Клюква со вкусом смерти

Глава 2.

За окнами было ещё темно, когда Варя проснулась. Подушка рядом была пустой, а за тонкими дверями слышались негромкие голоса и стук посуды. Запах свежеиспеченных блинов щекотал ноздри.

Варя потянулась, сладко зевнув, и бодро соскочила с кровати.

На большой кухне за столом, прикрытым цветистой клеёнкой, сидел сам хозяин дома, сухощавый жилистый мужчина в годах, и Андрей. Лидия Семеновна, полная симпатичная женщина, стояла у огромной печи, и наливала тесто в большую чугунную сковороду, ловко поворачивая её, а готовые блины подкладывая на блюдо, стоящее перед мужчинами, которые с удовольствием поедали творения хозяйки, макая их в густую деревенскую сметану.

– А вот и Варечка! Выспалась, милая? – голос женщины звучал мягко, по-матерински, глаза лучились теплотой, и вообще, вся она была очень домашней, ласковой. Варя улыбнулась ей в ответ.

Андрей тоже поприветствовал жену ласковыми словами, подшучивая над своей «соней».

Вчера вечером, едва познакомившись с хозяевами пасеки, поспешили лечь спать – Андрею не терпелось заняться делом с утра пораньше.

Закончив завтрак, он уехал в деревню, оставив Варю помогать Лидии Семеновне по хозяйству. С ним по своим делам поехал и Яков Харитонович. Отчитаться за продажу мёда, как он сам сказал.

Женщины, проводив мужчин, сели спокойно позавтракать и ближе познакомиться.

В отличие от них, Костя Воронцов до полуночи слушал свою хозяйку, бабу Дусю. Спать ему не хотелось, и после немудрящего, но сытного деревенского ужина, он стал расспрашивать старушку о делах деревенских.

Та с удовольствием поддержала разговор.

Выключив свет, старушка зажгла, по своему обычаю, керосиновую лампу.

В доме было тепло, за печкой «пел» сверчок, которого баба Дуся ласково называла Свирькой. На скамье у печки мурлыкал большой черно-белый кот, а у порога лежала беспородная собачонка, со сломанной лапкой, которую баба Дуся подобрала, по доброте душевной, на дороге и теперь лечила. Собачонка благодарными глазами смотрела на свою спасительницу и, позевывая, слушала разговор. На столе пыхтел пузатый самовар; колотый сахар и маковые булочки с вареньем казались Косте верхом сладкой радости, всё напоминало ему о его собственной бабушке, которой уже давно не было на этом свете, о её маленькой избушке в далёкой сибирской деревеньке, куда Костя с матерью уехали во время войны.

– Вы, милок, сюда, говорят, приехали найти настоящего убивца Анфиски Гребковой? – Костя замялся, не зная, как ответить: Андрей Ефимович сказал, что цель визита – проверка по убийству Гребковой. Это скрывать у них нет причин, да и в деревне, практически, нереально, лишь можно вызвать ненужные затруднения в расследовании. Предупредил так же, чтобы Воронцов слушал и фиксировал каждое слово, сказанное любым жителем деревни, будь то ребенок или седовласый старик. Но лишнего говорить не следовало.

– Ладно, можешь не отвечать, понимаю… Но если хочешь, я тебе кое-что расскажу, – баба Дуся налила Косте чай в большую кружку, – а ты пей, милок, пей, чай с травками, полезный, и слушай. Значит так, скажу тебе сразу, про это тебе поведают и другие: живет в нашем лесу лешак, и все думают, что он-то и убил Анфиску.

– Кто-кто? – Костя округлил глаза.

– Не перебивай, слушай! Потом спрашивать будешь, а то собьёшь меня с мысли. Началось это в далёкие-далёкие годы, в самом начале века. Было мне в то время шестнадцать лет, как и моим подружкам. Среди нас была Парашка, девка не красавица, но уж больно боевая, задорная. Леса наши знала, как свою улицу. По грибы ли, по ягоды мы только с ней ходили. Уведёт, бывало, нас за много вёрст от деревни, мы уж и трясёмся, и оглядываемся, а ей всё нипочем. Приведет в такое место, где и грибов наберем – не донести, и ягод полны лукошки, и спокойно идёт назад. Вроде место незнакомое, а глядь – среди деревьев наша деревенька вдруг покажется. – Баба Дуся шумно отхлебнула чай: – Простыл уже, подогреть надо бы… Так подробно рассказываю почему? Поймёшь, если дальше будешь слушать.

