однажды уже не вернулся – такие мечты начали возникать достаточно скоро; а и как не начаться, если при нём даже простой выход на кухню из их с матерью комнаты сопровождался тревогой и опасением? Кто-нибудь представляет, каково существовать в собственной комнате, как в клетке? Похуже, между прочим, любой гнусной коммуналки…
Потом дружки стали приходить к уже нему, к ним, и теперь, как правило, не с пивом, а с чем покрепче, известное дело; тут, наконец, и до матери дошло, что так жить невозможно. В конечном итоге им пришлось буквально сбегать – собрав в течение одного дня только самое необходимое… До сих пор жалко, что в окне-фонаре, где у неё был целый зимний садик, осталась, в числе прочего, любимая азалия. Которой она так старательно обкладывала корни снегом с улицы и льдом из холодильника, что эта хрупкая капризница расцвела вторично – и до невероятия пышно! Всё было зря, всё, разумеется, погибло…
Их пустила жить к себе в знаменитый городской «Дом-муравейник» давняя подруга семьи, что перебралась в Москву, замутив там с кем-то на пару какой-то бизнес. Денег за съём с них не брала (а у них в любом случае не было), только квартплату вносили, за свет и прочее. Повезло, в общем. Мать с ностальгией вспоминала, как они с отцом, поженившись, в этом же самом доме получили такую же однокомнатную, и какая была жизнь весёлая и беззаботная. Как потом, когда родился Витька, им дали двухкомнатную, но такую просторную, в доме серии «Пентагон»… Где родилась потом она и откуда теперь пришлось так спешно съехать.
Разве можно было вообразить такое, постоянно плакала мать. А вот нечего было всё время верить в лучшее, закапываясь в эту дурацкую веру, будто страус в песок, думала Юля. В этом ей виделся какой-то постыдный инфантилизм.
Мать внезапно умерла от инфаркта, когда Юля уже училась в техникуме, на озеленителя. Деньги на похороны собирали всем миром, если б не школа и не та самая благодетельница, подруга семьи – страшно подумать, что было б, настолько цены на это дело стали разорительными. Витька, разумеется, не дал ни копейки (да и откуда б?), зато устроил на поминках пьяный скандал…
– Ничего себе! – потрясённо произнесла Лада, когда она ей кратко (совсем кратко!) всё это изложила. – Но ведь ты там прописана… имеешь полное право на жилплощадь…
– Чтобы каждый день его маты выслушивать?
– Я имею в виду размен.
– Да он и слушать не станет. К тому же – квартира теперь совсем убитая, вряд ли бы кто позарился…
– Да-а, ситуация, – протянула Лада. И добавила: – Наверно, скажу банальность: жениха б тебе хорошего найти, москвича. Все бы проблемы тогда и решились…
Юля лишь плечами подёрнула. Конечно, банальность, да и с ложной притом предпосылкой. Она-то уже точно знает: полагаться нельзя ни на кого, кроме себя. Самый лучший человек может измениться так, что и не узнать будет, потому попадать в зависимость от близких – шаг опрометчивый. Впрочем, тебе и таким, как ты, это вряд ли понять – благополучным, абсолютно защищённым и уверенным в завтрашнем дне…
Лада, между тем, немного помолчала и сказала:
– Слушай, а хочешь, оставайся здесь, живи всю зиму, если не побоишься, конечно. Я-то много раз одна ночевала, и нормально. Иногда только бывало: странные какие-то звуки сверху, вроде как гул еле-слышный такой, даже не по себе слегка… Оказалось – это снежная масса при оттепели с крыши так тихонечко-тихонечко съезжать начинает… А вообще тут спокойно, и соседи нормальные, сама видишь…
Юля подумала, вспомнила общагу со всем её бардаком (в техникумовской, как ни странно, было и то лучше), громкую восточную музыку, которой, пополам с запахом анаши, замучили соседи-студиозусы с солнечного Кавказа, и решилась. И ни разу пока о том не пожалела. Наоборот, оценила, насколько ей повезло.
Впрочем, выгода у них с хозяйкой-работодательницей – вполне взаимная. Так что можно просто сосуществовать на паритетных началах и в душу друг другу не лезть. Ни к чему это совершенно.
На верхней палубе, где был сервирован фуршет, оказалось ужасно холодно; с другой стороны, чего же ждать от начала апреля? Лада поняла, что оделась, может, и уместно, но всё же чересчур легко. Теплоход только что отчалил от Краснопресненской набережной, откуда ещё неслись последние аккорды военного оркестра, сопровождавшего открытие навигации. Пёстрая публика, в которой она уже успела заприметить пару медийных персон, принялась веселиться сходу; некоторые, впрочем, прихватив тарелки-бокалы, спускались по лестнице вниз, погреться.
