Собор Парижской Богоматери (адаптированный пересказ)

13. Полеты во сне

Пьеру Гренгуару снилось, что он летает и с высоты птичьего полета обозревает величественный Собор Парижской Богоматери.

Поэт сравнил бы это сооружение с симфонией в камне. Колоссальное творение рук человеческих вырастало внизу во всем своем великолепии, и каждая деталь огромной церкви ярко вспыхивала в воображении Гренгуара.

Во сне он парил над крыльцом с одиннадцатью ступенями, приподнимавшими собор над землей, и касался нижнего ряда статуй, изображавших двадцать восемь древних королей Франции.

Потом поэт взмыл в безоблачное небо и стал медленно кружить в вышине, любуясь раскинувшейся внизу панорамой. В те времена Париж был разделен на три города, резко отличавшихся друг от друга, обладавших каждый своим специальным назначением, своими нравами, обычаями, привилегиями и историей. Эти части назывались Сите, Университет и Город, и Пьер Гренгуар отчетливо видел каждую из них.

Сите располагался на острове. Это была самая древняя и самая незначительная по размерам часть Парижа. Университет занимал левый берег Сены, от башни Турнель до Нельской башни. Город, самая обширная из трех частей Парижа, стоял на правом берегу реки.

В Сите преобладали церкви, в Университете – учебные заведения, в Городе – дворцы. Юридическая власть на острове принадлежала епископу, на левом берегу – ректору, на правом – торговому старшине. В Сите Пьер Гренгуар пролетел Собор Парижской Богоматери, в Университете – Сорбонну, в Городе – Лувр и Ратушу.

Поэт парил в небесах, и душа его пела от счастья. Смутно в голове его стали складываться ритмичные рифмованные строки, которые ему никогда не удавалось написать наяву. Гренгуар силился запомнить их, но они ускользали, не давались ему, хитрили с поэтом, словно малютка Эсмеральда, которая тоже парила над городом. Каждый раз, когда Гренгуар протягивал к девушке руки, она переворачивалась в воздухе и превращалась в маленькую белую козочку.

14. Добрые души

Погожим воскресным сентябрьским утром 1466 года в деревянных яслях на паперти Собора Парижской Богоматери, куда обычно клали подкидышей, корчилось поразительно уродливое живое существо. Оно возбуждало нездоровое любопытство большой группы зрителей, столпившихся рядом.

Ближе остальных к яслям стояли четыре женщины в серых форменных платьях. Все четыре были вдовы, монахини Агнеса ла Герм, Жеанна де ла Тарм, Генриетта ла Готьер и Гошера ла Виолет.

– Что это такое, сестрица? – спросила Агнеса, глядя на странного подкидыша. – Неужели младенец?

– Близок конец света, если стали рождаться такие дети! – воскликнула Жеанна.

– Это обезьяна, – сказала Гошера.

– Это знамение, – покачала головой Генриетта.

– Ну и урод! По-моему, его следует бросить в воду или в огонь, – вставила Жеанна.

– Такого, наверное, никто не возьмет, – предположила Генриетта.

– Бедные кормилицы приюта для подкидышей! – воскликнула Агнеса. – Ведь им придется кормить это маленькое чудовище! Я предпочла бы дать грудь вампиру.

– Как вы наивны, сестра Агнеса! – с издевкой возразила Жеанна. – Маленькому уроду уже года четыре, не меньше! Зачем ему ваша грудь? Ему бы сейчас кусок жаркого с подливкой!

Маленькое чудовище напоминало угловатый, подвижный комочек, втиснутый в холщовый мешок. Снаружи торчала на удивление безобразная голова с копной рыжих волос, одним глазом и перекошенным ртом. Из глаза урода текли слезы, рот кривился в истошном крике, зубы впивались в грубую ткань, а тело извивалось в мешке.

Толпа потрясенных зрителей все росла и росла. Среди них появилась красавица Алоиза де Гонделорье, богатая и еще довольно молодая женщина. Она держала за руку очаровательную светловолосую девочку лет шести – свою единственную дочь Флер-де-Лис. Девочка, разодетая в шелк и бархат, водя хорошеньким пальчиком по прибитой к яслям доске, с трудом разобрала на ней надпись «Подкидыши».

– Я думала, сюда кладут только детей! – проговорила госпожа Гонделорье и отвернулась с нескрываемым отвращением.

