Любить и беречь (Грешники в раю)

– Ничего. Я не знаю, о чем вы.

Прежде чем она заговорила снова, в дверях возникла Вайолет с рубашкой в руках.

– Спасибо, – холодно сказала Энни.

– Да, мэм. Еще что-нибудь понадобится? – Черные глазки-бусинки служанки так и забегали при виде захватывающего зрелища, которое представляли собой ее хозяйка и полуголый священник.

– Нет, ничего. Ступайте и помогите Сьюзен.

Прежде чем уйти, Вайолет послала ей взгляд, полный яда. Отвратительная особа.

Энни окунула фланель в остывающую воду и устремила на Кристи самый стальной взгляд, который только смогла изобразить.

– Он что-то сделал, ведь так? Подстроил вам какую-то каверзу. Почему вы не скажете мне? – Его терпение бесило ее.

– Почему вы так думаете? – спросил Кристи с обманчивой мягкостью. Потом он встал во весь рост и навис над ней всем своим голым торсом и крупной умной головой. – Это ведь вам он причиняет боль, не так ли?

Шах и мат. Она процедила сквозь зубы:

– Нет.

Тонкая кожа на его щеках порозовела. Ей начинало нравиться, как он краснеет, пусть даже от досады, а не от смущения.

– Джеффри пьет слишком много, – воинственно заявил он.

– Иногда. Но не сегодня. Это из-за него вы поранились? Ну же, давайте, мне вы можете все рассказать.

– Да с чего вы взяли, что из-за него? – возразил Кристи.

Он пытался действовать хитро и уклончиво, но это так явно бросалось в глаза, что ей хотелось засмеяться. Не отвечая, она отвернулась, делая вид, что возится с его рубашкой. В действительности ей нужно было скрыть лицо и привести свои чувства в порядок. Ни один из них не собирался говорить другому правду, это было очевидно. Ей очень хотелось узнать, что сделал Джеффри, но только не в обмен на тайну своей личной жизни. Она была женщиной скрытной и не могла даже представить себе какого-то иного поведения.

Когда она вновь обернулась к нему, он по-прежнему всеми силами пытался замаскировать свои чувства. Ах, бедный преподобный Моррелл! Ему недоставало ее многолетнего опыта, по сравнению с ней он был жалким дилетантом.

– Леди д’Обрэ…

– О, Бога ради…

– Тогда называйте меня по имени! – выкрикнул он, и его прекрасный, праведный гнев вернул ее к действительности.

– Хорошо, – сказала она примирительно, – я так и хотела. Кристи.

Ну вот. Это прозвучало вполне натурально, и она удивилась, почему не произносила его имени прежде. Тупое упрямство, ничего больше.

– Кристи, – повторила она мягче.

Приятное имя. Его ненавязчивое звучание успокаивало. Она протянула ему рубашку, чтобы сделать хоть что-то.

Он надел ее без посторонней помощи, но потом она решила помочь ему застегнуть пуговицы: ведь его правая рука по-прежнему не двигалась. Когда она была на полдороге, он очень серьезно сказал:

– Послушайте меня.

Если бы за этим последовали какие-нибудь приставания, она бы ничуть не удивилась, потому что такой поворот вполне соответствовал всему ее прошлому опыту. Но он приковал ее своим горящим голубым взглядом и сказал с еле сдерживаемым волнением:

– Если вам когда-нибудь понадобится помощь… Если вам когда-нибудь понадобится что угодно, вы знаете, что всегда можете обратиться ко мне, ведь так? Я помогу. Я сделаю что-нибудь, Энни. Я обязательно помогу вам.

Она сухо кивнула, но внутри ее все всколыхнулось. Возможность… Возможность… Вопреки всему, вопреки опыту, она чувствовала, что верит ему. Иметь друга, кого-то, на кого можно положиться, кто действительно может помочь… Это было потрясающе, это было подобно прыжку в воду с огромной высоты.

