- -
- 100%
- +
– Он мог сам утром застелить постель? – получив отрицательный ответ, продолжил:
– Рисунки сделаны на полях, а этот как будто завершающий, ставящий точку под всей его работой. Вполне возможно, что профессор, работая, вдруг вспомнил что-то или услышал, и решил таким образом высказать свою догадку? Почему не позвонил? Номер свой я ему оставил,– взгляд Калошина непроизвольно упал на телефон, стоящий отдельно на узкой тумбочке, покрытой вышитой салфеткой, он подошел и поднял трубку. Телефон молчал. Майор опять обратился к женщине, стоящей тихо у дверей с каким-то обреченным видом:
– Как давно он не работает? – потряс трубкой Калошин.
– Да как же не работает! – Екатерина Самсоновна всплеснула руками, – Вчера днем хозяин с кем-то разговаривал, я хорошо слышала!
– О чем был разговор, не припомните?
– Да я особо не прислушивалась, говорил вроде бы о том, что должен куда-то пойти, но куда?. Нет, не помощник я вам в этом – не приучена слушать чужие разговоры. А если нечаянно и услышу, то тут же и забуду – ни к чему мне это. – Женщина горестно вздохнула, – Кабы знать, так я, может, и спросила бы его, куда он собрался.
– Да не казнитесь вы, просто постарайтесь припомнить все мелочи прошедшей недели, может быть, раньше было ещё что-то такое, на что вы обратили внимание, но сейчас забыли, – Калошин повернулся к Доронину:
– Сходи, Василий, глянь на провод во дворе, и посмотри, на месте ли машина. – Сам же взял со стола рисунок руки, раздумывая: изъять ли его, как улику, тогда нужны понятые, постановление следователя, или же оставить пока: если профессор удалился из дома по каким-то неведомым всем присутствующим причинам, что было весьма желательно, то изъятие рисунка оказалось бы совершенно не нужным. Если же произошло что-то из ряда вон выходящее, тогда здесь придется еще кое-что изымать, проверять.
Вернулся Доронин:
– Машина стоит в сарае, а вот с проводом непорядок – перерезан у входа в дом, – негромко сказал он, поглядывая на домработницу, как бы, не желая ее тревожить этим сообщением, но она услышала и еще больше разволновалась.
– Екатерина Самсоновна! Скажите еще одну вещь: двери вы на ночь в доме запираете? – та утвердительно закивала. – А утром они не были открыты? – теперь последовал отрицательный ответ. – Ну, что ж, я очень прошу вас, возьмите себя в руки, постарайтесь помочь нам. Выпейте успокоительного, отдохните. Ведь ничего неизвестно. То, что профессор никогда так не поступал, еще не значит, что не может сделать этого. – Калошин старался говорить мягко и убедительно, что, в конце – концов, возымело действие – женщина немного успокоилась и пошла на кухню. Калошин предупредил ее, чтобы она пока ничего не трогала в комнате до выяснения всех обстоятельств.
Оперативники отправились осмотреть двор и территорию возле дома. Ничего примечательного они там не нашли, только примятая трава неровной полосой шла к кустам, где в прошлый раз видела кого-то домработница. За кустами также не нашли ничего, достойного внимания, за забором простирались огороды с еще не выкопанным картофелем. Туда решили пройти попозже и осмотреть тропинки между участками.
– Черт! – в сердцах Калошин сплюнул. – Ну и как этот ученый муж удрал из дому. Улетел, что ли? Изобрел какую-нибудь хреновину и вылетел вон в окно, – едко пошутил он. – Пошли пока к соседу. – И они направились через дорогу.
Глава 8.
Ворота были по-прежнему заперты. Доронин, опершись о край забора, подпрыгнул, желая увидеть что-нибудь во дворе, но за забором не было даже собаки. Калошин досадливо крякнул, зная, что придется разыскивать, в конце – концов, этого неуловимого соседа, а это может занять много времени, его-то как раз у оперативников и не было – действовать надо было быстро, решительно, пока не случилось еще что-нибудь. Но только они повернулись, чтобы уйти, как увидели шагающего вдоль забора по направлению к ним высокого роста мужчину лет пятидесяти пяти, довольно спортивного вида. Приблизившись к оперативникам, он довольно благодушно обратился к ним:
– Позвольте спросить, молодые люди, кто вы и по какому поводу в гости ко мне, да еще через забор? – улыбнулся, но в голосе почувствовалось какое-то напряжение.
