Петроградка. Ратные дела. Блуждающее слово
- -
- 100%
- +
Из участка сосед вернулся в таком подавленном состоянии, что я не решился отказать ему в маленьком займе на помин божьих одуванчиков – бывших старых хрычей. Помин, естественно вылился в шумную попойку. По коридору в направлении ватерклозета и обратно курсировали неумытые личности вполне определенных занятий: завсегдатаи помоек, сборщики бутылок, профессиональные мытари похмельного синдрома («Командир, не дай больному человеку погибнуть смертью храбрых, не то оба падем в борьбе!»). Николай то плакал, то сквернословил, то пытался петь псалмы, то глупо хвастался своей чудодейственной способностью овеществлять сновидения. Ему, само собой, не верили, смеялись, подкалывали, дескать, сделай милость, приснись себе японским императором, Господом Богом, Князем Тьмы и проч. Николай гоношился, пускался в неубедительные объяснения, стараясь довести до сведения насмешников, что ему только неодушевленные предметы по силам, а то бы он давно уже старичков воскресил… Понимали его превратно, потешались, просили воскресить Сталина… В общем, обычные поминки: дым коромыслом, перегар столбом. Вскоре, как водится, выпивка кончилась и как всегда каких-то ста граммов каждому для полного счастья не хватило. Вот теперь разговор пошел серьезный, принципиальный: шутка ли – водки ни капли, а счастья как не было, так и нет. Мигом насели на Николая: дескать, давай, трепло, овеществляй нам сам знаешь чего, и побольше, побольше, потому как, чтобы грех твой замолить, выпить надо немеренно…
Николай честно пытался уснуть: ворон мысленно считал, баранов, глаза на орбиты закатывал, детство счастливое вспоминал…
Тщетно.
Собутыльники тоже без дела не сидели, – сказки сказывали, колыбельные пели, раскладушку с овеществителем снов на руках качали.
С тем же успехом.
Тогда стали совет держать, прикидывать: видит ли вырубленный хорошей зуботычиной человек сны или просто так, без дела плашмя валяется. Николай, как специалист-сновидец, пытался что-то объяснить, но его попросили заткнуться, поскольку он -де морда заинтересованная. Наконец один умник додумался до Соломонова решения: чего зря глотки драть, вырубим – увидим. Кинулись вырубать, а бедняга уже сам со страху вырубился. Или – хорошо притворился.
И наступила такая тишина, какой мне в нашей коммуналке слышать не доводилось. Я даже решил, что оглох: и со стаканом и без к стене ухом прикладывался – ни звука. Полчаса, час, полтора… И вдруг такое громовое «ура» грянуло, что я действительно чуть не оглох.
Как выяснилось из восторженных воплей честной поминальной компании, Николай овеществил трехлитровую банку самогона. Все были уверены, что этого им для полного и окончательно счастья точно хватит. Но этого им не хватило даже для половинчатого. Вообще ни для чего… Зря все-таки Николай растрепался о своем даре. Надо было сперва проверить, поэкспериментировать, сопоставить овеществленное из снов с произведенным наяву… Самогон только с виду самогоном казался, но градусов в себе не имел, и вкусом напоминал жидкий чай.
Пока сосед отлеживался в травме, в комнату старых хрычей вселилась новая жиличка, – этакая сексапильная ведьма, способная даже евнуха принудить к половому воздержанию. На ночь я, от греха подальше, запирался на все запоры, застегивался на все ширинки и дрожал до рассвета, как роза мира на юру материалистической критики. Днем она подкарауливала меня на кухне и, обольстительно улыбаясь, пыталась обучить основам бытовой техники и тактики. Приходилось прикидываться полным придурком: хлопать глазами, ни черта не понимать, невпопад цитировать восточную мудрость: сколько ни напрягай интеллект, в башке светлее не станет! На мое счастье ее терпение истощилось раньше моего. Меня обозвали горьким тупицей, стервецом по знаку зодиака, с тем оставили в покое.