Старушка встала, нащипала лучины и разожгла заново самовар. Костя зевнул.

– В сон, никак, потянуло? Погоди, сейчас свеженького попьем – отпустит. Без чая в деревне вечер не вечер. Деды наши по нескольку самоваров выпивали. Мой чай и сон принесет чистый, и пробуждение будет лёгким. – Она села напротив Кости и, сложив руки на столе, продолжила: – Вот, значит, одним днём отправились мы с подружками по грибы, в то лето их было видимо-невидимо, и идти-то за ними далёко было без надобности, потому и бродили в ближнем лесу. А как домой засобирались, глядь, а Парашки-то нигде не видать! Аукались мы, аукались, да всё без ответа. Решили, что оставила она нас и домой ушла. Ну, повертелись мы, и тоже отправились по домам. А ввечеру прибегает мать Парашкина: где, дескать, девка моя? Тут уж перепугались мы не на шутку, ревём все, а дед Парашкин уже всех мужиков деревенских поднял. Взяли, значит, факелы – и в лес! Только ночь уж на дворе, оставили до утра. День искали, второй! Лес-то Парашка знала, как могла заплутать? А надо сказать, что в те времена на болоте, что к северу, проживал старик-отшельник. Безобидный был, никого не трогал, ни к кому не лез, один раз даже корову деревенскую спас, из болота вытащил и сам привел. Только не разговаривал ни с кем, и дорогу к себе в скит не открывал. Ходил по старинной гати, ещё нашими дедами проложенной. Только сгнила она уж к тому времени. А по сгнившей ходить опасно – чуть в сторону и – всё! А он проходил свободно. Чем жил, чем питался – одному Богу ведомо, но обиды от него не было. Вот он-то Парашку нашу и привел в деревню, не в себе она была. Старик только и вымолвил, что на болоте её нашел. Ну, ладно, в чувство мало-мальски привели, бабка моя, тоже знахарка была, осмотрела её, вроде не поврежденная нигде, только умишком-то ослабла девка. В лес уж больше с той поры не ходила, а только толстеть передом начала. И уж через время стало понятно, что ребёночка носит наша Парашка. Надо сказать, что бабы её не осуждали, поняли, что в лесу-то с ней несчастье приключилось. Видно, беглого какого-то встретила, или ещё кого, леса-то дремучие, нехоженые. Немало разбойников встречалось в те лета. Может и не один он был. Даже самому лешему бабки древние это приписывали – вольно всегда вела себя Парашка в лесу.

Баба Дуся подкрутила фитиль в лампе, налила бурлящего кипятка себе и гостю, сыпанула какой-то душистой травки и продолжила свой рассказ, который захватил Костю полностью, и он уже совсем забыл про сон.

– Ну, пришло время Парашке освободиться от бремени. А повитуха у нас в деревне в то время была уже стара и глуха, как тетерев. Да бабы и сами справлялись, у всех детей не по одному, научились принимать младенцев. А та всё одно – тащится, чтоб какой кусок заработать. Ну, сунулась она к Парашке, как у той схватки-то начались, только мать её, Марфа, повитуху-то с порога выгнала. А утром бабку нашли под их окном без языка.

– Как это? – Костя вытаращил глаза.

– Паралич её разбил, видать, с любопытства на завалинку залезла, оттуда и сверзнулась, головой ударилась и повредилась. Ну, грешная, месяц промаялась, да и отошла к Богу. А Парашка, то ли от родов, то ли ещё от чего, только совсем умом тронулась. Мать кричала, что ушла девка её в лес вместе с младенцем. Больше уж мы Парашки не видели никогда. Правда, потом мужики сказывали, будто на болотах мелькала какая-то баба, а она ли была, неизвестно.

– Так и что? А лешак-то где? – заерзал Костя, не понимая, к чему вела разговор хозяйка.

