Одноклассники бывшими не бывают

*****

– О, Ритка-Маргаритка!

Я вздрогнула.

Голос был мне знаком. Как-то не подумала, что он тоже тут будет.

Игорь зашел под лестницу, и свет упал на его лицо. Рыжие странно стареют. Как высыхающие фрукты – выцветают и скукоживаются, блекнут, обращаясь в мумии. От пронзительно-яркой апельсиновой шевелюры остались какие-то неопрятные ошметки пегого цвета, от голубых глаз цвета южного моря – выцветшее северное небо.

Он учился раньше нас на десять лет. Когда я мыкалась со своим букетом по рядам первых классов, он гордо шел с алой лентой «Выпускник». Был тогда по сравнению с нами, семилетками, безумно взрослым. Вообще из другой жизни, как родители. Когда выпускницей стала уже я, пропасть лет превратилась в узкую расщелину, которую было легко перепрыгнуть, если надо.

Зачем-то ему понадобилось.

Я пришла на отбор в школьный театр. Пробовалась, как и все девчонки, на главную роль в «Ромео и Джульетте». И, конечно, не прошла.

Режиссер сказал, что в нашем с Ромео поцелуе не было достаточно любви и страсти. Конечно, ведь мой партнер, который тоже пришел пробоваться на главную роль, постоянно шмыгал носом. По-настоящему мы, конечно, не целовались, но я все время боялась, что сопливый Ромео ткнется в меня своими влажными губами и меня стошнит. Сейчас это был бы прекрасный арт-хаусный фильм: Джульетта испытывает отвращение к Ромео, имитирует свою смерть, чтобы избавиться от него, но даже это не помогает.

Тогда я, конечно, расстроилась. Бежала плакать в туалет, когда по пути меня отловил Игорь, уже выпускник, которого все равно приглашали играть в школьных постановках. В этой должен был быть Эскалом, герцогом Веронским, который в финале и говорит знаменитую фразу: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте».

Он предложил научить меня актерскому мастерству. Вот прямо под этой лестницей.

Что ж, целовался он и вправду отлично. Но для роли этого было маловато, а мое бедное сердечко было слишком плотно занято Ильей. Хотя, конечно, мне льстило внимание такого взрослого мужчины.

Мы еще немного походили на свидания – невинные, с мороженым и дельфинарием! – а потом, когда Игорь стал намекать на большее, я трусливо слилась, отмазавшись подготовкой к экзаменам.

Ну как – слилась… Просто перестала подходить к телефону, когда на определителе высвечивался его номер. Он был упорный, в день бывало по сорок звонков. Родители уже начинали закипать, но постепенно все сошло на нет. Я очень боялась, что он придет на выпускной, но обошлось. Видимо, нашел кого-то посговорчивее.

– Тоже вспоминаешь былые победы? – усмехнулся Игорь. – Я в лучшие времена оставлял тут по сердечку в месяц. А теперь стал старенький, и девушки меня больше не любят.

Видно было, что он кокетничает и ждет, что я скажу, что в сорок с хвостом для мужчины все только начинается. Но я даже не знала, что меня взбесило больше: это самодовольное высказывание про лучшие времена или то, что при этом он меня все же запомнил!

Даже странно при такой-то плотности графика.

– Радуюсь, что некоторые славные традиции канули в Лету, – честно призналась я.

То нацарапанное им сердце жгло мне душу страхом еще долго. Мне казалось, что если Илья узнает об этом, то больше никогда на меня не посмотрит.

Не узнал. Но и не посмотрел.

– Мне кажется, у нас зря ничего тогда не вышло, – вздохнул Игорь. Подошел и устало, как-то грузно, сел на сломанную парту. – Как думаешь? Попробуем еще разок? Кольца у тебя нет, ничего не мешает.

– Ты уже всем из «лучших времен» это предложил? – фыркнула я.

– Колючая. Жестокая, – как-то даже нежно сказал он. – Всегда такой была, поэтому и нравилась.

– Иди нафиг, – честно сказала я и направилась к лестнице.