– Спасибо, – прошептала она. О, эта возможность…

– Оставайтесь на ужин, – сказала Энни с нажимом. – Вы сможете познакомиться с друзьями Джеффри, – добавила она, как будто это было великое счастье.

– Спасибо, я лучше пойду. Из меня сегодня неважный собеседник.

– У вас что-то болит?

– Нет, просто я…

– Тогда, пожалуйста, оставайтесь. – Слишком много напора. Она попыталась расслабить свои напряженные руки. – Мне бы хотелось, чтобы вы остались.

– Думаю, все же мне лучше уйти.

Она заговорила легким, шутливым тоном:

– Вот вы уже и отказываетесь от своего предложения помочь! Не слишком ли быстро? Пожалуйста, дело вот в чем: я и раньше встречала друзей Джеффри. И я была бы вам очень благодарна, если бы вы остались.

Она снова произнесла его имя: Кристи. Услышав его, он согласился.

– Тогда я остаюсь, – сказал он.

7 мая. полночь

Не могу заснуть. В этом виноват не дождь, стучащий в окна и булькающий в водостоках. Виноваты мои смятенные мысли, кружащиеся бешеным хороводом в голове. И сознание собственной вины.

Сегодня я совершила ужасную ошибку. Как я могла забыть, насколько гнусен Клод Салли и остальные так называемые друзья Джеффри? Но нет, я не забыла. Я коварно и эгоистично уговорила Кристи Моррелла остаться, чтобы мне было легче пережить вечер с этими людьми. Но я и представить себе не могла, что они будут так издеваться над ним. Если бы я предполагала нечто в этом роде, я ни за что не стала бы испытывать терпение этой поистине безгранично доброй души. Я стыжусь сама себя, злюсь на него, Джеффри мне просто омерзителен.

Нет-нет, я больше не злюсь на Кристи, как можно? Но я злилась. О, как я злилась! Мне хотелось встряхнуть его и крикнуть ему в лицо: «Сделай же что-нибудь! Ударь кого-нибудь!» Даже сейчас, когда я вспоминаю, какие вещи они говорили ему, меня снова охватывает бешенство и мне хочется разбить кулаки о чью-нибудь непотребную физиономию. В особенности о рожу Салли.

Их было трое: Салли, Брук и Бингэм, все как на подбор растленные типы, тот сорт прихлебателей, к которым особенно тянет Джеффри, потому что хотя он не так примитивен, как они, но у них больше энергии (и денег); они постоянно подшучивают друг над другом в самой площадной манере и устраивают отвратительные «шалости», за которые было бы стыдно самому невоспитанному школьнику. Клод Салли из них самый мерзкий. Поскольку я вообще никогда ничего не рассказываю Джеффри, то он и не знает о том, что, пока он был в Африке, Салли просто из кожи вон лез, чтобы меня соблазнить. Дошло до драки – я по-настоящему съездила ему по физиономии, – и, что хуже всего, ему это, кажется, понравилось. Ведь он все-таки добился от меня чего-то и теперь может тешить себя сознанием того, что я буду презирать его вместе с собой. Что я и сделала.

Грязная скотина.

И вот я бросила преподобного Моррелла в эту компанию, словно христианина в яму с хищниками. Весьма нехитрая аналогия, но абсолютно верная. Сперва он не понял, что происходит. (И это меня убивает; грудь моя больно сжимается; стоит мне только вспомнить его удивленное лицо, когда правда дошла до него. Почему он раньше этого не заметил? Что это за священник, который не догадывается о существовании зла?) Когда колкости утратили всякую видимость остроумия и стали откровенно и нагло злобными, он не встал и не ушел, как, на мой взгляд, следовало поступить любому разумному человеку, если уж он не хочет начать крушить мебель. А потом его изумление тем, как они обращаются с ним, перешло в такое терпеливое смирение, что я была просто взбешена. Он в буквальном смысле подставил другую щеку. Единственное, что как-то утешило меня, так это то, что Салли оказался сбит с толку и разозлился сам, хотя и старался не показать виду. Мне доставило удовольствие видеть, как его скользкая, лоснящаяся, самодовольная рожа перекосилась от гнева и обиды, как у побитого мальчика. Я же была готова влепить хорошую затрещину им всем, включая Кристи. Во мне нет и намека на христианское смирение. И я об этом нисколько не жалею. Я злорадствую. К Джеффри я чувствую такое презрение, что готова никогда больше с ним не разговаривать. Но скорее всего из этого проку не выйдет, потому что я хочу, чтобы он знал, каким омерзительным я считаю его пассивное соучастие. Ведь Кристи, как он говорит, его лучший друг. Ну как же не пожалеть его врагов?

