Проект 9:09

Глава 3

Выберите тему и работайте над ней до изнеможения … вы должны либо искренне любить, либо искренне ненавидеть снимаемую натуру.

– ЭЙ, ДЖЕЙМИСОН, КАК ДЕЛА В ШКОЛЕ?

Когда я убирал на место свою фототехнику, то услышал, что отец вернулся домой. Я зашел в гараж и, разумеется, там отца и обнаружил: он что-то делал на сверлильном станке в углу.

– Нормально, – ответил я, хотя на самом деле чувствовал себя препаршиво. Потому и оказался в гараже.

– Расскажи подробнее: чем сегодня занимался? – приподнял бровь отец.

– Да ничем особенным. Отличился на истории. В основном с друзьями тусил.

Я знал, что отцу важно услышать о друзьях. Ладно, на самом деле когда-то давным-давно я действительно мог так сказать не кривя душой. Потому что когда-то давным-давно у меня были друзья. Ну или приятели. Но пока мама болела – а особенно после того, – наше общение постепенно сошло на нет. Они будто забыли, как со мной разговаривать. Или, может, это я забыл, как разговаривать с ними.

Отец поднял кожух сверлильного станка.

– Это хорошо. Иметь друзей куда важнее, чем прекрасно знать историю.

В таком случае я в пролете.

Потому что мой отец, скорее всего, и есть мой лучший друг. По крайней мере, теперь, когда нет мамы. Правда, он об этом не знает. И вот что действительно странно – ну, помимо очевидного, – мы с ним не ведем глубокомысленных и откровенных разговоров о смысле жизни, попивая пиво, покуривая косячок или колеся на машине по бесконечным дорогам. Или чем там положено заниматься лучшим друзьям.

На самом деле в основном мы проводим время в гараже, обсуждая фильмы, фотографию, музыку или – любимый конек моего отца – британские ретромотоциклы. Тут надо сказать, что производить мотоциклы в Англии перестали лет эдак пятьдесят назад, поэтомувсе британские мотоциклы по умолчанию ретро.

Но только не для отца. Его интересуют исключительно те, которые он называет послевоенной классикой: сделанные в пятидесятые и шестидесятые годы. Мотоцикла у него нет, есть только книги. А еще журналы. И видео. И плакаты. Целая куча плакатов, весь гараж ими увешан. Раз в год отец ездит в Сан-Хосе (шесть часов на дорогу туда и обратно), где проводят большую выставку британских ретромотоциклов. И хотя мне плевать на мотоциклы, я обычно езжу с ним. Потому что так положено: мы же друзья. Только не думайте, будто это какие-то особенные путешествия, в которых мы обсуждаем смысл жизни и все такое. Ничего подобного, обычные поездки.

Отец ослабил ремни станка и переместил их на шкивах, чтобы изменить скорость сверления. На внутренней стороне кожуха была большая таблица с указаниями, какое положение ремней соответствует тому или иному числу оборотов, но отец никогда с ней не сверялся. Просто перемещал ремни, секунду смотрел на них, подтягивал и закрывал кожух. У него так всегда с любыми станками: он говорит с ними на одном языке.

Вытирая руки ветошью, отец кивнул на новый плакат на стене: девушка на мотоцикле. Ярко-желтом.

– Видел уже?

Желтый цвет – это еще одна тема наших разговоров.

Знаете, как некоторые старушки обожают фиолетовый? Вот так же мой отец сходит с ума по желтому – похоже, с самого детства. Ну, не знаю… может, у него была желтая игрушечная машинка и она запечатлелась в его памяти, как мама-утка в памяти утенка. Достоверно мне известно только то, что он обожает желтый, но исключительно основной цвет, чтобы никаких примесей. Как отец говорит: «Чистый джин, без тоника». Этот цвет трудно найти. С раннего детства я и Олли играли в игру: увидев проезжающую мимо желтую машину, мы кричали: «Папа, смотри!», а он отвечал: «Неплохо, но белизны многовато». И точно: присмотришься – и поймешь, что цвет слегка кремовый… самую капельку, но достаточно, чтобы разбавить магию идеального желтого. В итоге мы с Олли наловчились определять, действительно ли это «желтый», а если нет, то как и насколько он отличается от идеального цвета. (Зашибись какой полезный навык для резюме.)