Реально у них всех бес в ребро, что ли?

– Давай хоть в «Фейсбуке» зафрендимся! – крикнул он мне вслед.

Я только еще раз фыркнула, быстро стуча каблуками по ступеням.

И вспомнила, что вообще-то собиралась домой, когда уже взялась за ручку двери нашего класса.

– На той тусовке даже Ритка была! – услышала я в ту секунду, когда уже была готова отпустить дверь и все-таки сбежать.

Так-так-так… Сплетничают обо мне?

– Это потому что Корниенко ее заставила!

– Да ладно? Это как?

Я натянула улыбку и вошла.

– Это так, что у меня не было выбора. – Я оглядела класс и заметила, что Наташка уже сидит рядом с Ильей. Флаг им в руки и бронепоезд навстречу. Отошла в противоположную сторону и подхватила последний свободный стаканчик. – Я уронила ее плеер, и у него раскололась задняя крышка. Она сказала, что либо я оплачиваю замену, либо прихожу на ту вечеринку.

Забавно, они все считали, что я просто стеснялась тусовок. На самом деле меня никогда не приглашали. Но я настолько выпадала из поля их внимания, что оказывалась в нем только тогда, когда меня хотели как-то поддеть.

– Но это была МЕГА-вечеринка! – зажмурилась Наташка, толкнула Соболева плечом, да так и осталась сидеть, прижавшись к нему. – Ты помнишь? Как Денисов нажрался и блевал из окна на клумбу? Как мы разбили дизайнерский плафон и пытались его склеить из самых мелких осколков? Как Дашка прятала от нас варенье из фейхоа на шкаф, чтобы не сожрали?

– И как мы пытались выговорить название этого варенья – тоже, – подхватил кто-то из наших. – Фейх… фейховайное? Фейховое?

Я из той вечеринки помнила, как мы пробовали по глоточку разноцветные ликеры из родительского бара и как почему-то все решили, что у меня начались месячные, и подходили, чтобы поиздеваться по этому поводу под видом заботы. Не надо ли тебе, Риточка, таблетку? Грелку? Шоколадку? Запасную прокладку? Вроде бы совершенно невинно, даже по-доброму, но не когда это делает двадцать человек подряд с паузой в пару минут.

– Илюш, не нальешь мне еще шампанского? – проворковала Наташка прямо Соболеву на ухо. И прижалась еще теснее. Ничего особенного, но буквально за три минуты она добралась с ним до стадии, до которой мы не дошли и за пару предыдущих часов.

Никогда я такому не научусь, просто никогда!

– Конечно! – легко откликнулся он.

Забрал у Наташки стаканчик, открыл новую бутылку, положил на тарелку несколько ягод клубники и винограда, хотя она не просила.

Поставил перед ней…

И отошел. Ко мне.

Сел рядом на свободное место, чокнулся своим шампанским с моим и спросил:

– Тебе тоже понравилась та тусовка?

– А ты разве на ней был? – изумилась я.

В огромном загородном доме, роскошном даже по нынешним временам, можно было спрятать половину нашей школы, но уж Илью-то я бы заметила!

– Все были. Меня Варька пригласила, чтобы точно не отказался. Хотели огромную вечеринку, как в американских фильмах. Но я быстро ушел.

– Как это ушел?.. – Я растерялась. – Там даже автобусы не ходили, нас в «Газели» привезли-отвезли.

– Ну так… – В серых глазах заискрился смех. – В шестнадцать лет бешеному лосю двадцать пять километров не расстояние.

– Ты псих… – пробормотала я.

– Просто не люблю дешевых манипуляций.

Мне показалось, или при этом он посмотрел на Наташку, через весь класс прожигающую нас взглядом?

– Кстати! – совершенно некстати вылез Денисов. – А помните, мы на выпускной делали такую огромную стенгазету с фотками и там все писали, кем хотят стать, а остальные приписывали, как им кажется, сбудется или нет? Вот бы сейчас это перечитать!

– Я помню, что хотела стать певицей, – рассмеялась Синаева. – Такая глупенькая была.