Впрочем, прежде, чем отойти от паперти, молодая дама бросила в чашу для пожертвований серебряный флорин, мелодично звякнувший среди медных монет.

Минуту спустя возле собора показался Робер Мистриколь, королевский нотариус.

– Господин нотариус! – обратилась к нему Гошера. – Как вы думаете, что предвещает этот подкидыш?

– Величайшие бедствия, – ответил Мистриколь, не задумываясь.

– Было бы гораздо лучше, – воскликнула Жеанна, – если бы этого маленького колдуна бросили не в ясли, а на вязанку хвороста.

– Отродье дьявола, – заключила Агнеса. – Такого нельзя оставлять в живых. Он никому не нужен.

К рассуждениям монахинь уже несколько минут прислушивался стоявший поодаль молодой священник. У него был высокий лоб, задумчивый взгляд и суровое выражение лица. Он молча прошел сквозь толпу, взглянул на подкидыша и простер над ним руку.

– Я усыновляю этого ребенка, – сказал священник, поднял маленького уродца на руки и завернул в свою сутану.

Присутствующие проводили его недоумевающими взглядами.

– Кто это? – спросил нотариус.

– Клод Фролло, – ответили ему. – Служит в Соборе Парижской Богоматери.

– Я вам давно говорю, сестра, этот молодой священник – чернокнижник, – прошептала Генриетта, наклонившись к уху Агнесы.

15. Клод Фролло

Клод Фролло был личностью незаурядной. Он родился в семье именитого горожанина. Родители с детства готовили сына к принятию духовного сана. В приходской школе Клода научили читать по-латыни и воспитали в нем привычку опускать глаза и говорить тихим голосом. Когда мальчик подрос, отец отдал его в Университет, в колледж Торши, где Клод постигал науку, склонившись над требником и словарями.

Он рос грустным, тихим, серьезным ребенком, прилежно учился и хорошо усваивал знания. Он не шумел на переменах, мало интересовался праздниками, не дразнил бедных школяров, зато усердно посещал занятия.

Покончив с богословием, Клод принялся изучать медицину. Он постиг науку о лекарственных травах и целебных мазях, приобрел основательные знания в области лечения лихорадок, ушибов, ранений и нарывов. Он освоил латынь, греческий и древнееврейский языки, и в восемнадцать лет окончил все четыре факультета Университета. Молодой человек искренне полагал, что в жизни есть только одна цель: наука.

Знойным летом 1466 года в Париже разразилась эпидемия чумы, которая унесла жизни почти сорока тысяч человек. По слухам, она особенно свирепствовала в том районе, где жили родители Клода и его младший брат Жеан, грудной младенец. Охваченный тревогой, юноша оторвался от книг и поспешил домой. Переступив порог, он увидел, что мать и отец мертвы. Голодный Жеан жалобно плакал в колыбели. Клод взял ребенка на руки и вышел из дома.

До этого трагического дня мысли Клода были полностью поглощены наукой, теперь молодой человек столкнулся с реальной жизнью. Кормить малыша надо было молоком, и Клод нашел брату кормилицу. У жены мельника был ребенок того же возраста, что и Жеан. Клод отдал брата мельничихе, а сам стал зарабатывать на хлеб насущный.

Оказавшись в девятнадцать лет сиротой и одновременно главой семьи, Клод быстро почувствовал, как жесток переход от ученических мечтаний к суровым будням. Юноша вообразил, что в мире существуют только кровные, семейные привязанности, и что любви к маленькому брату будет до статочно, чтобы сделать его жизнь полноценной.

Клод всей душой привязался к Жеану. Это чувство было необычным для молодого человека, который прежде любил только книги. Сознавая, что на нем лежит ответственность за маленького ребенка, молодой человек стал относиться к жизни гораздо серьезнее. Он решил посвятить себя воспитанию брата, за которого отвечал перед Богом, и навсегда отказался от мыслей о собственных жене и детях.

Душевные качества Клода Фролло, его выдающиеся знания и безупречная репутация открыли для молодого человека блестящие перспективы. Юноше исполнилось всего двадцать лет, когда он, с особого разрешения папской курии, был назначен священником Собора Парижской Богоматери.

