- -
- 100%
- +
А потом уж и гуляли вместе, отдыхали, — на речке, в лесу… И всё наговориться не могли. Народ к нам потянулся, в кой-то век гости появились в доме нашем. Так меж нами и разгорелись чистые чувства, и совместное ложе стало желанным.
Как-то спросила у него: «Что случилось с тобой? Отчего так переменился ко мне?»
— Разве? — говорит, — ну-у-у, не знаю… Наверное, ты другой стала, — немного подумав, добавил он, — сам не разумею. А может, дурак был — не замечал души твоей, коя открылась мне вдруг. Прежде не боялся потерять тебя, а теперь боюсь. Сего не объяснить мне, милая, сколь люба ты мне.
…А вскоре я тяжёлой стала… — закончила рассказ Анюта. — Выходит, я изменилась — и всё изменилось.
— Такая вот история, — подвёл итог Яков.
Князь долго молчал, глядя на огонь.
— М-м-да, — задумчиво протянул Василий, — занятный человек этот Осип. Надо бы познакомиться да разговор с ним завести. Кто знает… — быть может, у него и для меня нужные слова найдутся. Поговори-ка ты с ним, — попросил Якова.
— Завтра же поговорю, — кивнул Яков, собирая посуду.
Встреча с Осипом
Пока дедушка Мо вёл свой сказ, поднялся лёгкий ветерок — тучи на небе согнал. Луна теперь лишь иногда выглядывала, чтоб одарить округу своим светом. Эрн встал, потянулся.
— Холодом однако веет, к морозу поди, — заключил он, снова уселся на своей лежанке и ожидающе поглядел на умолкшего дедушку.
Тот словно дремал, погрузившись в свои раздумья, лишь время от времени поглаживал бороду.
— Ну как, готов слушать дальше, али ко сну будем отходить? — обратился к Эрну, сладко зевая.
— Да ты ж знаешь, я готов внимать и денно и нощно. К тому же больно любопытно, о чём же поведал дед Осип князю.
— Ну тогда слушай дальше.
*
— На утро следующего дня в доме князя появился Осип, — охранник с мечом за спиной провёл его через сени, тронный зал, ⎯ прямо в комнату Василия. В тронном зале Осип немного задержался, снял с головы шапку и принялся с удивлением и восторгом осматривать помещение: кажется, давно не видел он такой красоты. Охранник вежливо остановился, молча ожидая гостя.
Просторный зал, высокий потолок из толстых бревенчатых перекрытий, за которыми видна крыша. Казалось, она касалась неба. Пол и стены из толстых брёвен удивительно гладкие: ровно обтёсаны и старательно подогнаны друг к другу. Стены украшали большие окна с резными подоконниками и мощные кованые подсвечники с толстыми свечами. Сверху на цепях спускались тяжёлые кованые обручи с масляными светильниками — по две на каждом из четырёх перекладин. Вдоль стен — массивные лавки, накрытые шкурами: видать, здесь проходят собрания знати да княжьи пиры.
На полу в середине зала — крест-накрест две длинные дорожки с красивым узором, вязаные из толстой нити. Одна вела от входа к большому деревянному трону, величественно возвышающемуся на невысоком пьедестале. На концах подлокотников трона умелые руки мастера сотворили медвежьи головы. Другая дорожка лежала поперёк первой меж двух дверей. Пройдя по ней до середины, охранник свернул направо и пошёл к одной из дверей.
Всё в зале выглядело грандиозным, дорого украшенным и пребывающим в чистоте. Деревянные вещи сплошь резные, а те, что из металла, выкованы с удивительным мастерством. Видать, немало мастеров трудилось здесь, чтобы сотворить эдакое чудо.
Наконец, они дошли до двери, охранник отворил её и завёл Осипа в комнату князя, после чего чеканно откланялся и вышел.
— Доброе утро, княже! — поклонился Осип, — как у тебя тут… прям великокняжеские хоромы!
— Добре, мил человек! — ответил Василий, быстро подошёл к гостю, вежливо предложил раздеться, — ты у великого князя не бывал, коли так говоришь, — он даже сам взял из рук и повесил на крючок меховую безрукавку гостя и войлочную шапку.
Гость остался в длинной серой рубахе почти до колен, подвязанной на поясе толстой бичевой, широких штанах такого же цвета, да в лаптях, которые он тщательно вытер о циновку.
— Располагайся тут, а я отлучусь маленько, — сказал Василий, выходя за дверь.