Оперативники спокойно достали и предъявили свои удостоверения. Прочитав, мужчина, внутренне подобравшись, что не укрылось от глаз оперативников, представился:
– К вашим услугам Каретников Степан Михайлович – хозяин сего строения! – показав рукой на дом, спросил: – Чем могу быть полезен товарищам из УГРо? У кого-то обнесли яблоньки или бельишко с веревки сняли? – Калошину показался странным нарочито-шутливый тон Каретникова, как будто он хотел прикрыть свои истинные чувства за маской эдакого добрячка. – Поверьте, – он опять, как-то шутовски, хлопнул себя по груди и мотнул седоватой шевелюрой, – не повинен, не брал, не … – Калошин довольно жестко остановил кривляние Каретникова:
– Степан Михайлович, вы человек грамотный, и прекрасно понимаете, что УГРо подобными преступлениями не занимается, и уж если мы пришли к вам, кстати сказать, уже второй раз, то поверьте мне, не из праздного шатания. – И приняв сбивчивые извинения Каретникова, продолжил:
– Нам бы хотелось поговорить о вашем соседе, профессоре Полежаеве, и, как мы понимаем, в недавнем прошлом, «соратнике по цеху», как он сам выразился.
– Вот как? И что же такое произошло у многоуважаемого Льва Игнатьевича, что он направил вас ко мне? – вопрос прозвучал несколько фальшиво, и в слово «многоуважаемый» Каретников вложил изрядную долю сарказма – было заметно, что он либо не интересуется совершенно делами соседа, либо что-то знает и за вопросом прячет свою осведомленность.
– Степан Михайлович, я думаю, что нам удобнее поговорить у вас в доме, если вас это не стеснит, – проговорил Калошин, дружески беря под руку и ненавязчиво подталкивая мужчину к воротам.
Каретников понял, что однозначным ответом на свой вопрос разговор с оперативниками не закончится, и гостеприимным жестом пригласил мужчин в дом.
На веранде, обставленной довольно добротной мебелью, было очень чисто, на тумбочке стояли дорогие статуэтки, а на столе, покрытом скатертью, вышитой огромными маками, красовалась большая фарфоровая ваза с замысловатыми картинками из жизни средневековых бюргеров. Такую вазу и статуэтки Калошин видел лишь в антикварном магазине, куда заходил однажды по делу. Доронин же при виде всего этого вдруг подумал, что у его Галочки тоже все красиво и чисто, но как-то проще, легче в восприятии, уютнее. Каретников предложил стулья, накрытые белыми чехлами, смутив некоторым образом обоих оперативников, но показав легким движением руки, что все в порядке. Когда все сели, придвинул большую хрустальную пепельницу и открыл свой портсигар:
– Курите! Сам люблю затянуться! Успокаивает, – увидев, что оперативники достали свои папиросы, настаивать не стал, вынул одну и убрал портсигар в карман. – Спрашивайте, о чем знаю – расскажу, хотя, как вам известно, последнее время мы мало общались, – закурив, обратился к Калошину, как к старшему по званию.
– Скажите, Степан Михайлович, а почему вы перестали общаться? – начал тот.
– А разве это так важно? – в удивлении приподнял плечи Каретников.
– Поверьте, праздных вопросов мы не задаем – у нас на это просто нет времени, да и любопытством не страдаем, так что постарайтесь, уважаемый Степан Михайлович, отвечать на наши вопросы, как можно четче и полней, – Калошин сделал ударение на слове «уважаемый», как бы подчеркивая значимость их беседы.
– Ну, что ж! – Каретников вздохнул и продолжил:
– Не я был инициатором нашей размолвки, сам Полежаев поставил жирный крест на нашем сотрудничестве. Он попросил меня помочь в одном научном эксперименте, но я отказался. Вам подробности не объясню – работа не моя, огласке на данном этапе не подлежит, просто скажу, что сам эксперимент был каким-то неэтичным, что ли. Кроме того, согласись я на него, может быть у Полежаева что-то бы и получилось, но Лев своих заслуг делить со мной не стал бы – не тот он человек. Денег бы дал, не жадничал никогда. А вот слава для него была главной дамой его сердца. Он ведь даже не женился только потому, что всего себя отдавал науке. И никому не позволял вторгаться в свое личное пространство, ограниченное только самим собой и любимой наукой. Я – что? Так, на задворках физики тружусь, помогаю многим коллегам, никто не обижается. Но помощь эта не столь объемна, чтобы без нее кто-то бы не обошелся. А у Полежаева были какие-то сверхнаучные задумки. Мне они не совсем понятны, а то, во что он меня посвящал, как я уже сказал, было не совсем в рамках дозволенного. – Каретников замолчал, и вдруг, спохватившись, спросил:
– А почему бы вам не спросить об этом его самого? Или он видит причину разлада в другом?