Благодаря своей образованности и строгой жизни, какую редко ведут в его возрасте, Клод Фролло скоро снискал уважение всего клира. Его слава, как ученого, распространилась и в народе, обернувшись, впрочем, репутацией чернокнижника.

Вид несчастного, уродливого, никому не нужного ребенка на паперти Собора Богоматери потряс молодого священника до глубины души. Если бы он сам умер от чумы, его любимого брата Жеана тоже могли бы бросить в ясли для подкидышей. Острое чувство жалости переполнило отца Клода, и он протянул к малышу руки.

Дома, вынув ребенка из мешка, священник обнаружил, что тот еще больший уродец, чем казался поначалу. На левом веке у ребенка росла огромная бородавка, голова глубоко ушла в плечи, позвоночник был изогнут дугой, грудная клетка выпячена, ноги искривлены. Несмотря на это, подкидыш казался здоровым и сильным. Хотя трудно было понять, на каком языке он лепетал, его крик свидетельствовал о хорошем аппетите.

Отец Клод дал себе обет, из любви к брату, воспитать ребенка. Каковы бы ни были впоследствии прегрешения Жеана, их заранее искупал тот акт милосердия, который был совершен ради него.

Клод окрестил своего приемыша и назвал его Квазимодо.

16. Душа собора

Теперь, в 1482 году, Квазимодо был уже взрослым. Несколько лет назад, по милости своего приемного отца Клода Фролло, он стал звонарем Собора Парижской Богоматери.

С течением времени крепкие узы связали звонаря с собором. Навеки отрезанный от мира тяготевшим над ним двойным несчастьем – темным происхождением и физическим уродством, с детства замкнутый, бедняга привык не замечать ничего, что лежало по ту сторону священных стен, приютивших его под своей сенью.

Между Квазимодо и Собором Богоматери существовала какая-то таинственная связь. Когда маленький подкидыш с мучительными усилиями ходил на своих кривых ногах под мрачными сводами, он, с его человечьей головой и звериным туловищем, казался пресмыкающимся, похожим на каменные изваяния фантастических зверей, которые были высечены на стенах храма.

С возрастом Квазимодо стал еще больше похож на собор. Он словно врос в здание, превратился в одну из его составных частей. Выступавшие квадратные углы его туловища, казалось, были созданы для того, чтобы вкладываться в вогнутые углы здания.

Клод Фролло потратил много усилий и терпения, пока научил ребенка говорить. Квазимодо общаться не любил, слова выговаривал плохо – видимо, у него была как-то странно искривлена гортань. Язык его был беден, фразы выходили тяжелые и неуклюжие.

Однажды священник привел своего приемыша в звонницу собора. Когда тот случайно уцепился за веревку колокола и, повиснув, раскачал его, Клоду показалось, что у ребенка развязался язык и он заговорил. У Квазимодо отмечалась очевидная склонность к музыкальному звону; он полюбил колокола всей душой, и с этого дня все свободное время проводил возле них.

В четырнадцать лет Квазимодо стал звонарем Собора Парижской Богоматери, но тут новая беда отравила его счастье. От колокольного звона его барабанные перепонки лопнули, и Квазимодо оглох. Единственная дверь в большой мир, широко распахнутая перед ним природой, захлопнулась навек. Душа Квазимодо погрузилась в глубокий мрак. Глухой обрек себя на молчание, которое нарушал только наедине с самим собой.

Квазимодо очень смутно ощущал в себе слепые порывы души. Прежде чем достичь его сознания, внешние впечатления странным образом преломлялись. Его мозг представлял собою какую-то особую среду: все, что в него попадало, выходило оттуда искаженным. Это порождало множество неверных суждений и заблуждений и делало горбуна похожим то на сумасшедшего, то на идиота.

– В увечном теле и разум оскудевает, – пожимали плечами монахи.

Первым последствием такого умственного склада было то, что Квазимодо не мог здраво смотреть на вещи. Внешний мир казался ему гораздо более далеким, чем другим людям. Вторым последствием стал злобный нрав Квазимодо.

Он крайне неохотно вступал в контакт с людьми. Отверженному обществом горбуну вполне достаточно было собора, населенного мраморными статуями королей, святых, епископов, которые не издевались, а смотрели на него спокойным благожелательным взором. Чудовища, в изобилии изображенные на стенах огромной церкви, были друзьями Квазимодо и охраняли его от врагов. Он подолгу изливал перед ними свою душу. Сидя на корточках перед какой-нибудь статуей, Квазимодо мог часами беседовать с ней.

