- -
- 100%
- +
– Петр Федорович, как дела с вкладышем?
– Нормально.
– Что значит нормально? КИС на носу. Пойдут испытания, вас будут с постели поднимать.
– А не пугайте, – отвечал Невмывако. – Поднимут, а у меня, может бессонница и мне просто приятно сходить в КИС. И не морочьте мне голову. Получите вкладыш вовремя. Работайте.
«Собачья рожа, – ругался про себя Славка, – свалился на нашу голову».
Под кисовскую работу оформляли вкладыш на полгода, хотя она занимала от силы пару месяцев.
По объектам в КБ работали малыми силами. Сроки были дикими. За полгода порой проходился путь от идеи до полёта. Спасала молодость. Людям постарше напряжение напоминало войну, но война была в крови и у славкиного поколения.
«Гибрид» по-прежнему требовал внимания. Объединение «Марсов» и «Венер» влекло за собой множество согласований. А ведь известно – чуть тронь, задень любой вопрос, и всё, как куча песка, приходит в движение. Вот закапризничали «сапоги», и стало невмоготу. Отдел постоянно лихорадило. Начальство считало «Гибрид» теперь требующим дежурного внимания, занимаясь в основном пилотируемыми.
В обычной жизни Славка был отчаянным мотоциклистом и нередко ходил в синяках и царапинах, но в этот раз в воскресенье на водохранилище, на скутере он дал газ вместо тормоза и летел через пирс. Тело его теперь состояло из сочленения болезненных мест, но бинты вызывали смех.
– Чудак, – уверял Вадим, – тебе теперь любой документ ничего не стоит подписать, а выйдет загвоздка, начинай разматывать бинты с головы. А под бинтами, как у человека-невидимки, ничего нет.
Появившись в отделе, Славка спросил:
– Звонили?
– Срочно к Петру Федоровичу.
– Обойдётся. Ещё?
– Женщина домогается, звонила пару раз.
– Кто?
– Просто женщина. С приятным женским голосом.
– Я же просил записывать.
– Я так и спросила их, – обиделась лаборантка, – но оне не соизволили отвечать.
На перекидном календаре Невмывако значилось «с. маш. ост.», что означало «секретарь-машинистка, остеохондроз». Запись касалась очередной кадровой проблемы. Недавняя проверка обнаружила в КБ нарушение финансовой дисциплины. В ряде отделов секретари и машинистки числились техниками. Доводы: кто же возьмется за эту нервотрёпку при таком жаловании? – проверяющих не убеждали, потребовали соответствия. В отделах среагировали по-своему, ответили: у нас ни секретарей, ни машинисток. И на вопрос: кто у телефона? – секретарь теперь отвечала: дежурная. А машинистки и в самом деле были редкостью в КБ. Каждый печатал, как мог.
Когда Невмывако позвонили:
– Где ваша машинистка?
Он ответил:
– В отделе нет машинистки. Может, предложите?
Но ему ответили:
– Давайте не будем. Сотрудница вашего отдела, конструктор третьей категории Парамонова взяла в здравпункте бюллетень. С каким, думаете, диагнозом?
– Что я – доктор?
– А я вам сообщу: остеохондроз. Типичная болезнь машинисток.
– Отвечу, печатаем инструкции, – вздохнул Невмывако, – и не могу я запретить ей подрабатывать в свободное время любым доступным ей способом.
– Наше дело – предупредить.
Позвонили из КИСа.
– Стенд можете забирать.
– Какой стенд?
– УС.
Невмывако многого ещё по делу не знал, но то, что стенд УС-5 в КИСе – этакая трехэтажная громадина, было ему известно.
– Так ставите вопрос, – начал он, чуточку посмеиваясь, – точно я с мешком за ним к вам приду.
Но в КИСе не склонны были шутить, ответили:
– Приезжайте хоть на установщике. Порубим.
Принесли телефонограмму: «В одиннадцать ответственному представителю по изделию ведущего тов. Окуня А. П. явиться на совещание к Главному конструктору». Указаны были и корпус и кабинет. Этого ещё не хватало. Невмывако уже пробовал ходить на неответственные совещания. Перед этим его нашпиговывали сведениями точно фаршированную колбасу. Он вёл себя там по считалочке: «да и нет – не говорите, не смеяться, не улыбаться», а тут «к Главному».
Многое удивляло его в КБ и прежде всего – начальство, дотошное, работавшее больше всех. В Невмывако всё возражало против этого каторжного труда. Зачем? Подобное лишено смысла. Каждому следует решать на своем уровне. Тогда начальство – вроде огибающей и появлялась прелесть венчающего труда.