Раздался возглас: «Ну что, будем Белый дом брать?»; ответом стали приветственные вопли, а кто-то рядом принялся рассказывать, что мэрия уже обвинила хозяев этого плавучего клуба-ресторана, названного «Крейсер Аврора», в провокации, и запретила останавливаться у городских причалов.
Москва проплывала мимо серая, мрачная; такое уж время года, ничего не поделаешь. Через месяц-полтора, в мае, будет совсем другое дело, да и после неплохо. А уж если бабье лето выдастся удачным…
– Позволите? – раздалось над ухом. Стюард предлагал ей плед, который, оказывается, начали разносить дамам.
Очень кстати!.. Закутываясь, Лада заметила, что её исподтишка разглядывает, попивая шампанское, пожилой господин, и даже узнала, кто это – знаменитый адвокат, часто мелькающий по ящику как в специальных передачах, так и в дурацких шоу. Боже, какие серьёзные часы на запястье; что за манжеты, запонки, зажим для галстука! А костюм, небось, пошит в Лондонграде, не иначе. Сам же обладатель выглядит как-то мельче, невзрачней, чем на экране; кажется, так оно всегда и бывает. Хотя, Томилов…
Лада отказалась развивать промелькнувшую мысль, взамен постаравшись взглянуть на себя глазами сего адвоката (который, конечно, успел её просканировать до того, как задрапировалась поданным кашемиром): девушка среднего роста, облачённая в комплект из топа, рукав реглан, и зауженных брюк, цвет – «пыльная роза». Не первой уже юности девушка; пожалуй, приятная, однако, какой-то неформат в ней чувствуется… Толстой, конечно, не назовёшь, но пару-тройку кило можно было б и сбросить. Волосы неплохие, масти – ближе к светлой и, кажется, свои, натуральные, но чёлка, пожалуй, слегка отросла, вон, в который раз её поправляет; а пальцы-то, кажется, даже без маникюра, виданое ли дело! Или, может, это новая мода теперь у них – бесцветный лак, естественный вид? И макияжа почти никакого – оно, впрочем, даже по-своему хорошо, непривычно только… В общем, пригламуренна – но как-то не до конца, не полностью. И, похоже, – одна тут совсем, что странно.
– Простите, мы, случайно, не знакомы? Я могу запамятовать…
– Боюсь, нет.
– А… вы что же, без спутника?
– Спутник, увы, бросил и удалился по своим делам…
– Как можно!..
– А, впрочем, на ловца и зверь…
Лада кивнула на Октавина, что неторопливо протискивался к ней через толпу, небрежно помахивая кистью взмытой руки. И, как всегда, напоминая своим вежливо-сдержанным неудовольствием на челе какого-то киноактёра для характерных ролей.
Господин адвокат приподнял брови, переводя глаза с него на Ладу: похоже, Октавина он знал, и видеть его, должно быть, привык с несколько другими спутницами.
– Прости, задержался, – отрывисто бросил Октавин, подходя. – Пойдём вниз, стол заказан.
– Андрюша, привет, дорогой!..
– Здравствуйте, Викентий Матвеевич.
– Может, познакомишь со своей очаровательной дамой?
– Лада Алексеевна – мать моего сына. А тебе, думаю, господина Дальского представлять не надо?..
– Конечно. Очень приятно…
– Так вон оно что! Замечательно. И сколько ж у тебя, мой милый, этих сыновей-то?
– Да немного. Всего четверо.
– Ого! Ведь и дочки, кажется, есть?
– Не без того.
– Хо-хо! А вы, Лада (можно мне, старику, вас по-простому, без отчества?), чем занимаетесь?
– Пока – сыном, – сказала она. – А через месяц ещё огород прибавится…
– Замечательно! Самые достойные занятия для женщины. Вот бы все…
– Боюсь, Викентий Матвеевич, мы вынуждены вас покинуть…
– Конечно, Андрюшенька! Ступайте, милые, подальше из этой Арктики. Я скоро тоже…
Они спустились вниз, в ресторан с революционно-конструктивистским интерьером.
– А кухня, что, в духе военного коммунизма? – предположила она, усаживаясь за столик в, слава богу, тихом уголке.
– Тут итальянская, кажется, – ответил Октавин, рассеянно заглядывая в меню. – Не против?
– Ты же знаешь, я согласна на всё, кроме гадов морских и собачатины. Закажи сам что-нибудь, ладно?.. Ну, а теперь полюбуйся на младшего инфанта. Последняя фотосессия, – добавила она, когда официант отошёл.
