Дорога цвета собаки

– Пожалуйста-пожалуйста! Проходите, располагайтесь. Мой дом в вашем распоряжении, – заговорил он взволнованно густым баритоном, который, казалось, разрывался на куски от порывов искренности. – Подождите секундочку, я сейчас.

Он скрылся в комнате, где что-то грохнуло, и вернулся через пару секунд со стулом. Ненавязчиво глядя Годару в глаза, не позволяя себе обсмотреть его одежду и обувь, незнакомец деликатно усадил его, сам же, отступив на шаг-другой, опустился на край табуретки:

– Будем знакомы: Мартин.

Годар невольно усмехнулся, но тут же уничтожил усмешку неловкой улыбкой.

– Вы не переживайте так. Со мной ничего не случилось. Я просто совершенно не знаю, с кем посоветоваться. Я оказался в городе случайно, накануне, и понятия не имею о том, где можно побриться, приобрести костюм. Впрочем, душ, наверное, имеется и в гостинице. Я зря сюда пришёл. Извините.

Он хотел встать, чтобы избежать услужливости, на которую сам же напросился, хотел услышать совет издалека, выкрикнутый вдогонку. Но хозяин так поспешно вскочил с табуретки, опрокинув её, с такой искренней порывистостью подался к нему и положил руку на плечо, деликатно касаясь лишь подушечками пальцев, что Годар удержался на месте и выпалил:

– У вас газировки не найдётся? Очень жарко, всё время хочется пить.

Спустя время он сидел за чашкой кофе, приготовленного самим хозяином (тот не держал прислуги), повеселевший, помолодевший после бритья, в хозяйском халате, и делился впечатлениями о местной природе.

– Мне понятно ваше недоумение, – сказал Мартин, внимательно выслушав его, – смесь радости и грусти неизбежна при взгляде на полуденную степь. В моём семейном архиве хранятся подлинники дневников графа Аризонского. В них зафиксировано многое из того, что происходит на суэнской земле под действием недвижного солнца. Граф был географом, очень неплохим для своего времени. В его трудах не содержится грандиозных обобщений, но описательные главы местами настолько живописны, что мне всегда хотелось написать к таким местам музыку. Но я не композитор, – Мартин улыбнулся своей грустной, доверчивой улыбкой. – И потом, я не могу быть объективным: имя графа для меня слишком дорого: я ношу его фамилию.

– Как, вы – Аризонский?! – вскричал Годар.

– А почему это вас удивляет? – удивился в свою очередь Мартин.

– Не удивляет, а впечатляет. Я слышал о графе очень тёплые отзывы… И даже видел его портрет. В Казённом доме, – Годар смутился.

– Такой вот? – кивнул, усмехнувшись, Мартин на стену.

– О, да! – воскликнул Годар. – Только гораздо больший. Я даже вначале подумал, что на портрете – король.

Мартин промолчал. Рука его, вытянувшись в прямую линию, легла на угол стола. В задумчивости он придвинул к себе пепельницу, тронул мундштук на дне.

– Вам необходим костюм, – сказал он как бы походя, как о деле, давно решённом. – Когда, лет десять тому назад, я был пониже ростом и поуже в плечах, то носил… Сейчас покажу.

Он бесшумно прошёл по паласу к старинному шкафу, занимающему чуть ли не треть комнатушки, распахнул дверцы. Изнутри на Годара глянул, заставив его вздрогнуть, мундир ратника королевского войска, висящий на плечиках вешалки так славно, так элегантно, словно был живым и ощущал присутствие хозяина.

Шёлковая лента цвета зрелой летней листвы была перекинута рядом через планку.

Широкая спина Мартина загородила проём шкафа, а когда он обернулся, захлопнув перед тем дверцы, в руках его были светло-серый костюм, шляпа, галстук-бабочка, а также сорочка, комплект нижнего белья и коробка с туфлями.

Годар вскочил, как ужаленный, порываясь возразить, но Мартин смотрел на него с такой щемящей просьбой в глазах, так болезненно не желал отказа, выглядя утомлённым неловкостью, даже постаревшим в одночасье, что Годар, обронив «Спасибо», поспешно освободил его руки, отступил на шаг и ещё раз поблагодарил – одним взглядом: потеплевшим, признательным.