Николаю повезло меньше. Во-первых, он был ослаблен бесплатным лечением и больничным питанием, во-вторых, дурак. Дурак – это всего лишь синоним доверчивого человека, оттого все умники у нас сплошь отъявленные скептики и практики. Вскоре по ночам меня стала донимать темпераментная возня на грани и далеко за гранью полового акта. А по утрам будили пылкие признания соседа, уверявшего соседку в сотворении ею немыслимых чудес: он, видите ли, вновь, как в юности, просыпается от того, что хочет есть, пить и совокупляться, причем – одновременно. После чего следовали доказательства искренности признаний: чавк, бульк и упомянутая возня…
О своей способности овеществлять сны Николай проговорился через неделю. Реакция соседки подтвердила мои подозрения: она оказалась из тех мечтательниц, что стремятся достичь совершенства самоотверженным потреблением рекламируемых товаров. И началась у Николая серьезная трудовая жизнь…
Ядвига (так звали соседку) пичкала его снотворным и, улегшись рядышком, вкрадчиво внушала, какие именно товары из каталога должны ему присниться. Николай очень старался, но ничего путного из его стараний не выходило. Овеществленный телевизор, хотя на его корпусе и красовалось гордо «Sony», напоминал то, что был нарисован на стене. Правда, это чудо техники не потребляло энергии и обходилось без антенны, однако ничего, кроме шоу-проповедей, документальных фильмов из жизни замечательных святых и коллективных псалмопений, не показывало. Не лучше обстояло и с другими предметами быта. Миксер невозможно было удержать в руках, он взмывал под потолок и обдирал его до арматуры. Стиральная машина отстирывала все до первозданности, то есть до льна, хлопка, химических ингредиентов синтетики и шелковичных червей…
Ядвига промучилась два месяца, все надеялась, что Николай возьмется за ум, овеществит что-нибудь приличное и пригодное. Но когда овеществленный накануне тостер, вместо того, чтобы позаботиться о тостах к завтраку, задудел паровозиком и, перебив по дороге всю посуду, рухнул Ядвиге на колени, ангельскому терпению последней пришел конец. Горе-овеществителю устроили прощальный скандал с торжественным отлучением от пострадавшего тела. Николай плакал, обещал исправиться, клялся овеществить лучший в мире мебельный гарнитур, угрожал суицидом, судебным преследованием и в конце концов добился своего. Над ним сжалились, обещали простить, правда, лишь тогда, когда он научится овеществлять так, чтобы овеществленное вело себя надлежащим образом. Либо – когда станет зарабатывать столько, сколько нужно для того, чтобы можно было спокойно сходить в магазин и купить те же самые товары из каталога – въяве, вживе, с гарантией…
Той же ночью Николай срочно овеществил с десяток надувных матрасов и отправился с утра пораньше на рынок продавать. Ни одного не продал. «До чего покупатель пошел привередливый – оправдывался он. – Все ему объясни: и почему отверстия нет, через которое принято такие матрасы надувать, и отчего противной резиной от не разит, и с какой стати не протыкается он ни шилом, ни ножом, ни отверткой, и всегда ли он будет таким плавучим, как им продемонстрировал, переплыв Фонтанку туда и обратно, и с чего он легко складывается до размеров сигаретной пачки, и каким образом опять становится большим, мягким и упругим, стоит его только развернуть?.. Ей-богу, – вздыхал бедняга, – не пойму, чего еще им надо-то?
Коммерчески выражаясь, матрасы не пошли. Надо было придумать что-нибудь попроще, чтобы у въедливых клиентов поменьше каверзных вопросов возникало. Две недели бедный Коля травил свой мозг размышлениями, терзал извилины идеями, даже пытался вспомнить, что же он мечтал овеществить в те времена, когда надеялся выудить золотую рыбку, Емелину щуку, медный кувшин с Хотабычем… Но в голову лезла одна ерунда: рыбку в аквариум, щуку на кухню, старика – в богадельню…
И все-таки он нашел!
Торгует теперь Николай на рынках да на ярмарках почесалками для спин и вешалками для одежды: крепкими, надежными, простыми без извилин. От покупателей отбою нет – и дешево и фирменно: «Nikola’s Dreams ltd». Мировой тренд!
