Любить и беречь (Грешники в раю)

– Такая у меня работа.

– Да, точно. И вы ее хорошо делаете. Вы делаете ее. Нет правильных слов в такое время, вы просто не можете сделать это лучше. Так или иначе людям нужны не ответы, им нужно участие. Вы не можете лечить или избавить от смерти или страдания, Кристи. Вы можете только быть там и держать руку Софи в своей руке. Это все, что вы можете сделать.

– Нет, Энни, – возразил он спокойно. – Я – священник; предполагается, что я должен делать нечто большее. Предполагается, что я приношу надежду тем, кто ее потерял. Мое видение Божественного промысла должно быть так могуче, так неотразимо, что оно успокоит умирающих и принесет им мир. Я помощник Бога на земле, его жрец. У меня есть церковные таинства, и у меня есть Библия, но до тех пор, пока во мне нет Божественного духа, дающего мне благоволение говорить правильные слова, совершать правильные поступки…

– Но так и есть, – настаивала она. – О, Кристи, вы не знаете! Вы не можете это видеть, но я могу, и я говорю вам: вы помогаете всем, кого встретите.

Он рассмеялся в ответ на это. Она взяла его руку в свои и сильно сжала ее.

– Я наблюдала за ними, я видела людей, когда они с вами. Они… вспыхивают радостью, когда вы входите в комнату. В церкви они никогда с вас глаз не сводят. И я говорю не только обо всех этих глупых девчонках, что в вас влюблены. Я говорю обо всех. Что мне непонятно, так это то, почему вы не видите, что вас все любят.

Он опустил голову, делая вид, что смотрит на свои сжатые руки. Он был тронут и к тому же не силен в притворстве; бедный Кристи, лучшее, что он мог сделать, чтобы скрыть свои чувства, это спрятать лицо.

– О чем вы думаете? – спросила Энни после молчания.

– Я думаю… что это я должен был сказать:

«О чем вы думаете?» Это то, что я говорю, когда люди молчат. Чтобы вызвать их на разговор.

Энни улыбнулась.

– Прекрасный способ, – сказала она тихо. – Я уверена, у вас их еще сотня, а вы даже не знаете об этом.

Он не поднимал головы.

– Кристи, – прошептала она, – что нам с вами делать?

Он положил свою руку поверх ее руки. Подул легкий ветерок, колебля ветви деревьев, шевеля лунные блики на его волосах. Они оба замолчали; проходили секунды, и их прикосновение вызывало в ней мучительное волнение: поверхность кожи Кристи, тепло его больших рук, баюкающих ее тонкие кисти, сама естественность такой близости. Ей хотелось склониться и положить щеку на их соединенные пальцы. Только это. И остаться так надолго. Он пошевелился, и движение его рук показалось ей лаской. Но вот он встал, и она почувствовала себя покинутой.

Он не ушел далеко, только до железных солнечных часов, неприметных среди надгробий. «Смотри и молись, – гласила надпись на гранитном пьедестале. – Время уходит как тень». Она смотрела на него некоторое время, наслаждаясь его стройной мускулистой грацией. Он был полон изящества, несмотря на то что был воином Бога в скромном церковном приходе. А она так ценила в нем земное. Или – подумала она – плотское?

Ее встревожило такое направление мыслей, да и продолжающееся молчание Кристи. Он отошел от нее, и ей оставалось только думать, что каким-то образом из-за этого невинного прикосновения она нарушила их доверие, основанное на ее обещании быть его другом и не более.

– Итак, – сказала она с неуверенной шутливостью, – мне не дозволено подержать друга за руку, когда он в беде?

Он повернулся к ней. Отсюда она не могла ясно видеть его лицо. Она задержала дыхание, и наконец он улыбнулся. Ее облегчение было так велико, что она вздрогнула и похлопала по скамье рядом с собой.

– Вернитесь. Я решила поведать вам историю своей жизни. Идите, садитесь, я не могу рассказывать, если вы будете надо мною стоять как… Как Бог, – нарочно выпалила qua, и наградой ей был его легкий смешок.

Кристи снова сел рядом, наклонившись к ней и закинув руку на низкую спинку скамьи.

– Вам не холодно? – спросил он, видя, что на ней только шаль.

– Нет, а вам?

– Нет.

– Хорошо, значит, вы не воспользуетесь этим предлогом, чтобы уйти, если история моей жизни вам надоест.

Он только улыбнулся. Прежде он бы пошутил в свою очередь, чтобы она рассмеялась. Сейчас, в этих новых условиях, он следил за собой особенно пристрастно, не зная, как много он имеет права дать, как много получать. Ей стало больно от этой мысли, но винить его она не могла.

– Вообще-то, – сказала она тихо, – я хотела вам рассказать, как случилось, что я вышла замуж за Джеффри.

