Пятая башня

Эпизод 5. Облик эрхвы

Овод потёр слезящиеся глаза.

Без солнца ослабла мера времени: бодрствование и сон перемешались. Тело не знало, когда отдыхать.

— Надолго мы здесь? — он бросил взгляд на повязку, обвязывающую его запястье.

На ткани заскорузла кровь. Пока Овод двигался, собирая травы, рана раскрылась.

Хворь, устроившись в корнях исполинского древа, закинула ногу на ногу. Наставница предпочитала не утруждать себя понапрасну, и потому все заботы по сбору сырья ложились на Овода.

— Месяц, два, — протянула Хворь отрешённо. — Пока твоё тело не приспособится к эрхве.

Он так и замер на коленях посреди малахитовых всполохов.

— Месяц?! — Овод выронил холщовый мешочек, в который он складывал листья. — Это же так долго! Зачем обязательно ждать здесь? Почему не подняться на поверхность и ждать там?

Хворь скользнула по нему ленивым взглядом из-под полуопущенных ресниц.

— Ты безнадёжен, и нет смысла тебя учить, если ты задаёшь настолько простые вопросы.

Овод сцепил зубы, признавая справедливость упрёка.

— Если эрхва не приживётся, — наконец произнёс Овод спокойнее, снова возвращаясь к сбору, — или её окажется мало, здесь можно добыть ещё её «соцветий». Верно?

— И это не всё.

— Не всё?..

Хворь мягко усмехнулась.

— Если эрхва приживётся, нам с тобой потребуется место для учения. Здесь же нас не станут отвлекать понапрасну. Да и… теплее тут гораздо. Терпеть не могу холод и стужу. Скажи-ка, козлёночек…

— Я же просил меня так больше не называть!

— Хм, это уж мне решать, как тебя называть. Теперь ты принадлежишь мне. Так о чём это я? Ах да! Почему ты так торопишься отсюда выбраться? Разве эти пещеры не пленяют твою душу первобытной красотой?

Овод выпрямился и окинул взглядом окрестность: огромные известняковые своды, опоенные влагой, и под ними — буйные чащи, выросшие наперекор камню.

Пещеры Галлу-Дар, — или в переводе на ирийский «Корней Мира», — некогда почитались как священные рощи, где альвы черпали силу самой земли, обращая её в могущественную и тонкую, почти ювелирную вражбу.

Было, однако, это столетия назад. Народ альвов, — иначе названных бессмертными, — иссяк, словно родник, ушедший в камень. Земли их заполнили люди. Однако, прежде чем кануть в небытие, альвы уничтожили свои знания, чтобы те не достались новым хозяевам.

Потому места Галлу-Дар оставались непотревоженными: сюда не ступала нога человека. А если и ступала, — к примеру, исследователи с княжескими отрядами, — то неизбежно все гибли, не имея ни сил, ни разумения бороться со стихиями, сторожившими эти глубины.

Без должных знаний владеть этими местами было невозможно.

Многие пещеры Галлу-Дар были сожжены, иные разрушены, а в некоторые проходы обрушили сами альвы, навеки запечатав дорогу к своим святилищам.

Всё это Овод узнал от Хвори, как и то, что она сама являлась представителем бессмертного народа.

— Значит, — узнав правду, обомлел Овод, — мне никогда не стать настолько же сильным, как ты? Ведь ты… не человек!

— Таким как я в точности — нет, — согласилась Хворь, не тая довольства. — Но если тебе хватит упорства, ты станешь способным на то, что твоим соплеменникам и не снилось.

— Какого это жить больше столетия?

— Есть время изучить всё на свете.

— Разве это не больно?

— Больно? Что ты имеешь в виду?

— Разве не больно… прощаться? Хоронить друзей, близких?

— Люди для нас, всё равно что… для вас животные. Собаки или кошки. Станешь ли ты носить всю жизнь траур по умершему псу? Вижу, тебя задевает, что я приравниваю жизнь человека к животному? Этот взгляд. Мне уже приходилось видеть такой прежде. Когда-то у меня был ученик. Тоже человек, как и ты. Мои слова сильно повлияли на него, и он стал жаждать бессмертия.

— И что с ним стало?