– А вот Наташка стала, – подколол Першин. – Думаешь, она глупенькая?

– Наташ, а ты кем хотела?

Наташка закинула ногу за ногу. Я ревниво заметила, что у нее это получается куда сексуальнее, чем у меня. На меня только Соболев слюни пускал, а она притянула все взгляды, даже девчонок. Кроме собственно Соболева.

– Не помню… Жаль, мы эту газету не сфоткали тогда хотя бы. Ее, наверное, выкинули.

– Да нет же, – удивилась я. – Она у меня дома лежит на антресолях. Ты же мне и помогала ее тащить, она ж метров пять в длину, я бы не справилась.

– Серьезно?!

– Кондратьева, а ты далеко живешь?

– Тут, в пяти минутах. – Я кивнула на свой дом, который было видно в окно класса. – Принести?

– Конечно!

– Давай помогу? – предложил Илья, вставая вслед за мной.

******

Ну вот и меня наконец мальчик провожает из школы домой.

Пять минут быстрым шагом. Десять – нога за ногу и отвлекаясь на кошек.

Пятнадцать – если вам есть, о чем поговорить.

Я была на каблуках, но Илья легко подстроился под мой шаг.

Да, пять минут – это оптимистичный расчет для тринадцатилетки с избытком энергии. В моем солидном возрасте так не получится.

И не надо.

Этот майский день слишком славный, чтобы куда-то торопиться.

Можно идти рядом, с трудом удерживаясь, чтобы не взять Илью за руку, и представлять, как это могло бы быть тогда. В те времена, когда за такую прогулку я отдала бы половину своей крови и десять лет жизни.

Можно подставлять лицо солнцу и чувствовать, что тебе снова пятнадцать, все впереди – только хорошее! – и мир пахнет клейкими тополиными почками и счастьем.

– Ты так близко живешь? – удивился Илья, когда я кивнула на свой дом. – Повезло…

– Можно было еще ближе. Из той пятиэтажки до школы идти быстрее, я проверяла, – рассмеялась я.

– И всю школу так жила? Пять минут от дверей до дверей?

– Представь себе…

– А мы не высыпались! Тащились по утрам от остановки, проклиная весь мир! – возмутился он. – Я кофе начал пить лет в четырнадцать, чтобы хоть как-то по утрам глаза открывать. Жил на той стороне, у леса, – пешком минут сорок отсюда.

Чуть было не ляпнула: «Я знаю». Вот было бы палево.

Наша школа считалась хорошей. Немного с прибабахом со всеми этими традициями и гимнами, но зато учителям было на нас не пофиг и увидеть ее сгоревшей мы не мечтали. Поэтому в нее с радостью приезжали и с другого конца города, и даже совсем издалека, как та же Дашка, которую личный шофер возил каждое утро из загородного дома.

Таких как я, живущих близко, было меньшинство.

– А сейчас ты как? Родители с тобой живут? – полюбопытствовал Илья.

Все-таки одноклассникам мы позволяем больше. Спроси это кто-нибудь другой, я бы как минимум поморщилась от бесцеремонности.

– Нет, они переехали в деревню, когда я стала самостоятельной. Там огород, речка, лес, собак можно завести хоть стаю, мама всегда мечтала.

– Значит с мужем и детьми? – хмыкнул Илья, но тут же спохватился: – Ах да, ты же не замужем. И детей не любишь.

– Ну что значит – не люблю! – запротестовала я. – То, что я решила их не заводить, вовсе не значит, что прямо не люблю. Я с удовольствием вожусь с детьми подруг.

– Интересный вариант. С удовольствием, но своих не хочешь.

– Думаешь, все должны хотеть детей? – Я помрачнела. – А вдруг не получится их полюбить, например?

Удерживаться на грани между правдой и бравадой становилось все сложнее.

– Дети – это же твое продолжение. Как их можно не полюбить?

– Надо для начала любить себя, чтобы полюбить свое продолжение, – вздохнула я.

– А ты себя не любишь? – Илья остановился.