Он слегка отпрянул, и она поняла, о чем он подумал: это опасная тема, говорить об этом неразумно, неосторожно, как раз этого он должен избегать, если хочет себя спасти.

– Я просто хочу вам рассказать, вот и все, – добавила она поспешно. – Это нестрашно, это не… причинит вреда. Нашим отношениям, я имею в виду.

– Тогда рассказывайте. Все, что хотите. Вы встретились с ним в Англии?

Энни откинулась на спинку скамьи.

– Да, в Лондоне. Только что умер брат моего отца, и мы приехали уладить имущественные дела. – Нет, она хотела начать с самого начала.

– Мы жили в Венеции и в Падуе, где у моего отца был новый заказчик. И новая любовница. Так получалось, что они обычно появлялись одновременно.

– Ваша мать…

– Умерла, когда мне было семь. Она утонула во время кораблекрушения. Мой отец из богатой семьи, но родственники отказались от него после женитьбы, потому что она была ему «не пара». Даже после ее смерти они не смягчились. К этому времени он их уже презирал; я не думаю, чтобы он взял у них что-нибудь, если бы они ему предложили.

– Вы все время жили на континенте?

– Мы жили в Равенне до смерти матери. Я до сих пор думаю об этом городе как о родном доме, хотя я возвращалась туда только раз за почти восемнадцать лет. После ее смерти я с отцом приезжала в Англию раз в несколько лет, а большей частью мы жили в Италии и во Франции, иногда в Голландии. Видите ли, отчасти он сам себя считал изгнанником.

– Он был хорошим художником? Я не видел его работ.

– Их никогда здесь не выставляли, только перед самой его смертью. Я не могу сказать, хороший он художник или нет; я не могу быть объективной. Он не был так хорош, как хотел быть. И не имел большого успеха.

– Вы были бедны?

– Думаю, были. Иногда. Я никогда не чувствовала себя бедной. Все его друзья были художниками, мне казалось, что все, кого мы знали, были бедны.

Она помедлила, и немного спустя Кристи спросил:

– Вы были счастливы?

Энни всмотрелась в его серьезное лицо; он был так поглощен всем, что она говорила!

– У меня не было того, что назвали бы вы обычным воспитанием, – увильнула она от прямого ответа. Это была тема, которую она намеревалась обойти. – У моего отца было много любовниц, а я была всегда… Я всегда…

– Ревновала к ним.

– Да.

Ну вот, оказалось, что это не очень больно.

– Не знаю, хорошо или нет было все то, что он делал, но он был полностью предан своему искусству. Одержим. И вот… шумная маленькая девочка создавала неудобства, как вы понимаете. Раздражала.

Наступила долгая пауза, и на этот раз Кристи не нарушил ее.

– Но он и гордился мною, на свой манер, особенно когда я подросла. Он любил меня демонстрировать. В шестнадцать, или около того, я стала вести его хозяйство. Его круг друзей был «богемой», что означало, насколько я поняла, что они спали с женами друг друга и возводили в добродетель профессиональную неудачу.

– Вы циничны.

– Да. Вы этого за мной раньше не замечали?

Он послал ей один из своих ласковых взглядов, что ее не ободрило.

– Так или иначе, когда мне было двадцать, дядя Дональд умер – это брат моего отца. У него не было сыновей, так что папа был следующим в очереди на наследство, оказавшееся весьма значительным. Нам просто повезло. Мы приехали в Англию, тогда я и встретила Джеффри.

– Как?

– На вечеринке. На артистическом суаре. Да, я знаю, это неподходящее место для Джеффри, но тогда я этого не знала. Не знала я и того, что была целью тщательно спланированного и очень хладнокровного обольщения. Сколько вы не видели Джеффри до смерти старого виконта?

– Двенадцать лет. – Он ответил без колебания. – Ни слова от него не было.

– Тогда вы могли не знать, что в промежутках между тем, когда он подряжался играть в солдатики в каждой мелкой заварушке, которая разгоралась где-то на земном шаре, он потратил на удовольствия все свои деньги, деньги всех своих друзей, а также все деньги, которые ему удалось выжать у отца. Их было крайне мало, скажем прямо, потом не стало совсем. Очень скоро он впал в отчаяние. К несчастью для него, его дурная слава предшествовала ему, и он был нежелательным гостем в респектабельных английских гостиных; это отрезало обычный путь, которым богатеют титулованные бедняки, – женитьбу на наследнице. И он впервые для себя решил испытать другое сословие – сообщество преуспевающих художников. Для него, я думаю, это было подобно понижению в чине, но попрошайки не выбирают.

Ее левая рука легла ладонью вниз на скамью между ними. Она увидела, что Кристи хочет коснуться ее, но он отвел руку.