– Ну красота ведь, скажи? – спросил отец.

Я внимательно посмотрел на плакат. Блондинка на мотоцикле была в высоких коричневых сапогах, подходящей по цвету супермини-юбке с широченным поясом и странной цветастой блузке. Огромных размеров прическа вздымалась волнами. Ну прямо «крошка» с афиши фильма о свингующих шестидесятых, в котором явно переборщили с антуражем.

Возможно, девушка и впрямь красотка, но все портил безвкусный наряд. А также тот факт, что сейчас ей было лет семьдесят.

– Выглядит неплохо, – сказал я. – Но не в моем вкусе: уж слишком похожа на героинь из «Остина Пауэрса».

Отец развеселился.

– Да я про мотоцикл!

Разумеется, я знал, что он не девушку имел в виду. В отличие от Била и его приятелей, отец никогда не говорил о женщинах – по крайней мере, в смысле: «Гляди, какая цыпочка». Раньше я об этом не задумывался, но, наверное, он так поступал из уважения к моей маме.

Мама – это та самая тема, которую мы очень редко затрагиваем. Мама словно идеально желтый цвет: можно бесконечно обсуждать несовершенное, но мало что можно сказать об идеале.

Вот так оно и есть.

Приближаясь к углу улицы, я проверил время на телефоне – две минуты десятого, – затем сунул его обратно в карман и достал из рюкзака «Никон».

В «Финч Кофе» сидело довольно много народу, потягивая латте и пережевывая лучшие в городе панини. Я не хотел маячить под окнами кофейни, чтобы меня не приняли за какого-то извращенца, поэтому дошел до угла улицы и прислонился к кирпичной стене уже закрытого магазина одежды.

Этот угол мне показался неплохим местечком для моего вечернего фотопроекта. В 9:09, когда сработал будильник и телефон завибрировал в кармане, парочка студенческого возраста как раз переходила улицу, направляясь прямо ко мне.

Я щелкнул их пару раз издали, а когда они подошли поближе, подал голос:

– Привет! Не возражаете, если я вас сфотографирую?

В их взглядах читался немой вопрос: «Ты вообще кто такой и с какой стати решил нас фотографировать?», поэтому я быстро добавил:

– Мне для школьного проекта.

Они переглянулись и пожали плечами, мол, ладно, почему бы и нет.

– Здорово, спасибо! – поблагодарил я, отходя к краю тротуара и поднимая камеру повыше.

Тем временем мозг выдал мне картинку двух маленьких цифровых существ: и парень, и девушка выглядели как единицы. Не в том смысле, что у них на футболках были цифры напечатаны, просто я их так воспринял. Кроме того, оба существа были белыми, а не зелеными или фиолетовыми. И еще, когда они слились вместе, то остались белыми, а не стали желтыми, как положено двойке. Можете себе вообразить уравнение «1 + 1 = 1» в виде мультика? Трудно объяснить, но, судя по всему, эти двое действительно были вместе.

– Встаньте как хотите и смотрите куда вздумается, – сказал я. – Просто будьте собой.

Ага, попробуйте быть собой, когда с расстояния в несколько шагов незнакомец наводит на вас камеру, но моя догадка подтвердилась, и они справились лучше многих. Парень привалился к стене и стал смотреть на крыши домов на другой стороне улицы, а девушка, отвернувшись от меня, обняла его и положила голову ему на грудь.

Я пару раз их быстро сфоткал, передвинулся чуть левее и сделал еще несколько кадров. На последнем парень смотрел прямо в объектив, не то чтобы улыбаясь, но вполне довольный.

Я опустил камеру.

– Супер, спасибо!

– Не за что, – кивнула девушка, и они пошли дальше, взявшись за руки.