В отсутствие Викторова (улетел в Москву), Воронихина (убыл туда же из-за диссертации), Иркина (пропадал у смежников, маркируя кронштейны) совещание у Главного вырастало в проблему. По делу следовало бы послать Терехова, но тот почему-то околачивался возле проходной.
Через полчаса Терехов все-таки появился в отделе, но повёл себя вызывающе, заявил: «не пойду». Он мог бы сказать: «не могу» и объяснить почему, но он сказал «не пойду», и это меняло дело.
– Тогда я вас отстраняю от работы, – сказал Невмывако, – пишите объяснительную и можете не работать.
Терехов вышел и Невмывако подумал: «начинается битье посуды», но тут позвонил Иркин.
– Громче, ещё громче, Петр Федорович, – кричал в трубку Иркин, хотя самого его было отлично слышно. – Я тут окончательно застрял. Какие проблемы? На совещание? Сейчас Терехова пошлем.
Славка Терехов был и сам не рад затеянному: раскричался, раскапризничался, как беременная женщина, и перед кем? Звонку Иркина он обрадовался, хотя для видимости буркнул:
– Может, вопрос не по зарплате?
Однако Иркин тотчас перевел Славку в партер.
– Не по зарплате, говоришь? – повторил он с веселостью в голосе. – А мы, может, повысим зарплату тебе.
Ещё пара фраз не по существу, а вокруг да около, и всё разрешилось само собой. Славка записывался в журнал, когда зазвонил телефон.
– Тебя, – позвала лаборантка, – та женщина.
– Скажи, меня нет.
– Я уже сказала, что ты здесь.
– Послушайте, – схватил Славка трубку, – у меня минута, да и та прошла.
– Славочка, – услыхал он непередаваемый голос Инги, – извини меня бессовестную, бросила товарища в беде. А минуты мне мало, мне нужен вечер. Приходи к нам на городскую квартиру, я пораньше Димку уложу.
– Что значит практичный женский ум. Мы с твоим мужем уже два года собираемся…
Но она не дала ему договорить.
– Причем тут муж? Он улетел в Москву. Придёшь?
Славка даже вспотел.
– Ты что заснул, Славочка?
Сердце его заколотилось, и, пытаясь успокоиться, он медленно сказал:
– До вечера нужно ещё дожить.
Всю дорогу к главному корпусу на первой территории Славка бежал. В таком виде нельзя было опаздывать. В большом кабинете Главного Славка удачно устроился: на диване, за спинами впереди сидящих. Народу собралось много, больше нездешние. Открыл совещание Главный.
– Мы собрались, – обвел он всех внимательным взором, – обсудить возможности новой кооперации по межпланетным станциям. Прошу высказываться…
Выступали в основном пришлые. Называли себя, а затем держали пространную речь. И Главный никого не обрывал. Кабэвские просто скрежетали зубами. Славка давно отвык от подобного обилия общих слов. Прослушав пару выступлений, он было поднялся, но наткнулся на жесткий взгляд Главного и плюхнулся на место.
То, что было для Славки мучением, казалось естественным для Главного. Собрались предполагаемые участники предстоящих работ, а о чём можно было говорить, не начиная? В свою очередь выступавшие понимали: это – смотрины, и старались не ударить в грязь лицом.
Попутно Главному хотелось подытожить опыт работы по дальним станциям. Для этого он и пригласил представителей отделов – разработчиков. Он знал, что им, выученным быстроте и чёткости, непереносимы общие слова, но существуют порядок и дисциплина. И он сурово взглянул на поднявшегося забинтованного, отметив: «Это что за чучело?»
«Зачем я припёрся? – мучался Славка. – Что у меня нет иных забот? Вот-вот пойдут кисовские испытания и определяющими станут мелочи. И будешь торчать перед всеми, если не предусмотрел, не подумал, не успел. Тогда вдруг все закричат, уставившись на тебя. А он здесь, как студент на консультации перед экзаменом, когда дело не в знаниях, а чтобы преподаватель отметил тебя».
Между тем представитель вузовской науки Протопопов излагал заслуги кафедры чуть ли не с дореволюционных времен.
«Стрелять таких, – мучался Славка. – От них наша бесхозяйственность, от тех, кому зарплата и так идёт».
Он еле дождался конца выступления, встал и попросил слова, понимая, что вроде и не нужно, так как со стороны он смешон.