Он отметил, что Мартин, будучи выше его на полголовы, шире в плечах и стройней, должен отлично смотреться в мундире – лучше, чем кто-либо из сотенных командиров.

А тот тем временем снял со стены висевшую в ряду со шпагой и старинным пистолетом саблю и принялся счищать тряпочкой налёт пыли с ножен.

– Работать над собой следует упорно, изо дня в день, – бодро пояснил он, кивнув на оружие, – вчера мы с приятелем фехтовали, а на сегодня я планировал визит в тир. Жаль, что у вас нет при себе сабли, мы бы могли составить друг другу компанию. Кстати, всё, что необходимо офицеру, можно приобрести в военном магазине у входа на Дворцовую площадь. Расходы иностранных и малоимущих ратников оплачивает казна. В королевстве своя валюта, не подлежащая обмену. Поэтому решать свои финансовые дела через департамент иностранных дел – необходимая формальность – и только. Но сегодня вам не придётся утомлять себя хождением по нескольким адресам: я дам вам денег на форму.

– Нет, – твёрдо возразил Годар. – Я уже в порядке и отправляюсь в департамент сейчас же. Вот только переоденусь… Извините, что злоупотребил вашим гостеприимством. И ещё мне очень жаль, да просто неудобно, чёрт побери, что в силу какого-то недоразумения честь служить в королевском войске выпала не вам, а мне. Думаю, эту ошибку я со временем проясню. Вчера в том же департаменте я не смог ничего доказать.

– Пустяки, – весело пробасил Мартин, – я всегда успею занять в войске своё место. Лента зелёного цвета – фамильного цвета рода Аризонских – тому порукой.

Годар насторожился. Он почему-то представил Мартина Аризонского на месте своих товарищей: Ника или Давласа. Товарищ должен был погибнуть, или его должны были разжаловать, либо устранить как-нибудь ещё. Не мог же в войске в тысячу ратников появиться одиннадцатый сотенный командир.

Однако лицо Мартина приобрело такое трогательно-печальное выражение, что он устыдился своих мыслей.

– В детстве я мечтал о белой ленте, – тихо проговорил он, поглаживая в задумчивости саблю, вытянутую из ножен на треть, – но позже понял, что должен предпочесть фамильный цвет. Но всё равно, в душе я – Белый витязь.

Годар пересказал легенду о происхождении Государственного флага Суэнии, услышанную от Ланы, и деликатно поинтересовался, в самом ли деле полотнище из несгораемого шёлка имеет магическое происхождение. На что Мартин ответил, что слышит подобные рассказы не впервые. Миф о феях не имеет под собой научной основы. Просто среди поселенцев было несколько учёных и немало умельцев. В конце концов, в Стране Полуденного Солнца должна была появиться сверхпрочная ткань, которая, кстати, вовсе не вечная. Полотнище на главном флагштоке периодически меняют. Производство несгораемого шёлка и сегодня обходится в копеечку. Платье из суэнского шёлка могут заказать себе только самые состоятельные дамы, или те, кто из кожи вон следуют плебейской страсти к подражательству. А Шёлковая же лента офицера – не просто знак различия. У войска нет знамени, под ним подразумеваются в совокупности ленты сотенных командиров. В случае пропажи шёлковой ленты у одного из офицеров войсковое знамя считается утерянным, и войско подлежит расформированию.

Что же касается женитьбы на феях, то граф Аризонский был географом, а не поэтом-сказочником. И поселенцы были ему под стать.

«У графа взгляд художника, – сказал Мартин проникновенно, – Иные суэнцы приписывают ему дар пророчества – и всего-то вследствие безупречного фонетического чутья, с каким изобрёл он свой псевдоним, покончив с жизнью путешественника. После преобразований в Новом Свете псевдоним графа стал ассоциироваться с известным штатом, что послужило поводом для историко-мистических параллелей. Маленькие народцы, знаете ли, падки на собственные сенсации».

Ещё Мартин упомянул о ранней гибели родителей и поведал скупо о том, что провёл детство в первом лицее королевства, по окончании которого стал жить в комнатушке, доставшейся в наследство от тёти. Фамильный их особняк сгорел во время пожара 19.. года, охватившего южную часть Скира. Родители погибли тогда, и он теперь – последний мужчина из рода Аризонских. Кроме двух незамужних кузин, у него никого не осталось.