– Что вы, молодые, такие скорые! Ты слушай-слушай, я же теперь перехожу к самому главному. Ну, прошло, значит, время. Уж и царский режим закончился, революция прокатилась, война гражданская заканчивалась. Ну, время было голодное, в лесах кто только не бродил, всё подчистую подбирали, вот и наладились как-то ребятишки наши за клюквой на болота. Ушли, значит; среди них и мой сынок был. Только чувствую я неладное, душа болит, ноет, и соседка прибежала, говорит, дескать, как бы с ребятишками чего худого не случилось. А тут они бегут из лесу, орут не своими голосами: «Лешак! Лешак!» Пока в чувство их привели, рассказали они, что подошли к болоту, а там, как из-под земли появился страшный человек. Все твердили одно: зубы наружу, глаз навыкате, второго вовсе нет, такое чудище описывали, куда тебе! Поверили мы! Если б один говорил, а то вся ватага твердила. Мужики взяли колья и – в лес! Только никого тогда не нашли. Потом, уже году в тридцатом, приехали охотники сюда. При чинах – сразу видно, важные. Ну, наше начальство их пытались отговорить, да куда тебе, и слушать не стали, посмеялись только, а председателя за такие разговоры обещали наказать. Ну, вот значит… Впятером они и отправились в лес, а вернулись втроем через день, все в тине, грязные, один так и плакал даже, видно, со страху. Ничего не говоря, уехали тут же, а потом милиция приезжала, ходили в лес, искали тех, двоих, да только как найдёшь, если в болоте утопли? Да и не особо лезли милицейские в болота. Им и самим, видать, страшно было. А тем, видно, лешак встретился, а иначе, отчего бы убегать? Ну, прошло ещё сколько-то годов, отшельника тогда уж давно не было видно. Может, и помер к тому времени, только мужики сказывали, что следы чужие всё ещё встречались. Ну, и к болотам уж никто не приближался больше. А через некоторое время приехал к нам этот… вот скажи-ка, как назвать того, кто травками да букашками-то занимается?

– Биолог? Зоолог? – подсказал Костя.

– Вот-вот! Этот… генбарий собирал! – кивнула баба Дуся.

– Гербарий, – осторожно поправил её Воронцов.

– Ну, да! Листочки да цветочки наклеивал на бумагу, да мушек всяких пришпиливал. Собрался он, значит, в лес, а мужики ему говорят, дескать, лешак там ходит! Он тоже только посмеялся и айда в лес, на самые болота. Нашли его через несколько дней, у края трясины. Весь целёхонький, только мёртвый! Лицо перекошено! Видать, сердце-то от страха лопнуло! Вот так! Думаешь, на этом всё закончилось? Если не спишь, продолжу!

– Нет-нет, что вы! Какой тут сон! Это так интересно! – Костя подпер кулаком щёку и стал слушать дальше.

– А-а, я тебе что и говорю! Вот я сама травки-то собираю, везде приходится ходить, да только врать не стану, лешака своими глазами не видела. Да и к болоту, надо сказать, не приближаюсь. Ну, так вот! Незадолго до войны мужики наши отправились проверить покосы, это у дальнего озера. А болота – это на пути, обходить приходилось. Ну, пошли, значит… Это я тебе буду рассказывать, как они говорили. Пока шли, а дорога-то всё по лесу, вдоль болота, далёкая, притомились. Ну, и решили, понятное дело, отдохнуть. Перекусили и задремали под кустиком. Двое их было: Иван и Павел, братья. Вдруг сквозь дрёму один из них, Иван, услыхал, будто ветка треснула. Слушает – брат похрапывает. Снова задремал. Опять будто кто идет, тихо так ступает, осторожно. Иван-то брата толкает, а тот отмахнулся и снова – в храп. Ну, этот присел, и оглядываться стал, а как голову-то повернул к кустам, батюшки светы! – баба Дуся всплеснула руками, – стоит за кустами кто-то в балахоне с капюшоном, надвинутом на глаза, лицо, что твоя стенка: белая-белая, а на нем вместо глаз одни черные щёлки, вместо носа – две дыры, а рот – щель широкая. Руку, значит, этот леший поднял, а пальцы скрюченные черные и когти, как у ворона, и так пальцем погрозил! Заорал Иван-то не своим голосом, а тот только хрипло так зарычал и – шасть в чащу, как его и не бывало! Иван побелел, а Павел-то, надо сказать, к тому времени уж очнулся и видел, как лешак этот убегал. Подхватились и мужики! Как домой добрались, едва помнят, и Иван-то с тех пор так и заикается. Пока слово скажет!.. Поверили тогда все, что есть кто-то, до сей поры, на болотах. Даже огоньки видели, мелькали там! И звуки стра-ашные такие доносились! Совсем бы в лес не ходили, да как жить без него-то?