– Да нет, видите ли, Степан Михайлович, дело в том, что мы его дома не застали, – Калошин решил пока не раскрывать всех причин их прихода в этот дом. – А что, слава – то его в конце -концов нашла?
Каретников поморщился:
– Не знаю, продолжил ли он свой эксперимент, но пока ничего об этом не слышно в наших кругах. Все остальное, над чем он работал, известно. Долю своей славы он получал всегда, работая в тандеме с другими физиками. Ну, может быть, еще заработает свою, собственную. – Мужчина опять замолчал, ожидая следующих вопросов.
– Скажите, а в последние несколько вечеров и ночей вы не видели во дворе Полежаева ничего странного? – Калошин докурил и положил окурок в пепельницу.
– Странного? А что же может быть у него во дворе странного? – Каретников пожал плечами.
– Степан Михайлович!.. – майор строго глянул на мужчину.
– Да-да, простите! Нет, ничего, из ряда вон выходящего, я не видел, да и, признаться, не смотрел. Так, краем глаза ухватывал, что, как обычно, занимается делами домработница, а Льва вообще не видел в эти дни. Ночами спал, меня бессонница не мучает. А в пятницу я уехал в Москву, домой. Я живу с женой и двумя ее детьми. У падчерицы был день рождения. Так что, если у Льва что-то и происходило, то, извините, мне неведомо. А что все-таки случилось?
Оперативники проигнорировали его вопрос, а Калошин задал свой очередной:
– Вы не знаете, куда ходил, ездил Полежаев? Были ли у него здесь какие-нибудь знакомые, к кому он мог пойти? Может быть, здесь живут ваши коллеги?
– Он, что, исчез? – Каретников пытливо посмотрел на обоих мужчин.
– Ну, уж, коль вы такой догадливый, то и ответьте на мои вопросы, – Калошин усмехнулся.
– Да нет у него здесь знакомых никого. И по гостям он не мастак ходить. Возможно, в Москву уехал? У него же здесь нет лаборатории, может быть, возникла необходимость в каких-нибудь опытах?
– А на чем он мог уехать, если его машина на месте? Может быть, вы знаете? Вот вы на чем ездите домой? – Калошин злился, хотя не подавал виду – вопросы получались корявые, ни к чему не вели – какое-то топтание на месте.
– Я езжу только на электричке. Водить автомобиль не научился, шофера иметь не могу за отсутствием необходимых средств. Так что, – Каретников шутовски поклонился, разведя руки в стороны, – извините.
– Полежаев мог поехать на электричке? – проигнорировав выпады хозяина дома, спросил Калошин.
– Ну, знаете ли, никогда не задавался таким вопросом, и никогда не видел Льва, идущим ли, едущим ли на станцию. Он, по-моему, не расставался со своей машиной. Даже домработницу сам возил на рынок. Вообще, они никого в свою жизнь не впускали. – Каретников вдруг так сжал зубы, что у него на чисто выбритых щеках заиграли желваки. «О, да ты ненавидел своего коллегу» – удовлетворенно подумал Калошин и незаметно глянул на Доронина, тот увидев взгляд майора, прикрыл глаза, давая понять, что и он обратил на это внимание.
В этот момент кто-то громко постучал в ворота. Каретников испуганно соскочил со стула и выбежал во двор. Оперативники, перекинувшись несколькими словами между собой, тоже пошли вслед за хозяином. Тот разговаривал с каким-то мужчиной невзрачного вида. Увидев приближающихся к ним Калошина и Доронина, стал суетливо выталкивать гостя за ворота, говоря:
– Нет сегодня для тебя никакой работы, приходи завтра. – Повернувшись к оперативникам, как-то виновато сказал: – Приходит тут один, по хозяйству помогает – траву сухую скашивает, латает дырки в заборе, да мало ли что еще. Сам я молоток в руках не держу. Вот и приходится просить местных мужиков, – при его словах о молотке Калошин невольно редставил, как мог бы Каретников махать этим инструментом – против истины он не погрешил – руки его были холеные, ухоженные с коротко подстриженными ногтями красивой овальной формы. Подумал вдруг о собаке Полежаева – эта работа была не для обладателя таких рук. Да и сам Каретников был какой-то выхоленный, крахмально-чистый, как его носовой платок, который он неоднократно во время беседы вытаскивал и протирал им кончики пальцев, будто боялся заразы, хотя чистота была в его доме близка к идеальной, даже занавески на окнах веранды, казалось, хрустели от снежной белизны. Все это где-то глубоко в мозгах Калошина роилось смутными воспоминаниями, но нить этих мыслей ускользала. Да и не было причины задумываться над этим.