– Обсуждение наше напоминает мне письма в редакцию газет: читатель советует, то есть пишет о том, в чём не разбирается. И у нас здесь сплошная болтовня. Не о деле, а по поводу. Не пора ли закругляться, если мы уважаем друг друга хоть чуть?
Стало тихо. Славка не смотрел в сторону Главного, понимая, что скоро всё закончится.
– Только что, – он кивнул на Протопопова, – рассуждали о системах управления «Марсов» -«Венер» так, словно они – нетленные Венеры из раскопок. Я и тех-то, по правде, не очень ценю, а о наших и говорить нечего. Они создавались наскоро и далеки от совершенства, хотя в момент создания, может, и смотрелись неплохо. Затем Главным конструктором было запрещено вносить изменения в изделия. До анекдота доходит. Чтобы делать по-старому, приходится по особому постановлению изготовлять триоды, снятые промышленностью с производства.
«Мальчишка, – подумал Главный, – куда его несёт? Выходит, мы передаём не совершеннейшую станцию, а просто металлолом. А поменять всего-то пару триодов».
– Достаточно, – произнес он вслух, – назовите, что устарело?
Славка назвал.
– И всё?
– Всё, – выдавил Славка.
Действительно, получилось негусто. Все заулыбались.
– Не слышу.
– Всё, – теперь выкрикнул Славка, и это окончательно развеселило всех.
В конце совещания, когда уже поднялись с мест, Славку попросили к Главному.
– Иди, чучело, – сказал ведущий, – тоже мне революционер.
И Славка поплёлся; при всей своей архисмелости не мог же он сказать, что переделал кое—что под свою ответственность, вопреки распоряжениям. Ведущий, может, и догадывается, и было теперь не ясно, как он себя поведёт: ведь дружба дружбой…
Главный взглянул в упор на Славку.
– Возьми бумагу, всё напиши и подпишись.
Что он имел в виду – «всё»?
– И голос тихий у тебя, – добавил Главный, – трудно тебе работать с таким тихим голосом.
В отделе Славку ожидала новость – с обеда кисовские испытания.
– Ступайте за вкладышем, – объявил Невмывако, – и держите меня в курсе дел.
Он позвонил Инге.
– Ин, не судьба. С обеда КИС.
Но она отнеслась к звонку до смешного просто.
– Переживём, Славочка. Засуху пережили и это переживём.
Что-то царапнуло у него в груди, но он по привычке сказал себе: «Такова жизнь или короче: жизнь диктует нам свои суровые законы».
А Инга дурачилась:
– Честно признайся – в КИС или к кисе идёшь?
Глава четвертая
В первое воскресение Мокашов отправился в разведку, в места, заштрихованные красным на пальцевском плане.
Если подойти к фирме со стороны города, обогнуть её, пройти немного лесом, то единственная торная дорожка выведет к поселку, так называемым дачам. Дорога сюда идет через кирпичный завод, огибая полуозеро-полуболото. Южная часть его, заросшая камышом и ряской, могла послужить приютом только лягушкам, зато у пригорка в северной били ключи и открывались чистые оконца.
Утро было отличное, и Мокашов шёл не спеша по тропинке, ведущей к поселку.
Из кустов, трепыхаясь, вылетали птицы. Солнце видимыми столбами пронизывало толщу леса, высвечивая яркими пятнами заросли полян. Пар поднимался от мокрой блестящей травы. Тропинка, укрытая рыжей, потемневшей от влаги хвоей, перегороженная венами корней, настойчиво петляла между деревьев. И посягая на отвоеванное человеком пространство, там и сям выбегал на неё лесной авангард – побеги подорожника. Лес казался глухим, но местами наоборот, был заметно обжит.
Мокашов прошел мимо крохотной речки, когда рядом, за деревьями начали вдруг бить ладно, в две руки. Большой молот тюкал: «Так». «Ли» – добавлял маленький. А затем оба сливались в «Ага».
– Так – ли? Ага. Так – ли? Ага.
Деревья раздвинулись, и он увидел стеклянные плоскости парников, похожие на панели солнечных батарей, кузню и рыжую кобылу. Кобыла взмахивала хвостом, и хвост ее пронзённый солнцем, горел красным сказочным огнем. Тропинка повернула к лесу, и скоро ничего не стало слышно.
Он уже пробовал искать комнату в городе. Ходил по недлинным, нешироким улицам, приглядывался. На столбах красовались плакаты с лозунгами. Лозунги напоминали тосты.
– За мир! – красным по желтому отмечалось на одном.