В здешнем климате пожары не редкость. Имеется новый Архитектурный План города. Предполагается снести все деревянные особняки и возвести кирпичные многоэтажки. Но в казне не хватает средств. Да и население не торопится расстаться с родовыми гнёздами, ведь некоторые из них стоят ещё с начала столетия.

Выслушал Годар и то, что Казённый дом, где проходило ночное празднество, именно потому и расположен на периферийной улице, что празднества здесь бывают чересчур невыдержанными, что, впрочем, несущественно. Как несущественно и то, что каждый имеет право на свой образ жизни.

Годар запомнил, как Мартин сказал:

– Свою задачу я вижу в том, чтобы не споткнуться о чей-нибудь образ. На месте Казённого дома раньше был старый сад. Когда деревья перестали плодоносить, хозяин одного из домов, что стоят во дворе, как и прежде, квадратом, арендовал землю, добился разрешения и сложил во дворе из брёвен срубленного сада вертеп. Я помню те деревья, и меня мало волнует, что теперь на их месте. Поэтому я прекрасно понимаю, что у вас могло возникнуть желание побриться не там, где вы обедали. Впрочем, на свете так много несущественного.

Годара опять смутили двойственные чувства: здешний воздух, что ли, усиливал полярность?

Он был тронут доверительностью Мартина и, в то же время, хотел поскорей уйти, потому что ему показалось, будто тот, оставаясь искренне дружелюбным, желает побыть в одиночестве. Но это предположение тут же забылось, перекрытое радушием хозяина, чтобы затаиться в памяти в виде смутной, неопределённой тревоги. Кроме того, подозрение было перебито женской бранью на улице, за которой последовал протяжный кошачий вопль, и Мартин, бросив на ходу: «Я сейчас», выбежал на террасу.

Когда Годар, наспех переодевшись и переждав честно несколько минут, вышел следом, приятель его сидел, сутулясь, на табуретке и держал в руках большого мокрого кота мышиной окраски.

Аризонский был теперь похож в своей белой сорочке, вздувшейся из-за всепроникающего ветра, на заснеженный холм. Кот, прильнув к его груди, замер, как на отвесной скале. Хмурый, сосредоточенный на своих мыслях взгляд Мартина, наткнувшись на молчаливо выросшую на террасе фигуру Годара, прояснился и потеплел.

– Нас чуть не ошпарили, – пояснил он просто. – По счастью, перепутали вёдра: плеснули холодной.

Из дома наискосок донеслась танцевальная мелодия – одна из тех, под которую они веселились ночью в вертепе. Словно сама удаль – бешеная до грусти – забилась об окно, просочилась в открытую форточку. Всё это, задвинутое вглубь окна, форточки, двери, охраняемые бордюром одинаковой террасы – дребезжало, вибрировало. Просушенный солнцем воздух принимал и с треском отбрасывал грусть, как барабанные палочки. Но вдруг в оконную раму дома, откуда неслась музыка, угодил, не задев стекла, булыжник, и мелодия оборвалась.

Годар видел полёт булыжника и место его удара, на который хозяева, так и не выглянувшие наружу, отреагировали минутной заминкой в музыке.

Посреди свободного пространства между домами и вертепом стояла, склонившись к земле, птичница Марьяна, в полупрозрачном платье из настоящего суэнского шёлка. Её фигура под шёлком напоминала согнутое высохшее дерево. Брови сомкнулись, глаза неотрывно смотрели в цель, рука же шарила по земле в поисках очередного булыжника.

«Эй, госпожа!» – крикнул Годар, метнувшись к бордюру, потому, что птичница вновь прицелилась, Мартин же властно окликнул его: «Не надо, Годар! Не беспокойте себя!»

Булыжник вновь хлопнул об оконную раму, не вызвав на сей раз заминки.

– Вон там, – указал, волнуясь, Годар на птичницу.

– Не надо показывать пальцем, – произнёс Мартин, не поведя и бровью. Он казался целой горой из-за гуляющего под просторной сорочкой ветра. Кота на руках уже не было. – Не беспокойте себя, – повторил он мягче и попробовал улыбнуться, – Эта госпожа слишком метка для того, чтобы её стоило останавливать. А показывать пальцем, простите, неэтично.

– Неэстетично, – поправил Годар машинально. Он ничего не понимал.

– Неэтично, – повторил Мартин со спокойной любезной улыбкой. Жестом он пригласил Годара сесть, и тот, заметив скрытую боль в его взгляде, повиновался.