Хворь погрузилась в тяжёлое раздумье.

— Каждому созданию от рождения дан свой образ и порядок существования. Даже если кто-то с помощью вражбы исправит тело, он останется не в силах переменить саму основу. Подобное скорее погубит человека, чем переродит его в иной род.

— Но разве то, что ты со мной сделала — не то же самое? Или ты решила проверить, выживу ли я?

Овод вытянул перед собой руку, куда Хворь вживила эрхву — живые споры, укоренившиеся под его кожей, подобно тёмной паутине. Отыскать эрхву возможно было лишь в пещерах Галлу-Дар.

— Я говорю о чём-то более значительном, — Хворь взяла его за ладонь, перевернула, внимательно всматриваясь в своё творение. — Но ты частично прав. Эрхва прорастает в человеческом теле, приближая его к подобию тела альва.

Она выпустила его ладонь. Овод изумлённо вскинул брови.

— То есть, ты пытаешься сделать меня бессмертным?!

— Нет, эрхвы для этого будет недостаточно. Можешь не переживать, своих праправнуков ты не переживёшь. Представь, что вражба — сеть сосудов. Огромные силовые русла, опоясывающие континент. Они тянут силу из земли и несут её, как кровь по жилам.

— Значит, эта эрхва в моём теле будет давать мне силу?..

— Не перебивай, козлёночек. Терпеть не могу, когда меня перебивают!

Хворь вскинула руку, желая коснуться его лба. Но Овод рывком отпрянул, закрывшись ладонью.

Хворь проказливо хихикнула.

— Так ты помнишь, что тогда произошло?

Овод кивнул, хоть и не до конца понимая, как именно сработала тогда вражба. В тот день, когда они впервые встретились в лесу, и Хворь заставила его замолчать и повиноваться каждому слову.

— Знак, что я начертила на твоём лбу, — продолжила Хворь, убрав руку, — ключ, чтобы пробудить эту самую силу земли. С помощью знаков можно останавливать кровь, взламывать замки, срывать равновесие, перенаправлять или сгущать силу в нужной точке. Вот только знак работает только если он вписан правильно. Необходимо выверить место, направление, расстояние до других знаков, угол к силовому руслу…

— Эм…

— Проще говоря, оплошность при наложении знака может вызвать нежелательные последствия. Сила бьёт не туда и не так, как нужно. Я понятно изъясняюсь?

— Да, просто... я не ожидал, что всё устроено именно так.

— Есть ещё одна загвоздка. Чтобы пробудить знак, необходима… наследственность. В нашей крови есть то, что «цепляет» поток, позволяя пробуждать знаки. У вас же, у людей, такой способности нет. Поэтому вражбиты идут обходным путём.

— Вживляют эрхву…

Хворь кивнула.

— Вот только эрхва — не инструмент без цены. Оплошность в знаках при наличии эрхвы опаснее. В первую очередь для того, кто её использует… Поэтому помни. Если станешь торопиться, если не будешь слушать мои наставления, вероятней всего ты просто умрёшь. И всё будет напрасно. Уяснил?

Овод сидел в траве, вслушиваясь в журчание подземных рек. По камню пробежала увесистая белая саламандра и скрылась в резных папоротниках. Тёплый свет мягко сочился из прожилок листьев, мха и влажной коры, растекаясь по земле золотистыми пятнами.

Создавалось впечатление, что в траве таилось маленькое солнце.

— Почему ты так торопишься отсюда выбраться? — и вот спросила Хворь, отдыхая под раскидистым деревом, напоминающем иву. — Разве эти пещеры не пленяют твою душу первобытной красотой?

Овод пожал плечами:

— Не забывай — я всего-навсего человек, — с ехидством отозвался он. — А мы, людишки, жить под землёй не приучены. Не то что вы, альвы. Вам доступно многое из того, что нам, тупым животным, так сразу не постичь!

Наставница переменилась на глазах. Голос её, прежде всегда мягкий и женственный, огрубел, стал строгим. Овод никогда прежде не страшился её так, как в это мгновение. Даже тогда, в лесу, она казалась иной.

Оводу почудилось, будто вместо красивой женщины у корней дерева возникло хищное создание: с тёмными провалами вместо глаз и острыми, шипастыми зубами.