– Ну, что ж, Степан Михайлович, спасибо за беседу, нам пора, а вы, если вдруг соберетесь опять в Москву, поставьте нас в известность, и попробуйте вспомнить что-нибудь еще о Льве Игнатьевиче, думаю, что в одиночестве мысли придут быстрее. Мы очень на вас надеемся. Кстати, у вас есть телефон? – Каретников кивнул. – Продиктуйте. Василий, запиши, и наш на всякий случай тоже. – Дождавшись, когда Доронин уберет карандаш и записную книжку в карман, протянул руку хозяину дома и попрощался. Доронин поспешил сделать то же.
Глава 9.
Выйдя от Каретникова, не сговариваясь, направились в сторону дома Полежаева.
– Ты вот, Василий, невнимательный, – попенял Калошин подчиненному, – я раскис, забыл кое-что спросить у Екатерины Самсоновны, а ты даже не обратил внимания. Ну, что мы забыли? Сейчас вспомнил? – майор хитровато посмотрел на Доронина. Тот кивнул:
– Я, товарищ начальник, еще у Каретникова про это подумал, когда вы спросили его, мог ли Полежаев уехать на электричке. Согласен, что упустил этот вопрос. Мы не спросили, во что был одет профессор, – и с гордостью поглядел на Калошина, ожидая похвалы. Майор похлопал подчиненного по плечу:
– Молодца, Василий! Конечно, следовало бы сразу об этом подумать, но что-то я и в самом деле «выпал из обоймы», нехорошо как-то мне, предчувствие какое-то давит. Куда его черти унесли, этого профессора? – увидев, что Доронин вдруг резко остановился, беспокойно спросил:
– Что такое?
– Товарищ майор, вы что сказали? Унесли? Вот именно, унесли! Его просто у н е с л и. – видя, что Калошин смотрит на него в полном недоумении, продолжил: Ведь если дверь была заперта изнутри, значит от мог выйти только через окно. – Калошин согласно закивал:
– Продолжай, Василий, развивай мысль, – остановился, вынул портсигар и закурил, предложил Доронину, но тот так разволновался от своих мыслей, что только отрицательно затряс головой.
– А зачем, скажите ему лезть в окно, ведь он не вор, таиться ему нечего – вышел в двери и иди, куда надо. Остается предположить, что через окно он исчез насильственным путем. И если вдруг окажется, что был он в домашней одежде, значит, наша мысль верна, – дипломатично закончил свою речь Доронин и удовлетворенно потер руки.
Калошин улыбнулся:
– Ишь, ты – «наша»! Льстишь, лейтенант, начальству?
– Да ну вас, Геннадий Евсеевич! Можно подумать, что у вас такой мысли не возникло? – улыбнулся в ответ Доронин.
– Ладно, идем дальше разгадывать наши шарады. – С этими словами зашли опять во двор Полежаева.
Навстречу им уже спешила Екатерина Самсоновна. Волнуясь, она зачастила:
– Как же хорошо, что вы вернулись! Телефон не работает, думаю, погляжу – не уехали ли? А тут и вы сами идете. Я хотела сказать: одежда вся на месте. Получается, что профессор в домашнем ушел? – при этих словах оперативники посмотрели друг на друга: «Вот так совпадение!», а Калошин спросил:
– Что именно было на нем вечером? Вы хорошо помните?
– Да зачем мне помнить, если я каждую вещь наизусть знаю – что он утром одевает, в течении дня если переоденется вдруг, тоже вижу. Одного взгляда достаточно, чтобы знать, во что оделся. Все моими руками стирано, выглажено, – немного обиженно сказала Екатерина Самсоновна.
Калошин поспешил ее успокоить:
– Ну, к вам-то у нас претензий никаких нет, просто поподробнее опишите те вещи, в которых он был вчера вечером.