Аризонский, положив вытянутую в струну руку локтем на колено, прищурился, уйдя в свои мысли.

– Это было не раз, – проговорил он рассеянно. – Не каждый приемлет другого. А эта госпожа не приемлет каждого.

В этот момент что-то шлёпнулось на террасу, прорезав воздух белой дугой.

Возле ног Годара, обутых в лакированные туфли хозяина, распластался мёртвый белый какаду.

Голова птичницы Марьяны с размётанными ветром прядями волос – голова без причёски и шляпки – вынырнула откуда-то из-под террасы.

– Твой кот погубил Альбиноса, – произнесла птичница, глядя на Мартина в упор. Слова её были словно прочерчены ножом по дереву. – Можешь приготовить суп для Его Величества.

– А кто шастает по ночам? Как посмотрит Его величество на нарушение границы? – выпалил Мартин гнусавым голосом, не поворачивая головы. Фигура птичницы удалилась, так и не удостоенная его взгляда. – Как много в людях злости, – вздохнул он и задал вопрос себе самому: – Ну, почему всегда начинают с самых неразумных? Сначала наказали животное, которое даже не поняло, за что, а претензию к хозяину предъявили в последнюю очередь. Помогите мне, Годар, похоронить птицу. Честно говоря, мой Норик основал уже целое кладбище королевских попугаев. Прямо не знаю, что с ним делать. Придётся, наверное, запереть в комнате. Почуял, разбойник, неладное, запропастился? Я сейчас, принесу лопатку.

День становился всё более ветреным. Нервный воздух носился по террасе, весь в порывах, мелочно-коротких, шебуршил в вязанке лавровых веток, похлопывал газетой, которую придерживал за край камешек.

Годар переложил газету с камешком на тело попугая, чтобы ветер не теребил перья. Хотел закурить, но вспомнил, что сигареты и спички остались в кармане старых брюк. Пока хозяин хлопотал в доме, оставалось вежливо ждать за дверью.

Музыка, доносившаяся от соседского проигрывателя, как-то незаметно перешла в дикторский голос.

Дикторский голос достал Годара и за спиной – из комнаты Мартина. И всё равно оставался далёким, неразборчивым.

Прокатилась с гомоном по небу круглая стайка волнистых попугайчиков, похожих на стёклышки калейдоскопа. Растрёпанная Марьяна набежала откуда-то сбоку, вцепилась в бордюр. Агатовые перстни на пальцах выстроились в многоточие.

– Измена! Измена! – зло, гортанно крикнула она в дверь, из-за которой выбежал собранный, сосредоточенный Мартин в застёгнутом доверху кителе и в кепке.

– Я уже слышал, – бросил он на бегу, перемахнул через бордюр и метнулся во все стороны сразу, как встревоженный отец в поисках дитяти.

– Норик! Быстро сюда!

Взъерошенный кот вспрыгнул ему на спину, но Мартин резко сбросил его наземь и, обернувшись, отшвырнул грубым пинком ноги в горку песка.

– Мерзавец! – закричал он. – Мокрый, грязный! Обсвинячил китель. В самый ответственный час. Выбрал время, обуза треклятая!

Глаза его, встретившись с взглядом Годара, усмехнулись, обжигая каким-то стыдливым и в то же время наглым вопросом.

Годару не раз случалось испытывать чувства вместо других. Щёки зарделись от пронзительного ЧУЖОГО стыда. Но такая щемящая боль вдруг прорезалась сквозь усмешку Мартина, что вопрос Годара провис, так и не оформившись в мысль, а посему выскочил на время из памяти.

– Не спали себе кожу в моём пиджачке, – виновато пожелал Мартин перед тем, как исчезнуть.

Взгляд Годара упал на свежую вмятину в песке. Кота там как не бывало.

Из пересказа Марьяны, нарочно нашпигованного неприятными для него подробностями, Годар узнал, что из Суэнии бежал сотенный командир Давлас К. и служащая королевского войска Лана С. Все остальные молодые повесы арестованы, как пособники, так что войско всем составом отправилось в отставку. Дело привычное. Длительная служба в королевском войске – редкость, какой ещё не видывали. Военная служба в Суэнии есть отставка. Но добропорядочные подданные Его Величества надеются на исключение. Ждут-с. Между прочим, по радио передали список арестованных, и имя рыцаря Годара в нём не значится. Среди тех, кого предполагается вызвать для допроса, его тоже почему-то нет. Выходит, что рыцарь признан непригодным к измене…

Годар уже не слушал. Он не заметил, как вышел на широкую мостовую и сколько отшагал шагов.