И от этого создания веяло сырой могилой.

— Вижу, ты не до конца отпустил обиду, человек, — голос её распался на множество голосов, будто в одной груди заговорила целая орава. — Советую тебе всё же приструнить свою гордыню. Гордыня губит ваш род вернее всякой хвори.

Лишь много лет спустя Овод понял: тогда Хворь открыла ему своё истинное обличье вовсе не затем, чтобы сковать его страхом. И не затем, чтобы унизить его, напомнить, кто стоял на вершине, а кто оставался лишь жалким насекомым, живущим рядом с ней лишь по прихоти, ради мимолётной забавы.

Хворь боялась повторить свою ошибку. Как всякий добросовестный хозяин страшится привязаться, но не доглядеть: позволить любимому «псу» одичать, сорваться в бешенство, чтобы не оставалось иного выхода, кроме как собственными руками оборвать ему жизнь.

***

Векша сорвал с головы вражбита холщовый мешок.

— Вот мы и на месте, — он радушно толкнул того за решётку. — И давай-ка без хитростей.

Вражбит медленно шагнул вперёд, бесшумно ступая онучами по земляному полу, присыпанному соломой — сапоги, как и верхнюю одежду, у пленника отобрали сразу. Запястья вражбита оставались связаны верёвкой за спиной.

Когда дверь в темницу захлопнулась, вражбит по-змеиному уставился на Векшу сквозь прутья.

Наверняка вражбит желал бы сказать нечто приличествующее моменту, но рот его оставался заткнут кляпом, и бедолаге ничего больше не оставалось, как выражать свои переживания шевелениями бровей.

— Ну вот и славно, — Векша отряхнул ладони. — Располагайся поудобнее: задержишься ты здесь надолго. Все жалобы предъявляй монахам. А я, как говорится, умываю руки.

— О, у нас гости, — вяло обрадовался Хонза из соседней темницы. — Милости просим!

— Прости, старина, — Векша качнул головой, — но, боюсь, поболтать с ним тебе не выйдет. У него рот… занят.

— Хм, — Хонза нахмурился. — Порядочному человеку затыкать рот не пристало. Видно, он не мастак следить за языком?

— Ага! — подхватил Векша. — Вёл себя совершенно возмутительно. Скрепя сердцем, пришлось его сюда вести. Пущай хорошенько поразмыслит о своём поведении.

Овод закатил глаза, ясно давая понять, что считал происходящее нелепым балаганом.

— Сказать по правде, — вздохнул Векша, уперев руки в бока, — Я так до конца и не понял, что ты вознамерился сотворить с той девушкой. Вражбит пытается пристроить чужую женщину в храме? Пф! Не смеши. Бьюсь об заклад, ты уже придумал продать её на невольничьем торгу или… пустить под нож ради своих вражбицких изысканий. Даже не знаю, что для бедняжки хуже — остаться в лапах у вражбита, что прикидывается благодетелем, или торчать в этой разбойничьей норе. Хрен редьки не слаще! И всё же… зачем позволил себя связать ради какой-то незнакомки? Видать, не такой уж ты способный, как я решил было вначале.

Овод громко замычал, но Векша лишь отмахнулся.

— Всё, с тобой я закончил. Прояви уважение, у меня, вообще-то, дел по горло. Скажем…

Векша указал большим пальцем себе за плечо.

— Я обещал вон тому старику занять его разговором. Как тебя там звать, напомни?

— Можешь назвать меня Хонза.

— Хонза, верно… Слушай-ка, я приметил ожоги у тебя на руках. Где же это ты так умудрился обгореть?

Хонза помолчал, недолго, но и этого Векше хватило, чтобы понять: старик насторожился.

— Долгое время я был… чем-то вроде мастера по веществам, — наконец усмехнулся старик, бросая вызов своей правдой. — В большом городском училище, где собирались учёные люди.

— Мастер по веществам?

— Да, — Хонза показал руки, изуродованные ожогами. — Я занимался тем, чтобы в больших мастерских огонь, котлы и всякие едкие смеси вели себя как надо. Смотрел, что с чем можно смешивать, как хранить, чтобы люди не травились дымом и не разлетались на куски. Как же давно это было!