– Слава труду! – провозглашал другой. Были и индивидуальные призывы: «Будь принципиальным». Он ходил по городу, читал объявления, но ничего подходящего не находил. Кто-то посоветовал поискать в дачном поселке: идите прямо, прямо и обойдите завод с той стороны.
Мокашов часто останавливался, сплёвывал под ноги, слушал разноголосую перекличку птиц. Где-то далеко, постукивая, прошёл поезд. Не торопясь, почмокивал соловей. Какие-то птахи чирикали, как воробьи, а одна из них даже мяукала. Время от времени появлялось дрожащее: Кар-ррр. В стороне глухо и бесполезно тукал топор, и сначала далеко, а затем и близко, раздалось таинственное: Ку-ку.
Поселок начинался сразу за лесом. Лес здесь был слабо прорежен, участки были большими, и со стороны посёлок казался накрытым густой ярко-зеленой защитной шапкой.
Мокашов уже порядочно отошел по шоссе, никого не встречая. Сумрачные ели, светящиеся стволы сосен и причудливые домики в глубине участков. Докричаться хозяев удавалось не везде. Он прошел поселок вдоль до противоположного леса, вернулся и стал ходить поперечными улицами. И чем больше ходил, тем больше ему нравилось и тем меньше оставалось надежд на удачный исход.
Лето началось жарой и дождями, и всё, что могло расти, двинулось в рост. Трава была высока, и только местами в ней проглядывали колонии робкой вероники, блестящие глаза лютиков, да одуванчики. Он вспомнил, что по-немецки и лютики и одуванчики называются одинаково – Butterblume – маcляный цветок. И ему вдруг сделалось хорошо.
Ноги его промокли и стали мокрыми лицо и волосы, а он всё шёл по дорожке, вглядываясь в даль переулков, заполненных туманом. Возле пруда в центре поселка встретилась ему девочка, повязанная по-деревенски. Она расхаживала в мокрых сапожках, хлестала прутом траву и тоненьким голоском пела песенку, смешно и тщательно выговаривая английские слова.
– Видимо, непёр, – решил Мокашов про себя, но еще долго и безрезультатно ходил, стучал в калитки, спрашивал.
– Что вы? Здесь никто не сдаёт, – равнодушно ответил ему мужчина в пижаме. По крайней мере не знаю таких.
Он еще раз прошёл мимо пруда и остановился у перекрёстка. Дорогу в поселок перегораживал металлический черно-белый шлагбаум. Рядом на скамейке сидел старичок в защитного цвета фуражке, кителе и бурках. Лицо его, лицо старого башмачника, было сморщено, как печёное яблоко.
– А что, папаша, проезд закрыт? – спросил он башмачника, опускаясь на скамейку.
– Закрыт, – охотно отозвался башмачник.
– А что так?
– Шоссе бьют. Грузовых не пускаем. Шоссе-то кооперативное.
– Живёте тут или отдыхаете?
– А тут, мил человек, никто не живёт. Зимой ни души. Все дачники. Энти вон там за лесом – живут. А тут нет. Вон гляди: там карьеристы. На карьере работают. А далее с целлюлозного. Трубу видишь?
– Сам-то откуд будешь? – спросил он вдруг, вглядываясь и лукаво улыбаясь.
– С завода.
– Оттеда? Заводской, значить. Есть ваши тут. На Димитрова особняк, да на Долгой улице. Возле леса. А насчет сдачи не знаю. Да, и опять же зимою никто не живет.
Они покурили, и дым не поднялся вверх, а, оставаясь комом, как шаровая молния, двигался над землей. И было тихо, хотя ровно кричали птицы, и ветер доносил высокие детские голоса, звуки горна и лай собак.
Проехала «Волга», башмачник встал и открыл шлагбаум.
Деловито, не оглядываясь мягкими пружинистыми прыжками пробежал по шоссе огромный черный дог, напоминая леопарда или пуму, а может именно так бегает длинноногий и непобедимый гепард.
– Вот ведь что, – сказал возвратясь башмачник, – тут хорошо. Даже в жару прохладно. Да, и, говорят, воздух особый. Сера здесь из земли или от сосен? Не знаю, врать не хочу. В общем, медики были тут, охали. «Позвольте, говорят, санаториев настроим». А им: «Нет». Так, мол, и так, запретная зона. Там завод военного значения, а там аэродром. Хотя, слушай сюда, – мысль его зрела в мозгу, как набухающая почка. – Пол-литру ставишь?
– Обязательно. О чём разговор?