Присутствие этого странного существа наполняло безмолвное здание дыханием жизни. По словам суеверной толпы, Квазимодо излучал таинственную силу, оживлявшую камни Собора Богоматери и заставлявшую трепетать глубокие недра древнего храма.

Даже ночью часто видели, как он бродил по хрупкой кружевной балюстраде, венчавшей башни и окаймлявшей окружность свода над хорами собора. Как уверяли кумушки из соседних домов, храм принимал тогда фантастический, сверхъестественный вид: глаза и пасти чудовищ раскрывались, слышался лай каменных псов, шипение сказочных змей и каменных драконов, которые денно и нощно сторожили громадную церковь. В ночь под Рождество, когда большой колокол хрипел от усталости, призывая верующих на полуночное бдение, сумрачный фасад здания принимал фантастический вид. Тогда главные врата можно было принять за пасть, пожирающую толпу, а окно-розетку над входом – за око, строго взирающее на нее.

Все это привнес в храм Квазимодо. В Египте его почитали бы за божество храма; в средние века его считали демоном; на самом деле он был душой собора.

17. Собака и ее господин

Впрочем, на свете существовал человек, на которого Квазимодо не простирал свою злобу и ненависть, которого он любил даже сильнее, чем собор, – его приемный отец, священник Клод Фролло.

Признательность Квазимодо была глубока, пламенна и безгранична. Хотя лицо его приемного отца часто бывало сумрачно и сурово, хотя обычно речь его была отрывиста, суха и повелительна, но сила любви к нему горбуна от этого не ослабевала. Священник имел в лице Квазимодо покорного раба, исполнительного слугу и бдительного сторожевого пса.

Когда звонарь оглох, между ним и Клодом Фролло установился таинственный язык знаков, понятный им одним. Священник был единственным человеком, с которым Квазимодо мог и хотел общаться. Убогий, неуклюжий, неповоротливый разум горбуна с мольбой и смирением взирал на ум возвышенный и проницательный, могучий и властный, и преклонялся перед ним, как перед Богом.

В 1482 году Квазимодо было около двадцати лет, Клоду Фролло – около тридцати шести. Первый возмужал, второй начал стареть.

Клод Фролло стал строгим, суровым, угрюмым священником, блюстителем душ. Он занимал положение архидьякона Жозасского и управлял ста семьюдесятью четырьмя сельскими приходами. Перед ним трепетали и маленькие певчие и седые монахи.

Клод Фролло по-прежнему был предан науке и младшему брату. Однако с течением времени какая-то горечь стала примешиваться к этим прежде приятным обязанностям его жизни. Маленький Жеан Фролло, прозванный Мельником в честь мельницы, на которой был вскормлен, развился вовсе не в том направлении, которое намечал для него Клод. Старший брат надеялся, что Жеан вырастет набожным, покорным, любящим науку человеком. К его огромному сожалению, младший брат являл собой полную противоположность идеалам священника.

Жеан был крайне ленив, ни к каким знаниям не стремился, работать не желал. К тому же его все глубже засасывала пучина распутства. Он водил компанию с такими же, как и он, беспутными школярами и уличными девками. Деньги, которые давал ему Клод, Жеан научился транжирить и пропивать. Он совершенно не слушался старшего брата, чей образ жизни вызывал у него неприкрытое отвращение, а советы священника встречал с ироничной усмешкой. Клоду это было тем более обидно, что Жеан обнаружил недюжинные способности, отличную память и цепкий ум, – качества, которые могли бы с возрастом обеспечить ему достаточно высокое положение.

Когда Жеан подрос, Клод доверил воспитание младшего брата колледжу Торши, где в занятиях и размышлениях сам провел юные годы. Для него стало большим огорчением, что имя Фролло, когда-то делавшее честь этому храму науки, теперь символизировало наглость, нежелание трудиться и разврат.

Разочаровавшись в своих человеческих привязанностях, Клод целиком отдался науке. Он становился все более сведущим ученым, все более суровым священнослужителем и все более мрачным человеком.