Нам оставалось только свернуть на тропинку, ведущую через поляну, заросшую радостными желтыми одуванчиками. Ощущение сияющего счастья от того, что вокруг весна, светит солнце, теплый ветер ласкает мои плечи и ворошит пшеничные волосы Ильи, не мог перебить даже этот грустный разговор.

Неопределенно пожала плечами в ответ на его вопрос.

Я вдруг как-то устала от этой придуманной роли записной стервы. Наташка в ней смотрелась органичнее.

А мне хотелось насладиться этим моментом, будучи самой собой.

Сбылась моя самая заветная мечта. С опозданием минимум на пятнадцать лет, но ведь сбылась!

Хорошо, что я все-таки решилась пойти на эту встречу.

– Это философский вопрос, – тихо сказала я и перевела тему: – Идем! Надеюсь, ты простишь меня за бардак. Сейчас я вытащу хлам с антресолей, и станет еще хуже!

Про бардак я, разумеется, кокетничала. Буквально накануне я вылизала всю квартиру, и порядок нарушали только валяющиеся на кухонном столе фото из школьного альбома.

Илья взял нашу общую фотографию одиннадцатого «А» и стал разглядывать так внимательно, словно у него своей такой нет.

Перевернул и хмыкнул:

– Ты тоже не подписала, кто есть кто.

– Вечером подпишу, пока помню. – Я взяла табуретку и утащила ее в прихожую. С этой стороны антресолей торчала только елка и коробка с новогодними игрушками, а вот с другой как раз должны были быть свернутые листы ватмана с нашей выпускной стенгазетой.

Если выжили за столько лет. Моль ведь не ест картон?

– Хочешь, помогу с теми, кого сегодня не было? Я несколько лет назад заморочился и всех нашел.

– Да забей. Зачем? Имеет смысл помнить только тех, кто рядом… – пробормотала я, не задумываясь о своих словах.

А вот у Ильи стал очень задумчивый вид.

Ага, вон вижу пожелтевший уголок ватмана!

Я скинула туфли, запрыгнула на табуретку и потащила его на себя. С антресолей тут же попыталось упасть все остальное, но я была упорнее. Там еще были две картонные фигуры в полный рост – Анжелина Джоли и Брэд Питт, с которыми мы на выпускном по очереди фотографировались в обнимку. Их тоже доставать? Хотя бы для того чтобы выкинуть, например.

– Лови! – крикнула я Илье, сдергивая все сразу. Он подхватил и то, и другое, сложил их в коридоре и остался стоять рядом. Очень удачно, потому что я стала захлопывать дверцы и покачнулась.

Он мгновенно оказался рядом, подхватывая меня за талию.

Я бы удержалась. Точно удержалась бы. Что я, за свои тридцать с лишним пьяная не лазила никуда, что ли? Даже на каблуках.

Но расслабиться было так приятно. Позволить себе упасть в его руки.

Соболев осторожно снял меня с табуретки, но отпускать не стал, наоборот, прижал к себе сильнее.

Он был так близко. Рядом. Здесь, в моем доме. Это казалось нереальным – словно две параллельные прямые из учебника геометрии вдруг наплевали на все законы Евклидова пространства, дернулись друг к другу…

И – пересеклись.

Его губы были близко-близко, так что я чувствовала горячее дыхание.

Это был тот самый головокружительный момент, когда совершенно точно знаешь, что будет дальше.

Обычно его проскакиваешь на всех парах, торопясь туда, где ждет что-то яркое и сладкое. Но сейчас он длился и длился, дрожал на кончиках ресниц, в остановившемся вдохе.

Пока я сама не сделала крошечное движение навстречу, ломая сахарную корочку застывшего мгновения.

*******

Я пропустила весь целовальный период в школе. Те годы, когда еще никто и не мыслит о постели, когда бешено бьется сердце от того, что просто держишься за руки, когда поцелуи – главная часть свидания. Самодостаточная и сладкая.

Когда можно целоваться часами до опухших губ, до головокружения, до растворения друг в друге.

Вот это самое волнующее время с двенадцати до шестнадцати – я была одна. Ни единого свидания, никаких поцелуев, записочек, долгих разговоров по ночам.