Уже почти два года, как умерла мама. Мне говорят: время лечит, но я даже не понимаю, что они имеют в виду. И хочу ли я вылечиться. Вот представьте: вы умираете, вокруг собрались самые близкие люди и все опечалены. И тут кто-то говорит: «Да не переживайте, через пару лет это пройдет».

Казалось бы, термин, которого вы никогда не знали, не может целиком изменить вашу жизнь, и все же я бы предпочел до скончания веков не слышать о «метастатической инвазивной дольковой карциноме».

Нам рассказали о ней перед тем, как я пошел в девятый класс. Сначала мне и Олли говорили, что маме придется долго лечиться. Но вскоре стало невозможно скрывать происходящее. Мы слышали разговоры о «четвертой стадии», «паллиативном лечении» и «хосписе». К тому же только зомби могли бы не заметить, что окружающие ходят как зомби. Через несколько недель правда выплыла наружу: мама умирает и никто на свете ничем помочь не может.

Вот это бессилие принять оказалось сложнее всего. По телевизору показывают людей с гораздо более экзотическими и редкими заболеваниями, чем рак груди, и гениальные ученые и врачи из кожи вон лезут, чтобы найти способ их вылечить. А в интернете пишут обо всяких потрясающих открытиях в медицине. Однако к маме это никакого отношения не имело, словно никто и не пытался ничего предпринять. Ах да, ей же предложили несколько вариантов. Целых два.

Первый: врачи могли сделать все возможное, чтобы мама не страдала, – и она умрет через несколько месяцев.

Второй: они могли прописать курс лечения, от которого ее будет выворачивать наизнанку, – и, скорее всего, она все равно умрет через несколько месяцев.

Мама, самый мудрый человек из всех, кого я знал, выбрала первый вариант.

Я же предпочел бы третий: ничего из вышеперечисленного. А что-то – что угодно! – без «и скоро она умрет» как части прогноза.

Помнится, я решил поговорить с отцом и настаивал, мол, наверняка есть какой-то способ, но отец очень мягко объяснил мне, что рак уже распространился по всему телу и тут никто ничего поделать не сможет.

– А я… я отказываюсь это принимать! – заявил я сквозь слезы.

Отец подошел и неожиданно сжал меня в своих медвежьих объятиях, потом отступил назад и положил руки мне на плечи.

– И вот это я в тебе люблю, Джей. Как и многое другое.

Мама протянула четыре месяца и ушла после зимних каникул. Последнюю неделю она провела в больнице, и отец практически жил там вместе с ней. Я был с мамой в последний день. И решил больше никогда его не вспоминать (и уж тем более не говорить о нем), но одна вещь прямо врезалась мне в память – после смерти мамы врач посмотрел на часы и сказал медсестре: «Запишите официальное время кончины: 9:09 вечера».

Я тогда еще подумал: «Какая разница? Мы все знали, что она вот-вот умрет, это ведь не загадочное убийство или еще что-то странное». Однако в итоге оказалось, время действительно имело значение – по крайней мере, для меня. Так как – если не считать того невообразимого факта, что мама ушла от нас навсегда, – труднее всего было смириться вот с чем: весь остальной мир продолжал жить как ни в чем не бывало. После тех слов доктора я посмотрел в окно, с четвертого этажа, и вдалеке увидел людей, которые, как обычно, шли по улице. А я никак не мог свыкнуться с мыслью, что земля не перестала вращаться вокруг своей оси в 9:09 вечера.

Это не давало мне покоя больше года. Со временем тоска по маме только усиливалась, а вовсе не утихала. Ведь она была моей мамой, и я, конечно же, ее любил, как ее любили Олли и отец, но для меня мама была еще и переводчиком, проводником – единственным знакомым человеком, который меняпонимал… мог объяснить, как устроен мир, и помочь в нем разобраться.

В начале учебного года, когда мне стало совсем хреново и одиноко, я решил заняться фотопроектом – больше от отчаяния. Фотографировать мне хотелось на улице, снимать обычных людей, как делала Доротея Ланж, но я толком не понимал, как к этому подступиться. А потом меня осенило. Мама всегда поддерживала мое увлечение: именно она подарила мне «Никон» три или четыре года назад, а еще покупала книги по фотографии и не уставала повторять, что у меня талант и нужно его «как-то применить».