– Больше никто не видел его, лешего этого? – с интересом спросил Костя.

– В лицо-то так близко – нет, а издалека видели и до войны, и после. И глуховчане видели – на болота-то за клюквой все ходили. Так тоже страху на них нагонял!.. Только описывали по-разному. Раньше, значит, как одноглазого, с зубами наружу! Это мой сын с ребятишками так говорили. А потом уже вроде: лицо белое, с черными дырами, это, как братья Черемисины увидели. Трудно решить, кто правду говорил! Да и то сказать: от страха-то, что только не покажется! – баба Дуся коротко перекрестилась. – А вот теперь расскажу тебе про убийство Анфиски. Или спать будешь? Пора, наверное, уже – глаза-то вон у тебя как прикрываются.

– Да, лучше лягу. Завтра много работы, надо выспаться! – Костя широко зевнул.

– Ну, хорошо! Завтра и договорим! Отдыхай, милок! – баба Дуся подтолкнула его к кровати за занавеской. – Утром разбужу! Спи спокойно! – и перекрестила.

– Кто первым обнаружил труп Гребковой? – Дубовик расположился за столом участкового в его небольшом кабинете в Правлении колхоза.

– Если не считать покойного Ботыжникова, то Надежда Терентьевна, – Кобяков открыл форточку, впуская свежий воздух в прокуренное помещение.

– А-а, это та, что… парторг?

– Она самая, они с Анфисой дружили последнее время, – кивнул участковый, – будете допрашивать её?

– Да, Степан Спиридонович, в первую очередь.

Ситникова держалась очень просто, о том, что произошло, рассказывала подробно, без нервозности, объяснив, что она уже успокоилась после смерти подруги, ведь прошло больше пяти месяцев с того памятного дня, хотя картина прошлого иногда будоражила мысли женщины.

Гриша болел уже целую неделю: простудился прошлой осенью на охоте, с той поры его всё чаще мучил кашель, и поднималась температура. Районный врач признал хронический бронхит и посоветовал беречься, но стоило Григорию почувствовать себя лучше, как он тут же забывал обо всех предписаниях врача, пока организм снова не давал сбой.

Анфиса, прибежав вечером домой из пекарни, где работала, и едва сбросив пальто, принялась топить печь. Дом хоть и не успел за день выстыть, но Гриша из-за болезни сильно мёрз. Приготовив ужин и согрев молоко, она накормила мужа и присела рядом с ним.

– Завтра пойду к Поленниковым за прополисом. Баба Дуся сделает тебе лекарство.

– Всё-таки ты обратилась к этой знахарке! – вскипел Григорий, заходясь в кашле. – Ты забыла, что она угробила моего брата?

– Я всё помню, только не она его угробила, а он сам себя обрек на смерть водкой. Ты лучше вспомни, скольких она спасла! И не отказывайся от её помощи, мёд – это всегда лекарство! Ну, добавит травок каких-то, я сама попробую, чтобы ты не сомневался. Лекарства тебе всё равно не помогают. – Женщина поправила мужу одеяло. – Отдыхай! А у меня ещё домашняя работа есть, лягу позже, – Анфиса задернула занавеску, отделяющую их кровать от комнаты, и взялась за свои дела.

В сенях послышались шаркающие шаги – пришла свекровь.

Женщины сели ужинать.

– Ты, Фиса, последнее время, что-то задумчивая стала, рассеянная, – посетовала свекровь невестке. – Аль что случилось? За Гришку переживаешь?

Анфиса ушла от ответа, лишь сказала женщине о том, что собирается за прополисом, чтобы сделать лекарство для мужа. Свекровь согласилась с ней.

– Пусть лечит Дуся, мед вреда не принесет. А что Гришка против старухи – убеди его, уговори.

Свекровь, разговаривая с невесткой, внимательно поглядывала на неё. Та, перехватив проницательный взгляд женщины, вдруг спросила:

– Мама, а вы не знаете такого… Горелова?

– Это кто ж такой? А? – свекровь подозрительно прищурила глаза.

– Ой, да вы не то подумали! – раздраженно махнула рукой Анфиса. – Жили здесь такие?

– Не помню такой фамилии, – помотала головой свекровь. – Чего это ты про них заговорила? Кто такие?

– Не знаю… Пока не знаю… – задумчиво ответила Анфиса.