Мой первый поцелуй был с Игорем – и он сразу хотел идти дальше. Потом, через пару лет, когда в институте я превратилась из куколки в бабочку и начала кружить головы поклонникам, поцелуи уже были просто частью прелюдии.

Кое-что никогда уже не вернуть.

Или?..

С мужем все поцелуи давно были дежурно-регламентированными: чмок при встрече и прощании, два глубоких перед сексом, один нежный – после.

С двумя мужчинами после него поцелуй был просто уровнем в игре, который необходимо пройти, чтобы добыть главное сокровище. Даже для меня, не говоря уж о них.

Это детская забава – поцелуи.

Мне уже не пятнадцать.

Давно…

Не…

Пятнадцать…

Если…

Только…

Рядом…

Не…

Тот…

Кто…

Мои пальцы запутались в его пшеничных волосах. Я встала на цыпочки, чтобы дотянуться до губ, подняла лицо, как к солнцу, и закрытые глаза почувствовали свет и тепло, исходящие от него.

Я больше не видела этого рослого ловкого мужчину с уверенным взглядом и четкими движениями – я закинула руки на шею нескладному мальчику с тонкими чертами лица.

И сама больше не была усталой и циничной женщиной – мое сердце трепыхалось в груди, как в пятнадцать, я умирала от волнения и счастья, когда этот изломанный, резкий, слишком умный мальчишка касался моих губ с трепетом и нежностью, которых я никогда прежде не знала.

Целовался ли он сам в том возрасте?

Может быть, как и мне, ему было не с кем?

Может быть, как и я, он пропустил эту часть.

И сейчас мы вернулись обратно и повторяли не пройденный материал вместе. Целуясь, как в первый раз в жизни.

Мы отрывались друг от друга совсем ненадолго, просто для того чтобы посмотреть безумными глазами, выдохнуть, попытаться вернуть реальность на место, не справиться – и снова нырнуть в сумасшедшую весну полжизни назад.

********

Но мы были взрослыми людьми, и привычки брали свое. Тела наши – горящая кожа, дрожащие пальцы, свернувшееся внутри звенящее напряжение – требовали свое. Мы держали их под контролем, но каждое касание отдавалось дрожью.

Я вела пальцами по его упрямым губам, тонкому прямому носу, острым скулам, твердой линии челюсти, замечая раздвоившимся сознанием, как поверх тонких черт нездешней красоты кто-то за прошедшие годы нарисовал сильный характер и горькие приметы потерь.

Он изменился, и это было правильно, потому что только нынешний мужчина мог привести упрямого подростка в себе сюда. А я… наоборот. Выпустила из сердца ту нежную девочку, чтобы ее влюбленными глазами смотреть в его глаза. Вспоминать, как когда-то болели от желания прикоснуться кончики пальцев – и касаться сейчас, наполняя водой тот иссохший колодец. Как захватывало дух, когда я только воображала то, что сейчас происходит наяву. Как плакала, сжимаясь от мучительной боли несбыточного.

Восторг от воплощенной в реальность мечты сменялся тягой попробовать ее на вкус по-настоящему.

Его пальцы вели по ключицам, стаскивали платье с груди. Мои губы оставляли огненные следы в тех местах на шее, где бешеный пульс вырывался на поверхность, как родник из-под камней. И продолжали цепочку поцелуев ниже, еще ниже, до напряженных мышц внизу живота, каждое прикосновение к которым заставляло его вздрагивать, а напряженную твердость под тканью джинсов – пульсировать в предвкушении.

Я выпрямилась, но задела пальцами ширинку, и Илья рвано выдохнул мне в шею. Его руки гладили мою грудь, предательски обнаженную упавшим с плеча платьем, и была моя очередь выдыхать.

– Ты такая мягкая… – сказал он, останавливаясь, чтобы сделать передышку. Мне тоже были нужны эти паузы, когда мы просто замирали на половине жеста, чтобы привыкнуть к своей новой реальности. – Такая нежная на ощупь. А казалось – будешь колючей.