Осип задержался у медвежьей шкуры, не решаясь ступить на неё. Он внимательно осматривал комнату в ожидании хозяина. В сей горнице всё по-иному, — отметил для себя, — тоже дорогое, основательное, но наполненное особым уютом.
По всему видно — хозяин ждёт гостя: в открытом очаге потрескивает огонь, на столе уже стоят угощения, большой кувшин с вином — высокий, с большой ручкой и изящным горлышком, словно шея лебедя. Не иначе — заморский. На светильне, что над столом, горят свечи.
Обойдя шкуру, Осип прошёлся по комнате, остановился перед вышитой картиной с ивушкой.
Из-за чуть приоткрытой двери доносился голос князя: он давал какие-то распоряжения. Вскоре вернулся. Вслед за ним вошли несколько человек из прислуги: один с подносом — поставил на стол, и без того богатый, ещё несколько блюд, другой занялся печью. Вместе с ними — Агафья, дворовая девка. Когда те вышли, она осталась стоять, ожидая указаний — опрятно одетая, в платке, светлой рубахе до полу, расшитой цветным узором и в тёмной безрукавке поверх.
— Ступай, Агафья! — распорядился Василий. — Дальше я сам.
Та послушно попятилась задом, непрерывно кланяясь; так и вышла спиной вперёд, закрыв перед собой дверь.
— Прасковья — жена моя рукодельница — сотворила! — гордо заявил Василий, видя, как Осип внимательно осматривает ковёр. — Там — ещё одна, — он махнул рукой в другой угол.
Старик, молча кивнув, подошёл оглядеть и её.
— Чудесная работа! У супруги твоей великое дарование! — похвалил гость, после чего вернулся к столу, нежно погладил резьбу на его поверхности, потом на лавке… засмотрелся на светильню… — Что за мастер сотворил всё это?! — Осип с восхищением обвёл вокруг руками.
— Савелий, — тихо ответил князь, вздохнул, опустил глаза, — наш, дворовой, ⎯ мастер, каких не сыщешь. Умер уж, но хорошо его помню: как отец он мне был, когда мальчишкой подле него крутился. Всё здесь — его рук дело.
Несмотря на преклонный возраст, Осип оказался довольно живым и подвижным. Стоило ему заговорить или начать двигаться, возраст, только что видимый, будто прятался куда: даже морщины на лице скрывались. Скромность его и добродушие, разлившиеся мягким теплом по горнице, располагали к себе и словно прятали ясный, проницательный взгляд мудрого человека.
— Кто ты будешь, добрый человек, откуда прибыл к нам? — обратился князь, всё ещё испытывая большое неудобство перед незнакомцем.
— Издалека я, — ответил тот, — хожу по миру: то там задержусь, поживу, то там… Вот попросился к кузнецу дворовому поработать малость — он и взял к себе в помощники. Хоть нынче могу снова в путь отправиться, батюшка, коли чего…
— Да полноте… Я не против… — князю показалось, что Осип оправдывается, — ты прощевай меня, отец, что ударил тебя… Не в духе был… Да… чего тут оправдываться… Вина на мне, чего тут душой кривить.
— Да ладно… — махнул рукой Осип, улыбаясь, — чего там. Я обиду и не держу вовсе. Понимаю — попал под горячую руку… Да и сам хорош, — Осип словно защищал князя, отчего тот ещё больше растерялся. — Ты — хозяин всё-таки, благодетель наш… А я — работник, — пришлый, с порядками здешними не знаком. Позволь тебя ещё и батюшкой называть как кормильца нашего?
Василий кивнул головой в знак одобрения, подошёл к сундуку, открыл и достал две деревянные чарки. — Но тебе благодарствую, что зла не держишь — почитай, камень с плеч.
Поставив чарки на стол, Василий наполнил их доверху из кувшина:
— Это — Антипа нашего, травника знатного дар, — слыхивал? — настоечка-то целебная ⎯ её только и позволяю себе.
— А то! Не просто слыхивал, а уже дружен с ним, покуда здесь живу.
— Вона как! А ты присаживайся, да не стесняйся, — Василий показал на скамью, что ближе к окну, сам устроился напротив. — Не откажи разделить со мной трапезу нехитрую во примирение, тогда только сам себя прощу.
— Не откажу, — Осип присел на мягкую шкуру его взгляд устремился на деревянную чарку, стоящую прямо перед ним.
Искусно вырезанная из дерева в очень тонкую стенку, ещё и украшенная медью, начищенной до блеска.
Заметив интерес гостя, Василий аккуратно взял в руки свою чарку.