Особенной страстью архидьякон пылал к символическому порталу Собора Богоматери, своеобразной странице чернокнижной премудрости, изложенной в каменных письменах рукой епископа Гильома. Говорили, что архидьякон досконально исследовал исполинскую статую святого Христофора и загадочное изваяние, высившееся в те времена у главного портала.

Странная судьба выпала на долю Собора Богоматери – судьба быть любимым столь благоговейно, но совсем по-разному, двумя такими разными людьми, как Квазимодо и Клод Фролло. Первый – урод, темный, необразованный, покорный инстинкту, – любил собор за красоту, за стройность, за гармонию. Другой, одаренный пылким воображением и обширными знаниями, любил в нем его внутреннее значение, скрытый смысл, любил связанную с ним легенду и символику, таящуюся за скульптурными украшениями фасада. Клод преклонялся перед загадкой, которой испокон веков был и остается для человеческого разума Собор Парижской Богоматери.

Единственная скандальная подробность, достоверно известная про отца Клода, касалась его научных изысканий. Архидьякон облюбовал в той башне собора, которая выходит на Гревскую площадь, крошечную потайную келью. Как гласила молва, никто, даже сам епископ, не смел проникнуть туда без его дозволения.

По ночам жители окрестных домов видели, как в слуховом окошечке с задней стороны башни через короткие и равномерные промежутки времени вспыхивал и потухал неровный, багровый свет. Он походил скорее на отсвет очага, чем светильника.

– Опять архидьякон орудует мехами! Там полыхает сама преисподняя! – перешептывались обыватели.

– Конечно, сам факт наличия тайной каморки еще не есть неопровержимое доказательство колдовства, – вторили простолюдинам духовные лица, – но дыма без огня не бывает…

Как бы в ответ злым сплетням, отец Клод стал держаться еще строже, еще безупречнее, чем раньше. По своему положению и по складу характера он всегда сторонился женщин. Теперь же, казалось, он просто возненавидел их. Стоило шелковому женскому платью зашуршать возле него, как священник надвигал на глаза капюшон. В этом отношении он был ревностным блюстителем установленных правил. Когда в декабре 1481 года Анна, дочь короля, пожелала посетить монастырь Собора Богоматери, отец Клод решительно воспротивился этому визиту и добился его отмены. Напомнив епископу устав монастыря, архидьякон также отказался лично встретиться с принцессой.

Кроме того, люди стали замечать, что с некоторого времени усилилось отвращение архидьякона к цыганам. Отец Клод даже добился от епископа особого указа, по которому им запрещалось плясать и бить в бубен на соборной площади.

Затем отец Клод воспылал ненавистью к животным, считая их порождением дьявола и пособниками колдунов. Священник по собственному почину стал рыться в истлевших архивах консистории. Его интересовали процессы, где, по постановлению церковного суда, колдунов приговаривали к сожжению на костре или к виселице за наведение порчи на людей при помощи свиней, мышей и особенно коз.

Суровый архидьякон и его безобразный звонарь не пользовались любовью ни у почтенных горожан, ни у мелкого люда, жившего поблизости от собора. Когда отец Клод и Квазимодо шли по улице, обоим вслед неслись язвительные насмешки, а то и проклятия. Однако чаще всего оскорбления совершенно не задевали ни одного, ни второго. Квазимодо был глух, а Клод погружен в свои размышления. Все, что творилось в реальном мире, слабо интересовало их.

18. Чернокнижник

Известность отца Клода простиралась далеко за пределы собора. В потайной комнате священника временами навещали очень высокопоставленные и влиятельные особы, наслышанные о выдающихся успехах ученого в области алхимии.

Однажды отец Клод сидел у себя в келье у заваленного фолиантами стола. Поджав губы, он перелистывал новый том, который принес только сегодня. Это была единственная его книга, вышедшая из-под печатного станка. На лице священника отражалось то восхищение, то отчаяние.

Стук в дверь вывел архидьякона из задумчивости.

– Кто там? – крикнул ученый с приветливостью потревоженного голодного пса, которому мешают глодать кость.

– Ваш друг, Жак Куактье, – ответили из-за двери.

Архидьякон поднялся и отпер дверь.

Перед ним стоял Жак Куактье, королевский врач, человек лет пятидесяти, жесткое выражение лица которого несколько смягчалось вкрадчивым взглядом. Господина Куактье сопровождал незнакомец в черном. Священник жестом пригласил гостей войти.