– Моя репутация также предшествовала мне, – продолжала она смущенно. – Джеффри знал, что мой отец только что унаследовал кругленькую сумму. Итак, я была его целью. Его мишенью.

– Что произошло?

– Он стал преследовать меня. Это было… фантастично, ошеломляюще, не похоже на все, что со мной бывало раньше. Он был… как сказать… ураганом, а я стояла у него на пути, такая невинная – о, Кристи, вы не можете себе представить, как невинна я была под очень тонким налетом светскости. – Она попыталась засмеяться. – Или, может быть, это была не невинность, а просто глупость. В общем, как бы то ни было, он сбил меня с ног, так сказать; не прошло и двух недель с нашей первой встречи, как он сделал мне предложение.

– Ваш отец не возражал?

– Возражал, когда находил время подумать об этом. Вы должны понять, что в это время его стали считать светским львом, хотя и в очень узком кругу, да и то скорее потому, что он был в новинку в Англии и стал нуворишем к тому же, а совсем не потому, что кто-то на самом деле считал его замечательным художником. Так что его мысли были заняты другим.

Она не добавила «как обычно», не желая набиваться на сочувствие.

– Очарование Джеффри может быть неотразимо, когда он этого хочет, как вы знаете; и четыре года назад, когда он был относительно здоров и энергичен, оно – это его очарование – было просто смертоносным. У меня не было сил сопротивляться ему. Он не соблазнил меня, по крайней мере в плотском смысле. Но он вскружил мне голову, заставил поверить, что я самая необыкновенная женщина из всех существующих, что он умрет, если не получит меня, что мы созданы друг для друга. Сейчас я с трудом понимаю, как вообще я могла поверить, что мы подходим друг другу: два человека, так резко отличающихся друг от друга во всех отношениях, – и все же я верила. Он был как огонь, и его почти нечеловеческая энергия сожгла меня.

– Итак, вы вышли за него замуж…

– Он настоял; по-другому он не желал. Теперь-то я знаю почему, но в то время я была страшно польщена. Я поощряла его – фактически, я предлагала отдаться ему много раз. – Она заглянула ему в лицо, ища признаков того, что она его шокировала, но не нашла. – Вы потрясены?

– А вы этого хотели бы?

– Мне все равно. Я не собираюсь оправдываться.

– Конечно, нет.

– Но я могла бы указать на то, что выросла в среде, где это было в порядке вещей, чуть ли не в большей степени, чем обычный брак.

– Да, правда. – Он сказал тихо, и она поняла, что не выведет его из себя.

. – Как бы то ни было, – подытожила Энни, – Джеффри на эту интрижку не соглашался: он хотел «торжественного бракосочетания», как он сказал. И я верила ему. И вот мы тайно бежали в Шотландию. Очень романтично, как я думала. Я была все время как в бреду, такое чувство, будто все происходило не со мной.

– Вы любили его?

Она помедлила, перед тем как ответить.

– Мне хотелось бы думать, что да. Мне хотелось бы думать, что я не отдала себя кому-то, к кому испытывала только влечение и благодарность. Мне было двадцать лет, я не была ребенком. Я была знакома с ним меньше месяца, и все это время он притворялся. Как я могла его полюбить? Я понимаю, что вела себя очень, очень глупо. Но заплатив за это сторицей, я простила себя уже давным-давно.

Она откинула голову назад, на ствол бука, внезапно почувствовав себя опустошенной. Все оживление, с которым она рассказывала о своей жизни, ушло; теперь эта история представлялась ей жалкой, и она уже не могла вспомнить, зачем хотела, чтобы Кристи ее услышал.

– Вы хотите знать остальное? – спросила она бесцветным голосом. – Я могу рассказать, самое неприятное уже позади.

– Только если вы хотите рассказать. Почему-то она была задета таким ответом. Ей хотелось сказать: «Почему вы не взяли меня за руку? Вы держали Софи за руку – почему не меня? Разве я не страдающая прихожанка?» Подлое чувство, и невероятно мелочное, и все же она не могла отделаться от детского желания, чтобы он попробовал утешить ее как-то еще, не только слушая ее историю.

– Теперь рассказ пойдет быстрее, – сказала она твердо. – Когда мы вернулись в Лондон через неделю после венчания, я узнала, что отец умер. Я не была на похоронах, потому что меня не могли найти.

– Энни!

От этого одного слова слезы подступили к ее горлу. Она сглотнула в ужасе: она никогда не плачет?

– Это была случайная смерть, – продолжала она быстро, – совершенно нелепая, одно из тех бессмысленных происшествий, которые доставляли ему удовольствие, когда случались с кем-то другим.

Он шел мимо жилого дома по Бейсуотер-роуд в шесть вечера, направляясь в пивную на углу. На четвертом этаже женщина бросила цветочный горшок в мужа, который – так случилось – стоял у окна.