— Это тоже Савина работа, ⎯ в его голосе вновь послышались грустные нотки ⎯ плотником при доме был, а над наставлениями его до сих пор размышляю, хоть и князь целый нынче.
Осип с пониманием закивал.
⎯ Говорят, и ты — божий человек, мудростью наделён, — Василий незаметно направил беседу в нужное русло. — Что ж, за мудрых людей, коими полна земля наша.
Вмиг опустошённая чарка громко ударила по столу.
Осип опять молча кивнул, последовав почину хозяина.
— Угощайся всем, чего душа пожелает! — князь обвёл руками стол, после чего взялся придвигать поближе к скромному гостю яства: закуски разные да большую миску с запечённой дичью. — Отведай вот свеженького; утречком с охоты принесли, ещё тёплая, из печи только.
Гость вдохнул аромат.
— Хороша-а-а! — протянул с удовольствием, — давненько дичью не баловал себя — всё больше рыбку…
— И рыбка имеется… вот и хлебушек свежий, Агафьин, — подвинул и их ближе к гостю. — А я дюже охоч до дичи, да нынче, отец, не гож я для охоты совсем, — последовал тяжёлый вздох, — хотя завсегда любил занятие сие.
⎯ А что так? ⎯ Осип с интересом поднял голову, оторвавшись от трапезы.
⎯ Да вот, хворь неведомая, будь она неладна! Так подкосила, что жить осталось мне малость совсем. Да-да, — он заметил внимательный взгляд Осипа, — то не я ⎯ лекари в один голос вторят.
Наступила тишина…
Лицо Главного
Пригубили дичь и тут же вернулись к беседе. Осип первым поднял глаза на князя, будто ожидая продолжения. Тот словно ждал того ⎯ сходу продолжил:
— Тут народ поговаривает, будто ты людей от всякой хвори избавляешь… Так ли оно?
— Та полноте, батюшка… — ответил тот, накладывая себе разных овощей понемногу, — какое ж то лечение? — так, подсоблю иной раз кому в душе своей разобраться, да и только.
— И как, получается?
— Иногда получается.
— А я вот слыхивал, будто ты, отец, целитель необычный, и ту хворь одолеваешь, коя лекарям не по зубам.
⎯ Та не, то как повезёт. ⎯ Осип махнул рукой. — Народ дюже приукрашивает. — Он вернулся к миске.
— Да ты не серчай, что болтают разное, — поспешил успокоить его князь, заодно наполняя чарки. — По правде говоря, больше помалкивают все, аки рыбы — клещами из окаянных слова не вытянешь… — Помолчав, добавил с грустью: — Иногда, говоришь, получается. Отчего ж так?
Осип оторвался от еды, поднял глаза, прищурился, пронзив хозяина своим острым взглядом, да так, что тому не по себе стало.
— Так ведь не всяк готов изменить тому, за кого себя принимает, — последовал ответ, — потому и выходит не всегда.
Старик некоторое время пристально смотрел на Василия, словно оценивая, как слова его проникают в хозяина.
— Здесь хворь начало оберёт, ⎯ Осип постучал себя по голове, ⎯ и чтоб жизнь свою продлить, — продолжил тихим голосом, — надобно кое чему тут, ⎯ снова постучал, ⎯ при жизни умереть… А я над тем не хозяин ⎯ насколько сам сдюжишь, настолько и помощь моя к месту станется.
— Как так умереть? ⎯ развёл руками князь.
— А так: для того меня, кем себя возомнил я и кой так шибко завладел сердцем и разумом моим, что камнем тяжёлым на дно тянет. Вот и ты ⎯ сумеешь камень свой сбросить, стало быть, помогу.
Князь опешил от слов таких, рука его с чаркой, поднятая над столом, так и застыла вверху; а сам он рот раскрыл, ища, да не находя слов нужных. Видать, никак не ожидал он услышать эдакое, да прямо вот так сходу.
Он вернул чарку на место, нахмурился, опустил глаза.
— А коли не сумею? — наконец, выдавил из себя вопрос, ⎯ ну… камень сей отпустить…
Старик молча развёл руками.
— Стало быть, жить мне осталось недолго, — ещё больше нахмурился Василий, громко вздохнул.
— Вижу… — коротко бросил Осип, продолжая внимательно смотреть на князя.
— Не ведаю, чем я пред Богом провинился, ⎯ в голосе князя чувствовалась досада, ⎯ за что он меня так наказывает? — Его пальцы бережно обхватили чарку и крутили её туда сюда.