Я тихо засмеялась, уткнувшись в его грудь. Рубашка под пальцами распахнулась сама собой.

– Признайся, все, что ты говорила, – это для того, чтобы потроллить народ? Ты вовсе не такая прожженная?

Я судорожно выдохнула, закрывая его губы своими пальцами. Он поцеловал их так нежно, что по коже разбежались мурашки. Не надо слов. Мы просто закрываем гештальты. Просто восстанавливаем справедливость и исправляем ошибки.

Его кожа пахнет, как цветущие яблони в саду за школой. Его губы на вкус как пронзительно-кислый барбарис, который растет у забора. Мы словно потерялись в долгом летнем вечере, в теплых сумерках, когда голоса разносятся далеко-далеко и догорает золотой закат.

Пусть так и останется.

Это не было быстрой яркой страстью, когда не успеваешь даже до конца снять одежду, жадной, голодной, короткой.

Это не было неумелой робостью, когда движешься наугад и дрожишь как безумная только от этой неловкости.

Не было жаркой жаждой, пережигающей нервы, испепеляющей, после которой остаются синяки, засосы и невидимые огненные печати в сердце.

Это не было ничем, что я могла бы вообразить, если бы осмелилась мечтать о таком. Но я никогда не дерзала думать дальше первого поцелуя. Поэтому то, что происходило сейчас, – крепкие поцелуи, нежные объятия – и наоборот, – рождало внутри какой-то запредельно теплый свет. Раскатывало альтернативную реальность, в которой получаешь все, что хотела, и еще сверх того.

Я знала, что он видит меня той, семнадцатилетней и свежей. Как я вижу его тем – прежним. Но лучше. Все происходящее было обычной любовной историей двух одноклассников, которые вдруг поняли, что не везде друг друга потрогали. Но лучше.

Как тот образ, который мне создали в салоне красоты. Вроде бы я.

Но лучше.

Но лучше.

Все было как надо. Без неловкости и неудач, неизбежных в первый раз с новым человеком. Словно мы уже давно вместе, но недостаточно давно, чтобы упустить из ладоней хоть каплю страсти.

Мы едва добрались до постели в комнате, и я, неожиданно для себя самой, оказалась сверху, медленно насаживаясь на него под искрящимся взглядом светлых глаз, темнеющих с каждым сантиметров, входящим в меня.

Илья остановил меня в последнюю секунду, замер так, глядя мне в глаза, словно ища там что-то конкретное и очень особенное. Но я нетерпеливо двинулась, и прозрачную воду затуманила дымка желания. Он поймал губами мой сосок, сжал бедра сильными руками – и я забыла о том, что в этой позе положено чем-то управлять.

Я оказалась еще более подвластной заданному ритму, его управлению, губам, разжигающим пожар в самый нужный момент, пальцам, скользнувшим между нашими телами, чтобы томительными нежными движениями довести меня до исступления. Где-то между сорванными вдохами и влажными касаниями Илья проговорил мне на ухо, словно забывшись:

– Ты настоящая, такая настоящая…

Я не стала ничего спрашивать, снова закрыв ему рот – на этот раз губами.

Как бы мне ни хотелось поскорее добраться до вершины, Соболев не давал. Смеялся над попытками двигаться быстрее, ловил ртом нетерпеливые стоны и перестал мучить только в тот момент, когда сам уже не мог сдерживаться.

Хотя, может быть, это было чуть быстрее, чем хотелось бы. Голова кружилась, физические ощущения перемешивались с пьянящими эмоциями в крепчайший коктейль, и не хотелось оттягивать удовольствие, играть в игры. Хотелось просто быть вместе, касаться горячей кожи, пить поцелуи, чувствовать единый ритм сердец и движений.

После, лежа рядом и восстанавливая дыхание, он целовал меня в плечо и больше не пытался ничего говорить. Все было правильно. Все было как надо.

Но лучше.

Как в том анекдоте про то, что если у вас в детстве не было велосипеда, зато сейчас есть «Порше», у вас все равно в детстве НЕ БЫЛО велосипеда.