В конце концов я выбрал тот самый угол улицы, который видел из маминой палаты. Стал приходить туда в 9:09 вечера и фотографировать то, что там происходило.

Все оказалось куда интереснее, чем можно было представить. Ведь когда сам решаешь, кого снимать, ты нет-нет да начинаешь искать что-то конкретное: например, морщинистые лица стариков, милых девчонок или просто людей, похожих на тебя самого… Мой учитель психологии называет это «систематической ошибкой отбора». А когда твое решение зависит от конкретного момента времени, получается действительно интересная и широкая выборка.

В первый раз я взял с собой штатив, но оказалось, что с ним люди слишком смущаются – так из моей затеи не вышло бы ничего путного. Тогда я решил снимать с рук, максимально укоротив выдержку. Конечно, при таком раскладе на кадре может появиться шум, но это меня не особо пугало: в конце концов, я ведь фотографирую в монохроме – потому что стремлюсь скорее к «драматическому реализму», а не к «студийной прилизанности». К тому же мне нравится свобода движений с камерой в руках.

Возможно, снимки несколько теряют в разрешении, зато я становлюсь ближе к тому, кого снимаю. И меня такое положение дел устраивает, потому что именно это я и ищу – некую форму близости.

Получается ли у меня? Честно говоря, понятия не имею, ведь пока я эти снимки никому не показывал.

Я окрестил свою затею «школьным проектом» на прошлой неделе. Моя попытка объяснить одному парню, что я делаю, закончилась провалом: я начал рассказывать о маме, и вдруг у меня перехватило горло, а на глаза навернулись слезы. Парень, разумеется, тут же от меня удрал.

К счастью, следом за ним подошла женщина и проявила чуть больше терпения. Я попробовал еще раз, но через десять секунд понял: дело кончится тем же самым. В отчаянии я выпалил, что мне нужны снимки для школьного проекта, – и она согласилась. Вот так все и пошло.

В общем, я фотографирую, но никому не рассказываю. И даже сам не понимаю, что это за проект и когда он закончится. Знаю лишь то, что каждый день в моей жизни будет особый момент – 9:09 вечера. И еще в одном я точно уверен… я не хочу перестать тосковать по маме.

Глава 4

Фотоаппарат – это инструмент, который учит, как смотреть без фотоаппарата.

ОБЕРНИСЬ, ПРИДУРОК!

Сообщение пришло от Олли. Я остановился посреди столовой, поставил поднос, сел за ближайший столик и помахал, не оборачиваясь. Через несколько секунд сестра плюхнулась на соседний стул.

– Ты мог бы найти компанию получше, – сказала она, глядя на Била с его приятелями в другом конце зала. Именно туда я и направлялся, когда получил ее сообщение.

Я посмотрел на нее и торжественно произнес:

– Запомни этот момент!

Мы говорили так, когда один из нас хотел, чтобы другой запечатлел в памяти особенное мгновение – плохое или хорошее.

– Запомнила! – столь же торжественно отозвалась Олли и тут же вернулась к своему обычному жизнерадостному состоянию. – Ты мог бы сидеть с нами!

– Ну…

Что хуже: обедать, как обычно, с неудачниками или сидеть с кучкой детишек?

Сестра явно поняла, о чем я думаю, по выражению моего лица.

– Да ладно, там не только девятиклассники! – Она оглянулась на свой столик. – Честное слово. Там Кеннеди Брукс, – почти пропела Олли.

Кеннеди Брукс, как и я, была в одиннадцатом классе. По мнению Била и его дружков, в нашей школе только она тянула на девять с плюсом. К тому же эта девушка далеко не дура. Мы вместе учились в младшей школе, и мне всегда хотелось попасть с ней в одну группу, если приходилось делать командный проект, потому что у нее всякий раз находились отличные идеи, и выкладывалась она по полной.