– В прошлом году Клавдия сдавала. Вот иди так и так и забор увидишь некрашеный, вроде ентого. Покричи: «Клавдия Петровна». Покричи. Глуховата она. Муж-то её у вас работал. На ентом заводе. Да, взрыв, был, говорят, у вас года два назад. Теперь-то она одна, да ведь не женское дело – дача. Не знаю, сдала ли нынче? Врать не хочу.
Он поселился тогда у Клавдии Петровны в мансарде с окном во всю торцевую стену. Её муж не погиб, а умер два года назад от белокровия. Он был хорошим специалистом и веселым человеком, и всё вокруг напоминало вдове о нём. Она неслышно ходила по участку то с ножницами, то с граблями, подрезала кусты и рыхлила землю. В городе у них была неплохая квартира, и время от времени оттуда приезжала дочка, высокая и симпатичная, сдававшая экзамены на аттестат. И Клавдия Петровна была полна тревоги сначала за школьные экзамены, затем за экзамены в институт, в филиал столичного Лесотехнического..
– Это теперь так трудно, так трудно, – говорила вдова, встречая Бориса. – Конкурс – одиннадцать человек на место.
– Да, – сочувствовал Борис и регулярно интересовался успехами дочки, хотя её саму видел мельком и издалека.
Он и сам чувствовал себя, как после удачного экзамена. Экзамена с элементами лотереи, в которой тебе всё-таки повезло.
«Я буду учить, впитывать, – уверял он себя, – потому что я нашел свою точку. Многие, даже талантливые разбрасываются, и часто жизнь их проходит впустую. Но найти свою точку – уже половина успеха. Слабый бросается из стороны в сторону. Сильному тоже не легче. Его стратегия – пан или пропал. Вот если бы знать наверняка, как в романе с подсмотренным эпилогом. Тогда можно стать несгибаемо чётким».
Он уставал на работе, но, возвращаясь через лес, смотрел, нюхал и впитывал тишину, и голова его становилась пустой и чистой, как вымытое стекло. У хозяйки в сарае, где было много случайных вещей, нашёлся велосипед чуть ли не довоенного выпуска, но в хорошем состоянии. Он перебрал его, заменил кое-какие детали и теперь, вернувшись с работы, выкатывал из сарая и крутил бешеные пируэты на пустынном шоссе. Это было отчаянная езда. Всё, даже его слабая близорукость доставляли удовольствие. Он нарочно снимал очки: больше неожиданности, и выжимал из себя и машины всё, на что была способна она и чуточку ещё. Выскакивала прямо из-под колёс ошалевшая собачонка, кидались в сторону, пронзительно вереща, обычно гордые и неторопливые гуси. А старуха с чёрным, пергаментным лицом долго грозила ему вслед кривым узловатым пальцем.
Катался он долго, пока не опускался на землю туман, мешающийся с синим, вязнущим в зарослях дымом. Темнело, и его близорукие глаза окружали сиянием зажигающиеся огни. От этого даже обыкновенные лампы на столбах со множеством дрожащих лучей делались сказочно красивы.
По утрам, когда было солнце, он шел по освещенной стороне, жмурясь от его теплых прикосновений, как довольный кот. Ему все доставляло радость: и сохнущее после ночного дождя шоссе, и клубы тумана, качающиеся, как привидения, над поверхностью пруда, и петушиные голоса, похожие на паровозные гудки, и неясный шум дальнего поезда.
Потом он нырял в лес, спотыкался о корни, и в голову приходили необычные и пестрые мысли, какие-то музыкальные, ласкающие слух фразы. Он шёл и чувствовал себя частичкой леса до тех пор, пока дорожка не разбивалась на множество ручейков и сосны допускали уже светящийся просвет. Тогда он начинал думать о работе и с этими мыслями подходил к высокому забору, вдоль которого нужно было идти ещё довольно-таки долго.
Посадили его в комнату к «сапогам». «Сапоги» или «Два сапога – пара», так их называли в отделе, явились жертвами очередной реорганизации, и никто не знал до последнего времени – останутся «сапоги» или уйдут?
– Долго им теперь вину замаливать, – сказал мимоходом Вадим.
– А в чем вина? – поинтересовался Мокашов.
– Да, нет вины. Они – без вины виноватые.
Но Мокашов не привык пока ещё к подобным ответам и снова спросил.