Кристи склонил голову и прошептал:

– О Боже.

– Смешно, не так ли? Джеффри так и думал, пока не узнал, что, оказывается, он женился не на богатой наследнице. Мой отец не успел сделать никаких официальных распоряжений на мой счет, и я осталась без гроша. Все ушло к ближайшему родственнику по мужской линии, внучатому племяннику, живущему в Канаде. Его зовут Мордехай.

Ее руки, сложенные на коленях, разжались; она устало закрыла глаза. Закончить историю было трудно.

– Надо ли говорить, что медовый месяц закончился. Однажды ночью Джеффри напился и сказал мне правду: он меня не любит, он женился на мне из-за денег, и он уходит, потому что у меня их нет. Я его не видела в течение двух лет. – Она поднялась со скамьи. – Кристи, я больше не могу говорить.

С минуту он удивленно молчал, затем сказал:

– Хорошо.

– Нет-нет, вы должны спорить со мной! Вы должны сказать, что история моей жизни так приковывает внимание, что вы ждете не дождетесь ее захватывающего финала.

Он медленно встал, и впервые она увидела, как он измучен.

– Я хочу услышать захватывающий финал, – сказал он, и эхо ее глупых слов в его спокойном голосе заставило ее почувствовать себя ребячливой дурой.

– Уже поздно, – мрачно заметила она. – Я слишком вас задержала. Вы, должно быть, очень устали.

– Это не играет роли.

Шаль выскользнула у нее из рук. Кристи нагнулся и поднял ее, смахнув сухой дубовый листок, приставший к бахроме. Энни чуть повернулась, когда он сделал движение, чтобы накинуть на нее шаль, и на мгновение его рука легко коснулась ее плеча. «Я достаю ему до подбородка», – отметила она рассеянно. Когда он отодвинулся – резко, слишком быстро, – ушло и тепло его тела. Во второй раз за вечер, она почувствовала себя покинутой.

– Разрешите проводить вас домой, Энни.

– Нет. Спасибо. В этом нет необходимости.

– Очень поздно, вам не следует быть на улице одной.

– Ничего со мной не случится. Все равно все, кроме нас, спят.

– Я не хочу, чтобы вы шли домой одна так поздно.

Они еще немного поспорили, но она не сдавалась.

– Я отняла у вас слишком много времени сегодня вечером, Кристи. Я даже не знаю, зачем я вам все это рассказала.

– Я рад, что вы рассказали. Вы об этом сожалеете?

– О чем я жалею, так это о своем эгоизме. Это вам нужно было сегодня дружеское внимание, а я почему-то решила нагрузить вас еще и своими заботами.

– Вы не были мне в тягость, вы это знаете.

– О, так вы относитесь ко всем, все мы овцы вашего стада, преподобный Моррелл. Вы должны больше заботиться о себе. Нас много, и мы злоупотребляем вашей добротой. Если вы не остережетесь, мы вас задавим. – Она сказала это в шутку, но, сказав, она увидела в своих словах чистую правду. Кристи будет нести все, что его попросят, и о себе он подумает в последнюю очередь.

– Я вам ничем не помог, – запротестовал он. И прежде чем она успела возразить, добавил: – Я сдержу обещание, которое вам дал, Энни, но мне это непросто. Если вам когда-нибудь взаправду понадобится помощь, какое бы то ни было духовное руководство, хотя бы простейший совет, я боюсь – в этих обстоятельствах, – что я последний человек, который может вам помочь.

– Наоборот, первый, – быстро возразила она. Слова «в этих обстоятельствах» захватили ее; казалось, они трепетали в воздухе между ними. Ей хотелось глубже постичь эти «обстоятельства», призналась она себе и сразу почувствовала себя виноватой.

– Не переживайте. Так случилось, что я – последняя женщина, которой может понадобиться духовное руководство, от вас или кого другого. Вам не в чем себя упрекнуть. А сейчас – спокойной ночи. Я вас не задержу здесь больше ни на минуту. Спасибо за ваше терпение.

– Энни.

– И за вашу дружбу.

Энни говорила очень быстро, произнося эти случайные бойкие слова в страхе, что он пересмотрит их соглашение и покинет ее по-настоящему и навсегда. Она отступила от него прежде, чем он придумал, что сказать в ответ, и заторопилась к калитке.

– Увижу ли я вас снова – в следующую пятницу?

Даже для нее самой ее голос прозвучал до нелепости беззаботно, хотя от его ответа зависело все.

Он заставил ее ждать, ее рука замерла на железной задвижке калитки, казалось, на целую вечность. Наконец он сказал: «Да» – как раз в тот момент, когда часы на церковной колокольне начали бить полночь. Из-за густого колокольного звона он не услышал, как она горячо прошептала:

– Слава Богу.