Октавин, сделав заинтересованное лицо, принялся листать снимки, но почти сразу же зазвучал Бах, и он отдал ей телефон.
– Ты где? – Голос маман, как обычно, излучал онтологическое безадресное неодобрение всему и вся. – Я звонила по городскому, никто не берёт трубку!
– Ничего не случилось?.. А, да всё в порядке, они ещё с прогулки не вернулись… Я? Я на пароходе. Меня вот Андрей Сергеич сегодня выгуливает…
– Андрей Сергеич? – Тон у маман заметно смягчился, появились чуть ли не заискивающие нотки. – Очень любезно с его стороны. А… Вера Петровна, что, задержится, если ты вернёшься поздно?
– Да, мама, мы договорились. Хорошо, передам. Ладно. Ну, давай, потом созвонимся… У неё прямо чутьё на твоё присутствие, – пробормотала она, отключившись. – Обычно звонка не дождёшься, а тут вдруг без всякого повода…
– Анна Николаевна? Надеюсь, она в добром здравии?
– О, да. Чую, меня ещё ждёт разнос, что согласилась занять твоё драгоценное время, чтобы докучать своими мелочными проблемами. Для неё серьёзные господа вроде тебя носят ореол особой святости.
– А я не тяну, по-твоему?
– Ну, что ты! Это даже не обсуждается. Кто ж ещё, если не ты!.. Правда, у неё – и несерьёзные господа… короче, почти все, кто штаны носит, – априори во всём правы и требуют предельной почтительности.
– Верный подход, – самодовольно усмехнулся Октавин, откидываясь на спинку стула, чтобы не мешать официанту. – Она у тебя, как я заметил, – высшей категории душечка.
Душечка была хотя бы доброй и простодушной, – подумала Лада и произнесла:
– Это точно. Если б у вас с ней нашлось время для взаимного общения, она бы быстро прониклась проблемами предоставления логистических услуг в высокотехнологических отраслях, и начала давать советы…
– А, кстати, вспомнил! Моя родительница тут чего-то говорила, что хочет вас с мелким позвать к себе – то ли на майские, то ли ещё когда… Уважишь старуху?
– Конечно… Кокин, кстати…
– Я не понял: что за кличка у него теперь такая?
– А, это всё Ульяша. У неё ж по матушке корни на Севере, в Вятке. Там в местных говорах крестная мать называется «кока».
– Да уж, звучит. А Ульяша, что – всё продолжает воевать с субпрефектами по поводу парковок и протекающих крыш?
– Ещё как! Не всем же светской хроникой пробавляться. Она б тут сейчас поглядела по сторонам и выдала памфлет в духе «А буржуазия между тем разлагалась»!
– Достойная девушка. Как лазанья?
– Фантастика.
– Тогда – за тебя.
– Спасибо. Ты сегодня очень мил…
В полупустом вагоне дневной электрички Савва занял место у окна. Сидевшая напротив студенточка сначала медленно перелистывала свою зачётку, потом долго разглядывала себя в карманном зеркальце. Видимо, ни то, ни другое её совсем не порадовало, отчего она грустно нахохлилась и задремала под стук колёс. Савва смотрел в окно, за которым неожиданно пошёл снег, да чем дальше, тем гуще – в конце-то апреля!..
От проплывающих окрестностей невозможно было оторваться – снег всему придаёт таинственности, хотя для него они всегда и без снега таинственны, даром что уже стали привычны глазу. Как там? – Меня влекут дороги Подмосковья, как будто в них… закопан древний клад?.. Или – в них я закопала клад? Точно не вспомнить, но чувство именно такое. Неудивительно – ведь земля эта, как-никак, и не в обиду вам, Анна Андревна, для матери-истории будет поценнее ваших питерских широт…
Вот только подумать – селились, как раскопали учёные мужи, со времён тут воистину незапамятных – аж пять тыщ лет назад, вообразить нереально. Финно-угры – как вроде бы считается, назвавшие главную тутошнюю реку Мос-квой («вода, сырость») … Славянские вятичи с кривичами, чьих костей из местных языческих курганов, вместе с бронзовыми поясными пряжками, височными серебряными кольцами, гривнами из витой проволоки предостаточно лежит под стеклами местных краеведческих музейчиков, и чья версия «моск» – мозглый, промозглый, сырой, топкий, слякотный – нам лично представляется более близкой к истине… Наконец, ещё вроде и представители балтийских каких-то племён – короче, все те, что, благополучно перемешались в тесто, из коего, собственно, и выпеклось нечто, названное после великороссами. Из этих, стало быть, дрожжей, на этих самых равнинах…