— Нет надобности на Бога пенять, — в прозвучавшем ответе не было упрёка, — ты сам к тому пришёл.
— Быть может и так, — отвёл глаза Василий. — А может и… подскажешь чего, а то и поможешь?
— Вот уж не скажу сходу, батюшка… — пожал плечами Осип. — Одно вижу как есть — богатому князю, что нынче предо мной, у коего много земель и слуг, да себе цену знающему… ⎯ верно, недолго ещё ходить по земле-матушке.
Потерянный взгляд хозяина прошёлся по горнице, застыв на языках пламени в печи. Да, этот загадочный странник всё более удивлял его, — и прямотой своей, и необычностью речей. Василий сидел перед ним, слегка склонив голову, словно нашкодивший сынишка пред строгим, но всё понимающим отцом. Не было у него и малой толики негодования перед неподдельной честностью этого простого мужика и его страшной правдой.
— Но ведь бывают же чудеса!.. — Василий словно что-то выпрашивал. — Уж наслышан я о таких, хоть и молод ещё — и сорока годков не прожил.
— Чудеса? — глаза Осипа широко раскрылись, словно увидели что-то знакомое.
— Ну да… Я вот непрестанно молюсь да бога прошу, чтоб помог грешному. Хотя… — князь вспомнил вдруг, что на сей счёт целитель говорил Анюте и замолчал, опустив голову.
— Ну да, — согласился Осип, — оно-то хорошо, только бог творит чудеса свои через нас, — старик вновь перевёл взгляд на чарку. — Коли решишься совершить одно маленькое чудо, что в твоих силах — Он непременно поможет тебе в этом ⎯ так великое чудо и свершится.
Князь снова поднял глаза на мудрого гостя, в них будто сверкнула надежда. Осип осмотрелся по сторонам, словно пытаясь убедиться, что рядом никого нет, подался вперёд и тихо, словно по секрету, добавил:
— Ты даже не представляешь, как Он мечтает, чтобы ты содеял это. А нет, так ни твои, ни чужие молитвы уж ничего не изменят.
— Хм… Дивные слова сказываешь, — протянул князь озадаченно, — вижу, мудрый ты человек… Видать, из монастырских будешь…
Осип лишь улыбнулся, но ничего не ответил ⎯ вместо этого вернулся к трапезе. Василий последовал за ним.
— Всё ж растолкуй мне, дураку, что же делать-то надобно? — наконец поднял голову хозяин.
— Что делать, говоришь? — тихо и задумчиво протянул Осип. — Готов ли ты, батюшка, снять с себя лицо, к коему прирос всей душой. Видать, изжило оно себя. Оно ведь как ⎯ у всего свой век.
— Лицо?.. — и снова князь застыл в недоумении.
— Оно самое, — Осип закивал. — Тот, кем себя почитаешь. А кто ж ещё, думаешь, грезит в нас о бессмертии и процветании нескончаемом? Но… — Осип вновь развёл руками, — увы… у Бога свои виды на нас, и не всякая задумка наша с его замыслами в согласии пребывает.
— У Бога… это да… Ну, давай, за Господа нашего всевидящего! — Князь опрокинул следующую чарку.
Осип одобрительно кивнул, поднял свою, но испил не спеша, смакуя не шибко хмельной напиток.
Чарки будто по задумке своей малы были, ⎯ для того, чтоб попивать целебные настойки неспешно и помалу, да речей заздравных побольше говаривать.
— Лицо, говоришь… — тихо пробурчал себе под нос князь, будто слова гостя о чём-то ему напомнили. — Хм…
«Не гордыня ли поселилась в душе моей? — первым пришло в голову князю в ответ на слова Осипа, — и верно, сложно князю, властью облечённому, избежать сей участи. Но хворь, — она ведь не выбирает между князьями и простым людом! Стало быть, не о том речь ведёт этот загадочный старик».
— Думаешь, ты един? — продолжил Осип, уже чуток захмелев, — думаешь, у души твоей одно лишь лицо? Н-е-ет, — тут же ответил, покачав перед собой указательным пальцем, — у неё мно-о-го лиц, потому мно-о-го в тебе разного люда пребывает…
— Вот как?.. Давай-ка растолкуй! — Василий отпрянул назад, упёршись в спинку. Он ждал ответа.
— Ты — большой… — продолжал Осип, — ты — не одно, тебя ⎯ много, но ты выбрал одного, самого знатного; его главным и поставил над собою… Его одного слушаешь, ему одному служишь.