Не стану пересказывать все то, что они наговорили Кристи, это слишком мерзко. Казалось, само его присутствие выводит их из себя. Он вовсе не выглядел как священник. В своих кожаных штанах для верховой езды и рубашке Джеффри, которая чуть не лопалась у него на груди, он был похож… не знаю, право, на кого, но только не на деревенского священника. Но он тем не менее был им, и Салли с дружками места себе не находили, пока не дали ему понять, что он для них посмешище, ходячий реликт допотопных времен. Они спрашивали его о «призвании» и втихаря гнусно ржали за его спиной, когда он отвечал им со всей серьезностью. Я от стыда была готова провалиться сквозь землю, когда вспоминала, как сама прежде подтрунивала над ним в самодовольном сознании своей светскости. Он пытался вовлечь их в нормальную дискуссию – дурак, какой дурак! – но, конечно, тщетно. Подобные типы спорить не способны. Они могут только искусать и разбежаться.

А он ни на миг не потерял спокойствия. И это их в конце концов доконало. Мне кажется, они были рады, когда он ушел. Видит Бог, я тоже.

Но я не могла дать ему уйти просто так, не выпустив скопившегося во мне раздражения! Кроме того, я хотела понять, что же он чувствует на самом деле, что скрывается за всей этой невыносимой терпимостью и смирением. Я пошла следом за ним, сказав Джеффри, что не вернусь в гостиную.

Я догнала его на мосту. Дыхание мое сбилось от бега, сперва я не могла говорить. Он подумал, что что-то случилось, он встревожился из-за меня, что, конечно же, вряд ли могло усмирить мою злобу.

Стыдно признавать, что я первым делом принялась бранить его, но ничего не поделаешь.

– Почему вы позволили им делать это? Что вы за человек, наконец?

Да, я сказала это и многое другое, как будто бы у меня есть права на него, как будто то, что он за человек, хоть как-то касается моей персоны. Но я вся кипела:

– Вы меня слышите? Вы вообще понимаете, что они делали? Они же издевались, смеялись над вами!

Бесполезно: в попытке его разозлить я преуспела не больше, чем Салли.

– Я презираю смирение, – заявила я. – По мне это вовсе не добродетель, это проявление слабости.

Он сказал:

– Вы считаете меня слабым?

А я подумала: ну вот, хоть холодного тона удалось от него добиться – уже что-то! Не помню, что я ответила; что-то высокомерное, кажется. (Конечно, я не считаю его слабым, мне только хотелось его расшевелить.) Он сказал:

– Неужели вы полагаете, я не знаю, что они обо мне думают, Энни? Что я сидел там и не понимал всей глубины их презрения?

– Тогда почему же вы не ответили? Даже Иисус вышел из себя и выгнал менял из церкви!

Можно подумать, будто я хорошо знаю эту историю, а Библия – моя настольная книга. На мосту над рекой был туман, а то бы он увидел, как я краснею. Когда я произнесла эту фразу, он тихонько рассмеялся и поправил меня:

– Выгнал торгующих из храма.