— Эм-м… Так ты зельевар? Алхимик?

— Ну… — старик помял шею, подыскивая слова. — В моём мире это звалось «инженер-химик».

— В твоём мире? — Векша вскинул бровь. — Так ты, значит, чужеземец?

— Да. Я прибыл из очень… далёкого края.

— И что же это за край такой?

— Вряд ли тебе приходилось о нём слыхивать.

— Тем больше любопытство.

Алхимик согнул колено, опёрся на него рукой.

— Я прибыл из города Праги. Из края, что зовётся Чехословакией.

— О, любопытно. И впрямь не слыхал. Что же ты у нас забыл?

— Дело в том… — алхимик помедлил. — Я здесь не по своей воле.

Векша скрестил руки на груди.

От Гробовщика он успел узнать, что Хонза был схвачен разбойниками: сбившись с дороги, тот забрёл в приют, надеясь пересидеть метель.

При старике обнаружили диковинный товар, а когда выяснилось, что Хонза владеет ремеслом алхимии, атаман велел схватить его и посадить под замок. Старик был один, да к тому же чужеземец; исчезни в этих краях, в метель, никто и не спохватится.

«Мда, не приют, а гиблое место!» — поцокал языком Векша. — «Кто вошёл, тот, — пуф! — пропал».

И всё же он позволил себе глумливо спросить:

— Не ты ли радовался, что не приходится мёрзнуть в сугробах за околицей?

Алхимик скорбно усмехнулся.

— У вас тут, конечно, гостеприимно, но я бы предпочёл вернуться к жене.

— О, так у тебя есть семья. Сколько же твоя жёнушка тебя дожидается?

— Тридцать два года.

— Ого. Не хочу тебя расстраивать, но не каждая женщина вытерпит такую долгую разлуку.

— Я не питаю иллюзий на этот счёт. Но перед смертью я хотел бы ещё раз увидеть её лицо. Пускай даже уже не столь юное и прелестное, каким я его помню…

— Как трогательно… Почему же ты не вернулся на родину раньше?

Хонза простуженно рассмеялся.

— Дело в том… что я здесь как раз за этим. Я прибыл сюда, чтобы вернуться домой. Хотя, откровенно говоря, мой замысел оказался не лишён недостатков, вследствие чего я оказался заключён здесь.

Векша раздражённо скривил губы.

Может, старик в действительности был безумен? Пребывание в этом болоте раскромсало его рассудок? И то, что Векша принял за след, указывающий на похитителя сундука — простое заблуждение?

На лестнице послышались шаги, и в подвал спустились монахи, несущие подносы с едой. Запахло варёной крупой и печёным луком.

— Время обеда!

По коридору прокатился звон цепей: узники зашевелились, застонали, пробуждаясь, будто звери из спячки.

Хонза, кряхтя, поднялся с соломы и, прихрамывая, подался к прутьям. Двумя руками принял протянутую ему миску каши.

— Вижу, ты здесь недавно, — старик на мгновение задержался, встречаясь взглядом с Векшей. — Ты ещё молод. Пока не поздно, отстань от этой праздной ватаги и ступай своей дорогой. Живи честным трудом. Не губи себя понапрасну.

Векша делано рассмеялся.

— Честным трудом… Звучит заманчиво. Да только не судьба. Куда ни сунься, люди судят не по делам, а по тому, чью кровь я в себе ношу.

Он вдруг осёкся, осознав, что сказал лишнего. Но Хонза покачал головой.

— Люди судят, это верно. Да только не люди за тебя жить будут. Скажи лучше, сам-то ты почему веришь, что происхождение сильнее твоей воли? Почему решил, что тебе не дано жить так, как хочешь? Ведь выходит, не люди тебе путь закрыли. А ты сам перед собой ворота запер. Впрочем, что весит слово старика, сидящего за решёткой? Ступай, молодой, не стану тебя больше задерживать.

Векша покинул подземелье. Добравшись до кузни, он рассеянно поприветствовал собравшихся и незаметно швырнул пергамент с посланием в открытый жаровенный очаг.

Пока атаман раздавал приказы и прикидывал, как обойтись с пленённой чужеземкой, Векша держался в стороне и думал о своём.