— Что ж, противиться не стану, есть правда в словах твоих, — ответил Василий, — кто ж я ещё для себя самого, коли не князь? И князь, скажу тебе, не последний самый! Хотя… ⎯ тотчас осёкся, ⎯ кому-то я — друг, кому-то — брат… муж…
Осип кивнул в ответ.
— И всё же, — тотчас продолжил, — знатный князь — вот он — главный «ты». Он столь знатен, что всё место в тебе занял без остатка… Остальные — в слугах у него да в подмастерьях, а иных знатный князь и знать не знает, а то и вовсе не желает принимать в палатах своих.
Князь молча внимал; Осип говорил не спеша, то и дело бросая острый взгляд на хозяина:
⎯ Внутри каждого из нас — своё княжество, над коим никто иной не властен, кроме того, кому сам власть даруешь. И ведь как ты владеешь землями и слугами, так и лицо наше по обыкновению владеет нами безраздельно.
— Чудно сказываешь, — слегка хмыкнув, улыбнулся Василий, — но, однако, слова Осипа показались ему занятными.
— Вот, скажи, как князь, своё дело знающий. — По лицу Осипа скользнула хитрая улыбка. — От тебя ли только сила княжества твоего зависит?
— Разумеется, нет! — развёл руками Василий, — ещё отец мой наставлял: не тот хороший правитель, кто за всех всё решает и себя лучшим видит, а тот, кто слышит других и собирает в дружину людей, его самого в разных делах превосходящих. А коли нет таких, то взращивает и пестует их сам, да горой за них стоит. Лишь тогда народ его будет предан хозяину своему до последнего.
— Вот! — Осмелевший Осип потянулся к чарке. — Позволь мне за князем поухаживать, а то, ей богу, неловко мне столько заботы принимать, да тем же не ответить.
— Давай, отец, не робей — наливай! — засмеялся Василий, довольный, что беседа обещает быть дивной и непринуждённой. — Скажу тебе, в горнице сей абы кого не бывает — только те, кто более всех дорог мне.
— Заметил уж, — Осип принялся наполнять чарки, — я сразу почуял, как вошёл: всё здесь пропитано любовью и заботой; и медь вся, бьюсь об заклад, тобою, а не прислугой, до блеска начищена.
— Так и есть! Ох и меток глаз твой! — Василий засмущался, — ай да непростой ты человек, Осип! Ай, непростой! И чего я тебя раньше-то не заприметил?
— Верно, мудры слова отца твоего ⎯ возьмём их с собой ⎯ сгодятся. За него, стало быть! — Осип уважительно поклонился, позволив хозяину первому протянуть руку с чаркой к чарке гостя. — Хороша наливочка! Ой, хороша! И не хмелит почти — поболтав её во рту, проглотил, задержался на миг да с наслаждением выдохнул. Послав следом за наливкой солёный огурчик с поджаристым крылышком, он продолжил:
— Так и в княжестве, что внутри нас: в здоровой душе каждому слово даётся, а коли надо — и власть. Мудрый правитель умеет замолчать, выслушать каждого, даже упрямого… прежде чем слово своё последнее объявить. А вот в больной, хворой… — как в плохом княжестве — всё один за всех решает и слушать никого не желает. А плоть, — она что?.. — следует за душой преданно, да и только. Таково моё разумение, хочешь — верь хочешь — нет.
— Не стану спорить, — ответил князь задумчиво, — уразуметь бы ещё, о чём толкуешь. Ну, сказывай дальше.
Осип продолжил:
— Так и живут все, выбрав себе лицо, — главного: бедного крестьянина, хитрого торговца, сильного али слабого человека… — выбор тот границ не имеет. И не важно, каково положение в миру, важно, что внутри творится.
— А ведь так оно и есть! — согласился князь, закусывая солёными грибочками.
Большая капля воска упала вдруг рядом с чаркой Осипа, потом ещё одна. Тот поднял голову — свеча на светильне течёт. Встал, бережно поправил, неспешно вернулся на место.
— А лицо не только у знати дюже большим стать может и в душе всё заполонить, — продолжил гость. — Скажу тебе, у иного правителя внутри — мир и согласие, а у холопа простого — деспот и тиран. Вот ведь оно как! У самого обычного лаптя, кой день ото дня соху из рук не выпускает, лицо, главный внутри порой всю власть в княжестве души своей прибрал. Одна утеха у такого «господина»: жену отлупить, детей… — да чего там… всяк «господин» завсегда найдёт себе слуг. И чем могущественнее власть главного в нас, тем неизбежнее судьба наша.