Между тем я понемногу начала остывать. Мы дошли до конца моста и немного прогулялись по берегу. Вокруг все было спокойно и тихо, если не считать журчания реки, – какое отдохновение после бренди, табачного дыма и непристойностей там, в доме! Мы остановились под старой ольхой, и он сказал:

– Я понял, что одной из самых неприятных вещей в положении священника является его одиночество. Вы себе представить не можете, как я был бы счастлив, если бы мои прихожане свободно и открыто рассказывали мне о своих сомнениях, о моментах, когда вера их грозит угаснуть, когда они не могут больше верить. Я бы не был шокирован. Я люблю говорить о таких вещах. Я задыхаюсь от вежливых отговорок. Вера в Бога – это не дебаты, которые мне нужно выиграть, это путь, пройдя который мы сможем понять друг друга.

Никто не умеет так говорить, ни один человек из всех, кого я знаю. Я не представляю, что ему отвечать, когда он говорит мне такое. Его простота покоряет меня. Я его просто боюсь.

Он сказал:

– Мне становится плохо, когда люди не желают видеть во мне живого человека. Обычно они в конце концов понимают, что к чему, но это так утомительно: тратить все свои силы на то, чтобы подтолкнуть людей к этому нехитрому открытию, заставить их поверить, что я тоже человек. Вы понимаете, о чем я говорю? Я не хочу быть символом, вместо того чтобы быть личностью. Да, я – священник, я – преподобный Моррелл; и это в зависимости от ваших ожиданий, надежд и предрассудков может сделать меня святым или ханжой. И могу вам сказать, что быть объектом поклонения гораздо тяжелее, чем быть признанным дураком.

Я думаю, он хотел сказать, что ему легче было перенести сцену в гостиной, чем мне, так как Салли и остальные по крайней мере выступили против него в открытую и при этом ничуть не церемонясь. Странно. Мне кажется, он одинок.

– Вы сердитесь на меня за то, что я такой тупой…

– Нет, нет, – запротестовала я.

– … и вы правы.

Это меня удивило; я думала, он будет настаивать на том, что поступал совершенно сознательно.

– Я все лелеял надежду убедить их в чем-то, вовлечь в обычный разговор. Это было наивно.

Тут я невольно кивнула, и только потом вспомнила, что следует вежливо все отрицать. Он продолжал:

– Нет, Энни, я оказался болваном. Вот это, я понимаю, человечность! Я едва могла поверить – мы оба рассмеялись, свободно и дружелюбно. После всего случившегося смех казался неуместным. Но он освежил нас, и, наверное, поэтому я вдруг призналась ему, что я атеистка. Правда, я не хотела шокировать его и, чтобы смягчить удар, заменила это слово другим – «агностик». Я так и не поняла, удивился он или нет. Но он на минуту затих, а потом сказал, что будет за меня молиться. А чего я еще ожидала? Я не засмеялась, но хмыкнула весьма саркастически. И почувствовала горечь, даже легкое разочарование в нем – и то и другое было совершенно безосновательно. Тут он прикоснулся ко мне. Просто слегка тронул мою руку. А я подумала, что он сделает, если я решусь его поощрить? Он считает меня привлекательной, это я уже с некоторых пор поняла. В тот раз, когда он так свободно рассказывал о своих родителях и о том, как он решил стать священником, я почувствовала, что и меня тянет к нему. Вот и сейчас, когда мы стояли вплотную и его рука мягко касалась моего локтя, я подумала: а что будет, если я скажу или сделаю что-нибудь… Прикоснусь к нему в ответ, к примеру, или…

Но я не сделала ничего такого и ничего не сказала ему. Потому что если бы я решилась на это, то тем самым подвергла бы его искушению. И тогда я была бы ничем не лучше Джеффри и его гнусных друзей.

Потом я испугалась, что он попытается обратить меня в свою веру, и довольно сухо пожелала ему спокойной ночи. И вот теперь я не могу заснуть. И жалею, что не сказала ему, что восхищаюсь им – его долготерпением в отношении Салли, я имею в виду. Он был прав, когда не отвечал на их насмешки; это все равно не имело бы смысла, разве что помогло бы мне выпустить пар, но это совершенно не важно. Он гораздо лучше меня, этот преподобный Моррелл. Но это вовсе не благодаря его Богу – просто он таким появился на свет.