Прочитанное послание от Хозяина ворочалось в голове голодной личинкой, подтачивая нутро.

— Векша! — прикрикнул Гробовщик, сидящий за столом. — Оглох, парень? Кому сказано, веди сюда девку со склада. Живей!

Векша вздрогнул, вынужденный прерваться от размышлений. Атаман обратился к нему с указанием, а он пропустил всё мимо ушей.

Натужно изображая раскаянье, Векша раскланялся и быстрым шагом покинул кузню.

***

Раздаётся лёгкий хруст, словно кто-то разгрызает сухую корку хлеба.

Включаю фонарик на телефоне, и луч света выхватывает комок шерсти на полу. Всего лишь кот, глодающий пойманную мышь рядом с бочкой. Кот выглядит крупным, у него обкусанные уши и рыжая шерсть, словно выгоревшая до соломенного на спине и боках. Кот увлечён трапезой и не обращает на меня внимания.

Сижу на мешке с зерном, безучастно наблюдая за эпизодом естественного отбора. Тяжело вздыхаю и выключаю фонарик, вновь погружаясь в темноту.

Зарядка стремительно садится. У меня с собой ни пауэрбанка, ни зарядки (в последней, впрочем, толку нет вовсе, учитывая, что в этом помещении нет ни одной розетки).

Лезу в карман, шурша курткой. Щёлкаю зажигалкой. Какое-то время заворожённо смотрю на трепещущий огонёк, прежде чем поднести к нему кончик сигареты.

Делаю затяжку.

Раздаётся скрежет замка, и дверь в кладовку со скрипом отворяется.

Не вставая с мешка, поворачиваю голову. Выдыхаю струйку дыма в стылый воздух. Руки мои трясутся, челюсть дрожит. Мне плохо удаётся держать остатки достоинства.

В памяти вспыхивают события прошлого вечера. Если тогда мне повезло, и за меня вступился Лже-Илья, то теперь…

Спустившийся в кладовку мужчина замирает на входе. По недовольному молчанию его понимаю, что он ярый противник курения.

— Хочешь? — сама не зная, зачем, протягиваю пачку сигарет. Всё равно рано или поздно отберут, нет смысла цепляться до последнего.

Глаза привыкают к свету, и я узнаю того сварливого человека, который орал на нас возле ворот.

— Не хочешь? Ну как знаешь, — непослушные пальцы засовывают пачку в карман. — Что вы сделали с Лже-Ильёй? Я ведь даже имени его не узнала. Убили?

Ну конечно… что ещё можно делать с человеком, которому на голову надевают мешок и связанным ведут непонятно куда?

Мужчина раздражённо прицыкивает и, подбоченившись, нервно чешет затылок.

— «Убили», — неожиданно вторит он, и сразу выдаёт нечто сбивчивое, словно жалуясь на опостылевшие условия работы.

Затем он возвращает на меня взгляд и, хмуря брови, жестом показывает встать.

— «Давай-давай», — флегматично повторяет он, и мне думается, он хочет сказать: — «Некогда ждать, пока ты свою жопу с места подымешь… соларийка!»

Последнее слово «соларийка» он произносит с сардонической улыбкой.

— Дай хоть докурить… — оттягивая момент расправы, бормочу я.

Однако моего «вертухая» явно поджимают сроки. Он досадливо велит мне затушить огонь и шествовать за ним.

Не двигаюсь с места. Не то чтоб я упрямлюсь, просто от страха все силы внезапно улетучиваются. Сдвинуть меня можно только взяв в охапку.

«Вертухай» принимает моё поведение за беззастенчивую дерзость. Матерясь словами, напоминающими общепринятые славянские ругательства с корнем «ёб», он хватает меня под локоть и вынуждает встать. Выдирает из пальцев сигарету, нюхает, кривясь от отвращения, роняет на земляной пол и наступает носком, туша окурок.

Удерживая запястье, «вертухай» притягивает меня к себе и назидательно просит больше не испытывать его терпение. В темноте ощущаю запах: от него пахнет дымом, дублёной кожей и чем-то терпко-смолистым. «Вертухай» толкает меня в сторону лестницы.