— Любопытно. Не ему ли Бог время отмеряет? — Князь встал из-за стола, подошёл к очагу, подбросил в огонь поленце. — А может ты и прав — сами же и отмеряем, — Василий задумчиво смотрел на огонь. — Стало быть, княжество моё чахнет нынче…
Василий умолк, погрузившись в глубокие раздумья.
Осип почтительно взглянул на князя; застав того в задумчивости, вновь занялся дичью. Тишину нарушал лишь усилившийся треск огня в печи, да постукивания ветки дерева в окошко. Всё крепчая, ветер сотрясал бедное дерево так, что, казалось, оно в страхе перед стихией раскидывало свои руки-ветви в разные стороны, пытаясь уцепиться, — то за дом, то за землю.
— И всё же… — вернулся к разговору Василий, ⎯ что я не так делаю-то? И как теперь исправить всё?
Он порывисто отошёл от очага, возбуждённо заходил взад-вперёд… потом подошёл к окошку. Его сильная рука железной хваткой сжала в кулаке занавеску, взор безнадёжно нацелился вдаль сквозь мутное стекло окошка, — на всполохи далёкой грозы.
— Видать, выбрал ты себе лицо большо-о-ое… но со стезёй короткой, — ответил Осип, — и уж нету времени с «главным» твоим разбираться — теперь, пожалуй, проще правителя поменять, покуда княжество твоё и вовсе не распалось.
— М-да… чудно всё это, — закивал князь, его голос заметно дрожал; никогда прежде не слыхивал он ничего подобного. ⎯ Но скажи, могёшь ли помочь мне, исцелить от хвори окаянной?
— Я — нет, — прозвучал ответ, в котором никакой надежды, — кто я таков, чтобы в дела княжества твоего невидимого вмешиваться? А вот ты… — кто знает. Могу лишь совет дать да направление указать. Воспримет ли знатный князь слова мои — не зна-а-ю.
— Давай, отец, свой совет! — громко объявил Василий, будто давно ждал таких слов.
От любопытства и душевного напряжения он сел за стол, придвинулся ближе к гостю, отодвинув чашку с едой в сторону.
— Говорю тебе, — ответил Осип, — излечить не излечу, но коли сможешь заново родиться — хворь твоя сама уйдёт, ⎯ с тем, кто умер; а у того, кто родится, ей места не найти. Уж не знаю, сдюжишь ли? — хитрый взгляд старика скользнул по Василию. — Сымешь лицо князя — будешь жить, а нет — сгинешь.
— И что делать надобно мне? — в глазах князя вновь вспыхнул слабый огонёк надежды. «Вот уж верно, — проскочило в голове, — Осип этот, несомненно, лекарь необычный, а слова его — глубоки… хоть и непонятны порой», ⎯ давай, выкладывай это самое направление своё!
— А что для тебя самое главное во всём княжестве твоём? — Осип обратился с вопросом, — выбери, без чего ты не хотел бы остаться живым.
— Хм… ⎯ Василий снова задумался, откинулся назад и долго молчал, глядя на свечи. ⎯ Мне главное… ⎯ кажется, нашёл ответ — вернулся к столу, ⎯ чтоб жена была рядом, да ребёнок у нас родился… Пожалуй, большего чаяния и нет у меня нынче.
— Тогда не всё потеряно, — лицо Осипа осветила улыбка облегчения, — эти желания всегда можно взять с собой.
— С собой? Куда взять? — не понял князь.
⎯ Сейчас растолкую, погодь.
Старик неспешно наполнил чарки, вернулся на место, погладил аккуратно подстриженную совершенно белую бородку и в очередной раз пронзил хозяина своим острым взглядом.
— Так вот, ⎯ начал он тихо, не отводя глаз, ⎯ смогёшь ли изменить тому себе, коего знаешь много лет? Откажись от всего, чем «главный» владеет: оставь земли свои, измени имя и уйди из этих мест навсегда.
Князь в недоумении раскрыл рот, да так и сидел, ошарашенный, молча слушая Осипа.
— Ты знаешь, что богат, — неспешно продолжал тот, ⎯ так стань бедным, ⎯ начни всё сначала… Да не пужайся, ⎯ добавил с улыбкой, видя недоумение Василия, ⎯ то ⎯ чтоб уж наверняка помогло. А то ведь… попробуешь схитрить ⎯ не поможет.
— О как!? — выпалил князь, резко отпрянув назад — трон его даже чуть сдвинулся назад.