– Об этом мучаешься? Расскажи, не таись, – свекровь погладила невестку по плечу.

– Расскажу, только не сейчас…

– А к участковому-то тогда не за тем ли спешила? – опять приступила было с вопросом свекровь, вспомнив один случай.

– Не спрашивайте, сказала же, расскажу, как сама всё решу…

– Ой, Фисушка, не допусти до беды! Сама не хочешь, может быть, я схожу к Спиридонычу-то, спрошу про этих Гореловых, что ли?

– И не думайте даже! – Анфиса нахмурилась. – Можно добрых людей оклеветать. Я сама обо всём позабочусь!

На том их разговор тогда и закончился.

Сна не было. Анфиса крутилась на постели, прислушиваясь к тяжелому с посвистом дыханию мужа за занавеской.

Опять приходили картины прошлого: цветистая занавеска с крупными цветами, смех Любы, хриплый голос Горелова…

«Ну почему, почему тогда никто не понял, не распознал в нем врага?..» – бесконечный вопрос, мучавший её и остающийся без ответа, вызывал бесплотные тени ушедших родных ей людей…

Утром Анфиса засобиралась к Поленниковым.

Муж ещё спал, свекровь хозяйничала возле плиты.

– Медку-то тоже возьми. Чего зря ноги тереть, раз за разом бегать!.. Да не скаредничай, побольше бери, совсем Гриша-то расхворался. – Старуха достала из платочка деньги: – Возьми, свои не трать, пригодятся.

Анфиса кивнула.

– Ночь-то опять не спала, сердешная? – ласково заглянула ей в глаза свекровь. – Рассказала бы, Фисушка, может я чем помогла бы… – опять подступила она к невестке, беря ту за руку.

– Расскажу, мама, расскажу, дайте самой кое в чем разобраться, – женщина раздраженно выдернула руку, накинула платок, надела фуфайку – день выдался по-осеннему холодным, а дорога была неблизкой. Какой ещё сюрприз за целый день преподнесёт погода?

Забежав к Надежде за кувшинчиком и деньгами, чтобы купить мед и ей, Анфиса споро пошла по дороге к лесу, где располагалась колхозная пасека.

У края леса она услышала шаги.

Следом за ней спешил Михей Ботыжников.

Анфиса приостановилась, поджидая паренька, тот весело замахал руками, приветствуя, и пошел рядом с женщиной, пытаясь идти с ней в ногу.

Всю дорогу женщина думала о своем: «Не может быть, чтобы я ошиблась. Он видел, как я на него смотрела и испугался… Да-да, испугался. А если всё-таки ошиблась? Но ведь испугался же! Как бы узнать, когда он приехал сюда? Если это Горелов, значит, должен был приехать после войны… Но фамилия другая. Или это его настоящая? Что-то запуталась я совсем! Бросить всё? А как же Люба, её жених, Дед?»

Так, в тяжёлых раздумьях она вместе с пареньком дошла до пасеки.

– Значит, вы сами видели, как Ботыжников присоединился к Анфисе и пошел рядом с ней? – спросил Дубовик Надежду Терентьевну.

– Видела, и спокойно вернулась в дом, так как знала, что этот паренек ничего ей плохого не сделает, а вдвоем идти всё же безопасней, но видать, ошиблась… – она вздохнула.

– Вы говорите о безопасности, а что были причины чего-то опасаться? – Андрей Ефимович был уже посвящен Воронцовым в суть рассказов бабы Дуси, да и Поленников кое-что добавил, но Ситниковой он об этом предпочел не говорить, чтобы её рассказ был без предвзятости.

Женщина замялась:

– Да, знаете, у нас тут такие страсти кипят вокруг леса и болот, – она стеснительно кашлянула в ладошку. – Правда, не все верят…

– «Верят» во что?

– Мне даже неудобно об этом рассказывать, – Надежда Терентьевна в замешательстве посмотрела на Дубовика. – Я всё же коммунистка, глава местной партийной организации, и передавать слухи и россказни местных жителей о каком-то… лешаке мне просто не к лицу и не по чину.

– Давайте без этой партийной «куртуазности», – поморщился подполковник. – Ведь в мыслях вы эти слухи держите, что стоит передать их словами? Ваша оценка здесь даже и не требуется, в этом мы разберемся сами.

Женщина смущенно зарделась и, извинившись, рассказала всё то же, о чем поведала Воронцову баба Дуся.