Мимо пронеслась карета и остановилась впереди. Из кареты вышел сухонький старичок, продвинулся мелкими шелестящими шажками к подъезду какого-то сурового ведомства. Старичок был понурый, с бесцветными губами. Ожидающий его извозчик, сидя на козлах, лениво слушал простенький карманный радиоприёмник.

По обе стороны подъезда сурового ведомства располагались пустые цветочные клумбы и мусорные ящики в форме тюльпанов. Дворник сметал в кучу окурки, чтобы убрать их с тротуара в тюльпаны. Окурками, как Годар убедился позже, были усыпаны в Скире все улочки, переулки и площади, исключая разве что Дворцовую, а глиняные тюльпаны оставались полупустыми.

Ещё на дорогах было много клочков газет и обёрточной бумаги. Всё это шуршало под мётлами или туфлями и отдавало запахом громоздких учреждений.

Ненужные, на его взгляд, учреждения привычно текли мимо Годара.

Государственная служба, а то и худшая дребедень, опять миновала его. Это стоило отметить шампанским. Только на сей раз бокал не был заслужен: продолжение странничества далось ему без борьбы.

Он никогда не верил в то, что получалось само собой. Сомнительное облегчение от того, что Лана теперь далеко, что пущенный вдогонку отряд полиции вернулся ни с чем – это сообщение просочилось из суховатой радиосводки, периодически запускаемой в толпу зевак у репродуктора – простенькое облегчение было равновелико гулкой пустоте внутри. Не надо было рвать узы не завязавшейся привязанности, бороться с несуществующей неприязнью к Давласу на почве не созревшей ревности, тянуться к Нику и презирать его, как самого себя – отвергнутого. Всё это растаяло, не начавшись.

Ребята из полицейского патруля лениво слонялись между прохожими, не проявляя ни к кому интереса. Включённые радиоприёмники покоились в нагрудных карманах, оттуда же высовывались пакетики с сухим соком.

Видный государственный деятель делился из репродуктора страстной любовью к Родине. Потом последовала очередная сводка новостей, где было вскользь упомянуто о значении воинской присяги, после чего другой государственный деятель принялся рассуждать о воспитании юношества. «Мы стараемся. Мы изо всех сил стараемся не терять терпения и взвешенности, – говорил он размеренно и вкрадчиво, – мы можем понять больше, чем обычно думают соотечественники. Мы способны понять даже то, что молодой офицер мог получить внезапное помутнение рассудка и временно предпочесть Родине даму сердца. Но не сразу же после присяги, не в день, когда клянёшься в верности ратника королю и отечеству!»

Годар опять почувствовал на щеках краску стыда. Выходит, сегодня состоялась присяга, а он, Годар, не был к ней допущен. Его обманули свои же товарищи, не обмолвившись о присяге в записке. Выходит, птичница Марьяна права в своей парадоксальной обмолвке: он признан негодным к измене…

Что-то подсказывало ему, что сегодняшняя свобода не делает ему чести.

Тюремные ворота отторгали его от товарищей в пользу Государства.

Государство же осталось загадочным: ещё не заслуживающим его презрения, но и не претендующим на уважение. Государство, так же, как и ночные товарищи, ничего не хотело от Годара.

Сообщили первые результаты расследования, проведённого полицией на основе анализа данных, полученных от Шахматной комиссии. Результаты эти, произведя в толпе горожан подобие сенсации, стали для Годара откровением.

В сообщении говорилось, что Офицерский шахматный турнир, победитель которого, согласно традиции, получал право на охрану своей сотней Дворцовой площади, был проведён не по правилам. Последнее обстоятельство и помогло полиции нащупать ключ к разгадке происшедшего.

Как известно, в обязанности королевского войска входит, помимо других задач, охрана различных объектов, неравноценных для внешнего врага.

Королевский дворец, и в нём – апартаменты принцессы Адрианы – важнейший среди таковых.

Результаты Шахматного турнира выявляют тактические и стратегические потенциалы будущих командиров, позволяют Совету во главе с Его Величеством, куда входят и члены Шахматной комиссии, оптимально распределить между ними обязанности, в том числе и связанные с охраной города.