– Да, нe вина, а обычная болезнь роста. Мы все растём, и «сапоги» выросли, а тут и случай подвертывается – в соседнем подразделении наклевывается сходная тематика. Они и подсуетились в пределах дозволенного, согласно приказа Главного и т.д., и т. п. Затем море им сделалось по колено, начали народ сманивать. А наверху разобрались маненечко, и «сапогов» вернули в исходное. Совершили, что называется, круг почёта. Семёнов уже заявление подал.
– Но почему?
– Какое нынче к ним отношение.
Поначалу Мокашов сидел тихо, как мышь, читал по списку отчеты. «Сапоги» что-то считали, то выскакивали к расчётчицам и на модель. Мокашова они не замечали, переговаривались между собой.
– А жениться тебя не заставят? – спрашивал Семёнов.
Теперь он напоминал Мокашову бальзаковского стряпчего. Второй «сапог» – Игунин выглядел простоватым здоровячком.
– Ты что, – округлял брови Игунин, – в своём уме?
– А ты словно с луны свалился. И Леночка была бы пристроена.
– Пристроить, по-твоему, мужа найти?
– Понимай, как знаешь. Только замечу, для старшего инженера ты слишком умён. Быть тебе профессором. Ощущаешь себя профессором? Профессор читает лекцию, профессор пишет. Голова крупным планом, чистый высокий лоб. Ни одного, даже детского вопроса не оставляет он без ответа. «Скажите, папа, кто такой учёный?» А за вопросом доверчивые детские глаза. «Хм, хм, как бы это вам попроще? Ну, словом, дети, это ваш папа».
Заходил Вадим, интересовался: как дела и как жизнь?
– Дела ничего, – отвечали «сапоги», – но только какая это жизнь?
– Работать решили или капризничать?
– Мы что? Это у вас великие проблемы, хотя известно, что все великие проблемы давно уже Зайцев решил. Выходит, вы за решённую взялись?
– Не угадали, – улыбался Вадим, – за нерешенную, за ту, что Сева не решил.
– А это просто. Сева ни одной задачи не решил. Говорят, вы докторскую задумали?
– Не то слово. Скоро всех вас за неё засажу.
– И засадит, как пить дать, засадит, – волновались после ухода Вадима «сапоги». Понимаешь, он – голова, он – Шива, а остальные – руки для него.
– Щупальца.
Они попали во временное подчинение к Вадиму и попросили было себе отдельный кусок работ. «Еще чего?» – посмеялся Вадим и выше головы их мелочами загрузил.
«С Вадимом выпить прекрасно, – делились сапоги, – а работать не дай бог… И знаешь, из кого вырастают лидеры? Из тех, кто в детстве имели какой-нибудь дефект. Ну, скажем, был толстым (увы, дети не прощают полноты) или заикался, и их дразнили. Такие вырастают безжалостными… Как пить дать, за диссертацию засадит. Вот говорят, нет у нас эксплуатации чужого труда. А в науке? И куда смотрит народный контроль?»
Мокашову было любопытно, но при нём они замолкали, закрывая лазейку в свой странный мир.
В обед «сапоги» ходили купаться. Выходили за полчаса до звонка и по пути заглядывали в конструкторский. В конструкторском – тихо, двигались приведения в белых халатах, чертили, считали, оттачивали карандаши. Они направлялись в угол зала, где из-под кульмана виднелись хорошенькие коленки и ровные, стройные ножки Леночки. Она всегда очень рада мальчикам.
– Можно? – спрашивает она, и, получив разрешение, выходит в коридор. Они подходят к окну – месту для курения, потому что просто болтаться в коридоре воспрещалось. Их видели конструкторы, идущие из нормоконтроля и копировки, и улыбались.
Потом они обязательно будут спрашивать её и неловко шутить.
– Ой, мальчики, – говорит Леночка, и они смотрят на неё, на её рубиновые, просвечивающие на солнце уши. У нее тонкие черты лица и глаза зеленоватые, красивые, и вся она подобранная и подкрашенная, хотя могла бы и не мазаться, девчонка ещё.
– Ой, мальчики, – повторяет она, – что было. Маруков сцепился с Некрасовым.
Они уже в курсе, что Маруков, которого она зовет по дурацки Микой, страшно талантлив и уступает этому жмоту Некрасову, который больше технолог, чем конструктор, и которого поминутно вызывают в нормоконтроль и устраивают там ему такую баню, что он оттуда приходит красный, как вымпел, и злой до невероятности.
Она рассказывает, что приходил Лосев от ведущих, собирается экспедиция по «Восходам». «На два года с сохранением содержания, представляете?» И она перечисляет очевидные плюсы поездки, опуская очевидные минусы.