– Ну, в лешаков мы не верим, а, значит, надо полагать, что это был и есть обыкновенный гомо сапиенс, которого мы обязательно отыщем, – Дубовик похлопал ладонью по столу. – Что же было дальше?

– Ну, день я провела в заботах, а к вечеру забеспокоилась – Фисе пора было уже вернуться. Несколько раз выходила на дорогу – не видать, а тут и свекровь её пришла, спросила, не у меня ли она. Тут уж я, честно сказать, совсем забеспокоилась, позвала своего племянника, и мы с ним пошли навстречу Фисе. Там, где тропинка поворачивает, мы и увидели… Сначала Михея, а потом и её, бедняжку… – Надежда Терентьевна замолчала.

– А вот теперь, пожалуйста, подробно: как стоял Михей, какова была его реакция на ваше появление, как лежала Анфиса, в общем, всё, что вы запомнили.

Анфиса с Михеем подошли к воротам пасеки. На крыльцо, заслышав лай собак, вышла хозяйка – Лидия Семеновна. Закрыв лохматых охранников, пригласила гостей в дом.

Михей замотал головой, показывая, что пойдёт гулять. Лидия Семёновна вынесла ему большую краюху хлеба, намазанную медом. Парень загыкал, взял кусок и отправился в лес.

– Дождись меня, Михей, далеко не уходи, вернёмся вместе! – крикнула Анфиса. В лесу она чувствовала себя не очень уютно, особенно последнее время. Как назло, на ум беспрестанно лезли мысли о каком-то шатающемся по лесу и болоту неизвестном человеке, о котором постоянно ходили страшные слухи и рассказы местных жителей. Да и своё открытие было малоприятным, заставляя шарахаться от каждого куста.

Михей закивал головой и помахал рукой в направлении деревни.

Анфису хозяева усадили с собой обедать.

Лидия Семеновна во время обеда участливо расспрашивала о здоровье Гриши. Поговорили и о делах колхозных.

– Яков Харитонович, вы ведь бывший военный? – вдруг спросила Анфиса.

– Да-а, – с удивлением протянул Поленников. – А у вас какой-то вопрос ко мне? По этой части?

– Я пока не знаю, но если что… – Анфиса замялась, решая, как ответить на вопросы хозяина.

– Если вам нужна какая-то помощь – обращайтесь! Может быть, что-то по юридической части? Какая-нибудь консультация? – продолжал допытываться Яков Харитонович.

– Нет-нет, ничего, это я просто так… – женщина покраснела под пристальным взглядом Поленникова.

– Ну, смотри, Анфиса, если что, я всегда рад помочь! – хозяин решил больше не мучить женщину расспросами, предоставив ей возможность самой решить, что делать.

Сразу после обеда Анфиса отправилась домой.

Яков Харитонович вызвался было её проводить, но она сказала, что её поджидает Михей.

– Ну, он не особо смелый охранник, – помотал головой Поленников. – Сами знаете, какой у нас лес – неспокойно там. Хоть и не во все верится, а всё же игнорировать нельзя. В каждой байке есть капля правды, так что – смотри! – он открыл калитку.

Анфиса, замешкавшись, повернулась к Поленникову:

– Вы не знаете такого… Горелова? Не слышали о таком человеке?

Яков Харитонович с удивлением посмотрел на неё, пожал плечами:

– Фамилия распространенная, но среди моих знакомых таких нет. Кто такой?

Но Анфиса лишь пробормотала что-то и заспешила по тропинке в лес, махнув не прощание рукой.

Оглядываясь по сторонам, она надеялась увидеть Михея, но тот, как в воду канул.

Вдалеке уже показались избы деревни, когда сзади послышались быстрые шаги.

«Ну, наконец-то!» – с облегчением подумала Анфиса и оглянулась и, вздрогнув, стараясь сохранить спокойствие, произнесла:

– А, это вы?

– Кого-то другого ждала? – голос подошедшего мужчины был вкрадчив. – Скажи-ка, Анфиса, чего это ты за мной следишь?

Женщина вдруг почувствовала страшную злость и ненависть к этому человеку и, сама не понимая, почему, вдруг выкрикнула:

– Я знаю, кто вы на самом деле! Я знаю, что вы совершили! Вы Иуда! Я всё-всё про вас знаю! Вы должны пойти в милицию и сознаться! – её вдруг начало трясти от страха и возбуждения.