Домработница взялась перечислять:
– Значит так: куртка домашняя из атласной ткани, с воротником и манжетами с прострочкой, знаете, такой – кубиками, светло-коричневого цвета, с пояском, под ней тенниска голубенькая, старенькая. Но профессор любил ее – матушкин подарок, брюки из светлой парусины, домашние, и туфли легкие, тоже из парусины, светлые. Вот и все, – видно было, что женщина и в самом деле очень гордится тем, что так хорошо выполняет свои домашние обязанности.
Калошин удовлетворительно закивал и задал следующий вопрос:
– К вам последнее время кто-нибудь приходил? – видя, что женщина задумалась, продолжил – В дом кто-нибудь заходил, или хотя бы на крыльцо? – Доронину же показал глазами на обрезанный над самой дверью телефонный провод. – Может быть, соседи были? Каретников, например?
– Ну, этот-то был как-то еще в начале лета – заносил хозяину документы, из Москвы, что ли, привез, не скажу точно.
– А раньше он часто бывал у вас? – видно было, что Калошина эта информация очень заинтересовала.
– Бывал, как же. И обедал не раз, и в кабинете частенько допоздна засиживался, и в московскую квартиру приходил постоянно, не знаю, что меж ними произошло, только вот уже все это лето не заходит сам, да и хозяин перестал ходить к нему, а сосед как принес тогда пакет, так больше и не появлялся.
– Ну, а еще кто-нибудь поднимался на крыльцо? Вы ведь понимаете, Екатерина Самсоновна, что тот, кто перерезал провод, знал хорошо, в каком месте он проведен в дом. Низко только на крыльце, дальше он идет по столбам, поэтому здесь и резанули.
– Ой, уж не думаете ли вы, что это Каретников мог сделать? Зачем же ему? Ну, даже если и повздорили двое мужчин, так не повод же так мстить? Да они уж, как я вам сказала, месяца четыре не разговаривали, зачем бы сейчас-то это делать? И не такой он, этот Каретников, уважительный, воспитанный, всегда с гостинцем приходил, меня величал, как равную, не то, что некоторые – даже и поздороваться с домработницей ниже своего достоинства считают. Да что ж, злодей он, что ли, какой? – сказав это, женщина даже тихонько засмеялась, видимо, сама мысль о том, что сосед может вот так вдруг прийти и перерезать провод, показалась ей и в самом деле абсурдной, и смешно, что милиционеры могли даже просто предположить это.
Калошин был снисходителен к женщине, у них такая работа, что предполагать они могут все, что угодно, а уж дело опрашиваемых отвечать или промолчать. Решил, что на этом вопросе больше останавливаться не стоит, сказал:
– Мы еще раз пройдемся по вашим владениям. Вы не против? – на что женщина утвердительно закивала. А когда Василий сказал ей, что они соединят провода, чтобы она не оставалась без связи и не искала телефониста, обрадовалась предложила чаю с бутербродами, посетовав, что из-за всех этих событий они совершенно забыли про завтрак, а обед она не готовила – исчезновение хозяина выбило из колеи повседневных забот. На чай мужчины согласились, не раздумывая – маковой росинки не было во рту с утра, но сидеть долго не стали и, быстро управившись с бутербродами, пошли во двор.
Пока Доронин соединял провода, взяв у домработницы нож, Калошин стал разглядывать траву и дорожку возле крыльца, потом пошел вокруг дома, все приглядываясь к участкам земли, свободным от травы. С одной стороны дома были разбиты небольшие клумбы, на которых еще цвели разноцветные астры и хризантемы – и тут чувствовалась заботливая рука Екатерины Самсоновны. Вокруг них на земле отчетливо виднелись следы женских туфель без каблуков – в такой обуви ходила домработница, это Калошин заметил сразу. Под окном профессорского кабинета Калошин еще раз попытался отыскать хоть какие-то следы, прошел опять до кустарника, обратил внимание на то, что некоторые веточки были обломаны, и сломы эти, похоже, были свежими. Внимательно просмотрев доски забора за кустами, Калошин разочарованно вернулся к крыльцу. Уже вдвоем с Дорониным они пошли по направлению к огородам, расположенным за домом профессора. Двигаясь вдоль забора, Калошин достал свой портсигар, и тут на металлической поверхности коробки блеснул солнечный зайчик – Калошин резко обернулся и успел увидеть, что в круглом окне чердака Каретникова бликовали линзы бинокля.