Высокая честь охранять Королевский дворец – честь и почётное право – выпадает победителю турнира. Сотня под его командованием становится личной гвардией короля.

На сей раз вмешалось непредвиденное обстоятельство, которым и воспользовались горе-витязи.

Прибывший накануне в Суэнию иностранец Годар, зачисленный Указом Его Величества в войско на должность сотенного командира, не смог принять участие в турнире из-за усталости с дороги.

Будущие участники подали Шахматной комиссии ходатайство, в котором просили дать иностранцу Годару фору: возложить на него все необходимые обязанности, предоставить все возможные права без участия в турнире. Со стороны сие предложение смотрелось весьма благородно и было принято комиссией, тем более что Годар не участвовал во вчерашней жеребьёвке. Ему просто достался последний жетон, вынутый независимым экспертом, о чём товарищи его в известность не поставили, якобы по забывчивости. А играть Годару выпало не с кем иным, как с Давласом, в последней паре цепочки. Но, так как проспавший положенный срок (если не усыплённый) иностранец на турнир не явился, Давлас остался без соперника, то бишь игрока в паре первой своей партии. И тогда благородные витязи предложили, чтобы первую из двух обязательных партий Давлас играл, как и полагается, с победителем предпоследней пары, а вторую – с проигравшим игроком первой. Десятый игрок, а именно Годар, просто-напросто выпадал из укоротившейся на звено цепочки.

Разумеется, победа в Офицерском Шахматном турнире зависит не только от умения и личных качеств. Витязю-победителю должны сопутствовать Божий промысел и удача, чему благоприятствует игра в цепочке – игра до заветного третьего очка, которое выпадает первым умелому счастливчику – так сказать, божьему избраннику.

Однако место, где цепочка разомкнулась, дав «зелёный свет» победителю в конце второго круга, анализ характерных ошибок и даже беглый взгляд на схему соотношения сил выявили замысел воистину ребяческий. Из схемы явственно следовало, что безукоризненно-чёткая победа Давласа на турнире была подстроена…

…Один из полицейских набросал, с видом азартного игрока, мелом на тротуаре переданную схему, а рядом – схему расположения игроков в традиционной цепочке. Взглянув на обе схемы, Годар увидел, что каждый сегодняшний игрок, кроме первого и последнего, получил в двух обязательных партиях первого круга по одному очку: первая партия оказывалась, как по заказу, выигрышной, вторая – проигрышной. И лишь у одного из игроков значились в конце первого круга два проигрыша, а у того, кто сыграл с ним в заключение, соответственно, два выигрыша.

Всё это повторилось, умножившись, во втором круге, и выглядело весьма стройно.

Годар счёл бы всё это совпадением или принял бы схему за подтасовку полиции, если бы игроком «А», получившим ноль очков, не оказался Ник.

Полиция сделала вывод, что, будучи давним товарищем Давласа, Ник «принял огонь на себя»: офицер, набравший наименьшее количество очков, брал под своё командование, согласно предварительному условию, запасную сотню. Все остальные витязи, подыграв ему и друг другу, устроили паритет. Он-то и выдал недалёкий умысел. Схема соотношения сил вышла чересчур гармоничной: один лидер и восемь абсолютно равных по возможностям витязей, из которых один включён в восьмёрку условно, с форой.

Теперь полиция решала вопрос: для чего экс-офицерам понадобилось перейти на подпольное самоуправление. Почему молодые люди проявили недоверие к выводам и решениям Совета? Что это: конфликт «отцов» и «детей» или конфронтация с государством в лице короля? Разница между тем и другим невелика. И всё-таки её необходимо установить… Минуту назад поступила оперативная информация, которую приходится считывать прямо с листа, испещрённого скорописью… Из Достоверных Источников стало известно, что Давлас не знал о сговоре. Когда изменник, у которого уже были готовы лошади на задворках, узнал каким-то образом о подвохе на турнире, то воскликнул в сердцах, почему-то рассердившись: «Бедная страна, возлежащая на стерильных простынях! Я не желаю того, что лишилось пота и крови».

Ставленник бежал из Суэнии, соблазнив военнослужащую медбытчасти и подставил под удар всё войско: ведь при подобном ЧП расформирование неизбежно.