Ладно, признаюсь, наверное, в последние пару лет младшей школы я был по уши в нее влюблен. Ну и потом, видимо, тоже. Но в восьмом классе Кеннеди стала популярной, начала вращаться в других кругах и с тех пор едва ли со мной заговаривала. Мы никогда и близко не были лучшими друзьями, но теперь она вела себя так, словно мы и вовсе незнакомы.

– Ну и? – пожал плечами я.

– Я не собираюсь тебя упрашивать. – Олли встала. – Просто подумала, что перемена обстановки пошла бы тебе на пользу.

Я тоже встал.

– А знаешь что? Пожалуй, ты права.

– Прекрасно! – На ее лице появилась та самая полуулыбка с прищуром.

Олли хотела, чтобы я к ней присоединился. И, если честно, мне было приятно.

Мы сели в конце столика, за которым собрались модницы, и Олли оказалась права: как минимум половина из них были моими ровесницами. Я даже не удивился, что в первую же неделю занятий сестренка – с ее несравненными навыками общения – сумела присоединиться к компании самых популярных девчонок в школе. Разговоры тут, правда, ограничивались одним набором тем: одежда, макияж, прически и кто-с-кем-встречается – ну и ладно.

Девушка, которую Райли назвал АК-47, сидела в дальнем конце стола. Точнее, даже за соседним столиком. И похоже, больше интересовалась своей книгой, чем девчачьими сплетнями. Впрочем, я на нее и не смотрел особо. Ну, может, разок-другой глянул.

Олли достала телефон и пустила его по кругу: на экране была та самая новенькая фотография. В итоге очередь дошла до Кеннеди, она перевела взгляд с фото на Олли и обратно.

– Ничего себе! Это точно ты?

Глаза Олли сузились. Разница была едва уловима, но я сразу понял, что это не ее обычный прищур, а его полная противоположность.

– Да, – кивнула она. – Мой брат Джеймисон фотограф, это его работа.

– А нас он не пофоткает? – загорелась одна из девушек.

Олли ткнула пальцем в мою сторону:

– Так вот же он, сами и спросите.

Они и спросили. Все разом.

Вот кто бы мог подумать, умора, да и только! Достаточно бесплатно поснимать девчонок, уверенных, что тебе под силу сделать их привлекательнее, чем они есть в действительности, – и ты тут же превращаешься в популярного парня. К концу обеда я договорился с тремя девушками – в том числе с Кеннеди Брукс – встретиться завтра в три часа, после шестого урока, чтобы устроить фотосессию.

А еще потерпел полное поражение от АК-47. Сам не знаю, зачем я ее спросил. Возможно, посочувствовал ей: она сидела отдельно ото всех – а я прекрасно понимаю, каково это. В любом случае я обычно не подхожу к незнакомым девчонкам и не завожу с ними разговоры, вы уж поверьте.

В общем, она по-прежнему сидела на своем месте и читала, когда все уже ушли, а я, сам не зная почему, остановился рядом с ней. Она подняла на меня взгляд.

– Завтра после школы я буду тут фотографировать нескольких девчонок, – сказал я, махнув рукой на столик, за которым они сидели. – Ты бы не хотела… гм… присоединиться?

Как только слова сорвались с языка, я понял, насколько нелепо они звучат. И почувствовал, как запылали щеки. Мне остро захотелось поскорее оттуда сбежать.

Девушке и в голову не пришло как-то сгладить неловкость. Она не собиралась раздумывать, не стала ничего выяснять (ни зачем мы будем проводить съемку, ни сколько это будет стоить или еще что-то). Она не согласилась и не ответила притворным «может быть», чтобы меня не обидеть. А просто сказала: «Нет, спасибо» – и снова уставилась в книгу. Словно я пустое место.

Пришлось мысленно пожать плечами и пойти своей дорогой, но чувствовал я себя очень глупо. И как меня только угораздило?

– Пообещай не делать черно-белых фоток. Это только моя фишка, – заявила Олли.

– Прости, что разочаровываю, но этак первую сотню лет существования фотографии это была всеобщая фишка. И многим она до сих пор нравится.