– О-о, да за нами следят! Ой, не зря, лейтенант, мы тянем эту ниточку с тобой! – Доронин хотел обернуться, но Калошин его предупредил:
– Не смотри, пусть думает, что мы не придали этому факту значения.
Пройдя по всей длине тропинки, проходящей между размежеванными огородными участками, они поняли, что определить наличие нужных им следов, невозможно – не один человек пользовался этой тропинкой – сразу за огородами и небольшим лугом раскинулся лесной массив, в глубине которого плескалось озеро, откуда еще несколько часов назад уехали Калошин и Доронин. Мужчины дошли до кромки леса. Тропинка здесь раздваивалась, и судя по направлениям, одна из них вела именно к озеру. Решили пройти по ней. Путь до озера занял почти двадцать минут. Вышли они неподалеку от того места, где было совершенно страшное преступление. На берегу уже никого не было, исчезла и палатка. Только следы крови между камышами напоминали о случившейся трагедии. На всем пути от дома профессора до самого озера никаких видимых следов они не обнаружили, кроме сломанных в некоторых местах веток – дождя давно не было, поэтому земля на тропинке напоминала больше асфальт, растрескавшийся от отсутствия влаги. Пока преступник не оставил для них никаких следов, заставляя ломать головы над решением, казалось, неразрешимой загадки.
Калошин присел на бревно возле потухшего костра, который еще вчера весело обогревал компанию молодых людей, задумался. Доронин устроился рядом.
– Ну, что, лейтенант, возвращаться пора. А у нас с тобой и соображений-то, практически, никаких. Но если возьмем за искомое, что профессора все-таки похитили и принесли на озеро, если, конечно, не увезли от дома на машине, то это было, скорее всего, здесь. А ребята стали просто свидетелями преступления, за то и поплатились. Но зачем и почему это было сделано? Убить можно было и дома. Или скрыть следы убийства, как такового? Ведь мы до сей поры не нашли ни одного маломальского следа. И, знаешь, что еще я подумал, Василий? – не дожидаясь ответа, сказал – Собаку убрали не для того, чтобы предупредить или напугать, а чтобы она не мешала совершению более серьезного преступления.
– А профессора могли и усыпить, ведь с собакой было так же, – предположил Доронин.
– Я, признаться, подумал об этом, но тогда пришлось бы применять силу – ведь не баран же профессор, чтобы молча идти на заклание, если бы его стали усыплять, он должен был сопротивляться, а в комнате, как ты сам видел, порядок. Бумаги могли просто от ветра упасть со стола, а там только стул отодвинут, как если бы профессор сам встал и пошел к окну. – рассуждал Калошин.
– Помните, товарищ майор, Полежаев жаловался на сердце? Что, если ему просто стало плохо, огда он понял, в чем дело? Злодей этим мог воспользоваться и спокойно усыпить его.
Калошин повернулся к Доронину:
– Молодецвсе-таки ты, лейтенант! Не ошибся я в тебе. Варит, варит твоя головушка, – по-отечески потрепал его по выбритому по-военному затылку. – Пошли. Начальство, поди, заждалось нас. Может быть, и Воронцов уже вернулся.
– Меня, товарищ майор, еще одно обстоятельство насторожило, – идя по тропинке вслед за Калошиным, прервал тяжелые размышления начальника Доронин.
– Ну, давай, делись своими мыслями, – Калошин немного замедлил шаг и полуобернулся к Василию, чтобы лучше слышать собеседника – под ногами шуршала трава.
– Полежаев нам не сказал о причине разрыва отношений с Каретниковым. Не хотел раскрывать перед нами секреты своей работы? Но он мог не говорить о ней подробно, просто объяснить, что Каретников отказался ему помогать в работе. Каретников, наоборот, должен был переадресовать ответ на этот вопрос своему коллеге, а он спокойно раскрывает причину их разрыва так, как если бы он знал, что его слова никем не будут опровергнуты. Ведь причина могла быть и в другом. А если учесть, что в тот момент, когда мы спрашивали Полежаева об этом, он, наверняка уже знал, по крайней мере, должен был подозревать, что ему что-то грозит, логично было бы ему первому нам рассказать о том, о чем поведал Каретников. Но он промолчал, как будто это была не его тайна. – Калошин внимательно слушал помощника и чувствовал, что есть в этих немного сумбурных объяснениях Доронина зерно истины. Все это следовало проанализировать, подвести под определенную схему, и же потом расставлять точки над i. б этом он и сказал Доронину. Тот согласился. И они поспешили к своей машине.