Ядвига, разумеется, давно его простила, расписали, дом у них полня чаша, приборы работают нормально, живут душа в душу, но что теперь снится Николаю, кроме вешалок и почесалок, я не знаю. Меня они по-доброму, по-хорошему выперли в спальный район: современный, просторный, унылый, без соседей в квартире. Одна надежда – название многообещающее и этаж четвертый. Напиться, что ли? Слетать в окошко, вернуться, уснуть и видеть сны? Какие сны? Вот в чем загвоздка.
Фаллоимитатор
Муха по полю пошла, муха денежку нашла… Везет же насекомке – сразу денежку обнаружила, а не черти что, которое еще надобно изловчиться кому-нибудь втюхать, чтобы этой самой денюжкой разжиться, с тяжкого бодуна соскочить…
Так думал отнюдь не ветреный, и уж тем более не повеса, а некто Шкалик, профессиональный хроник и убежденный холостяк. Думал чуть ли не вслух, нисколько не стыдясь своей черной зависти к литературному персонажу.
Пошла муха на базар и купила самовар…Ну да, как же, самовар она купила… Самогон она купила! С тем в поле с утра пораньше и выскочила: на опохмел капустки надыбать… Вот и он, Шкалик, тоже в схожей ситуации очутился: трубы горят, башка гудит, грабли дрожат, словом, весь организм гневно протестует против преступной халатности и пренебрежения. На фиг ему самовар? Или вот это вот безобразие в красивой коробочке, что он на лавочке во скверике, как муха денежку во поле, обнаружил? Нет чтобы пару чириков там же забыть вместо этого непотребства!.. Вот и ломай теперь хворую тыковку. каким образом это дело к делу пристроить. Ведь не выдашь прямым текстом, дескать, люди добрые, а кому хрена искусственного импортного за пол… нет, за четверть цены? Враз в мудозвоны произведут. И хорошо, если только этим и ограничатся, а то ведь могут запросто и по шее накостылять. Этим самым хреном. И будут правы. Сам бы на их месте таким же естественным образом на подобное отреагировал…
«Милая моя, мутная холява, видно ждет меня подлая подстава» – затянул вдруг кто-то над самым ухом с мерзким лиризмом интонаций. Шкалик от неожиданности сначала вжал голову в плечи, затем, наоборот, вытянул ее до вертикального предела немытой шеи, подозрительно огляделся – так и есть: глюка словил. Пока что – слухового…
А ведь стоит этот лжехрен, как пить дать, недешево. Вон в какой нарядной коробочке торчмя томится, применения по назначению дожидается. Ему-то что, у него же вечный полдень с полночью. Завсегда готов, как пионер, всем мужчинам пример…
Интересно, если за него стольник заломить, не слишком жирно будет? В смысле – выдержит морда или треснет?
Как он там у них по-научному прозывается? Не то фулис, не то пунис… В общем, хер моржовый, ус китовый, суперчленюга силиконовая. А на коробочке, как положено, не по-нашему написано. Да еще и с завитушками. Тут и нормальную печать хрен разберешь без пол-литра, а они, затейники, еще и с выкрутасами паспортные данные рисуют.
Фал-ло-им… нам… вам… всем…
И тут в башке и у Шкалика что-то как бы щелкнуло, что-то там в запущенных извилинах прояснилось. Фаллоимитатор, – без труда прочитал он по-американски. Ясно: фалло он имитирует. Стало быть, так и буду к народу подъезжать – шепотом и с оглядкой: фаллоимитатор, импортный, нецелован- ный, новье, по дешевке, почти задаром, мировой продукт…
Легко сказать – к народу. А к какому именно? С таким товаром к
кому ни попадя не сунешься. Тут, как говорится, диффирентный подход нужен. Во как!
И Шкалик, пользуясь моментом внезапного прояснения в своей кочерыжке, принялся усиленно размышлять, в смысле – диффирентировать, а еще точнее, дифференцировать необъятный рынок своих потенциальных клиентов.
Малолеток, педерастов и лесбиянок сразу отверг. Первых по моральным соображениям, а двух остальных по чисто техническим. Потому как некоторые пидоры только с виду пидорами кажутся, а как дойдет до гамбургского счета, так вдруг выясняется, что нормальный мужик, только на моду шибко падкий, оттого и кажется окружающей братве натуральным гомосеком. А с женским полом в этом смысле вообще полный завал. Вроде смотришь – ну чисто мужик, хотя и баба. Такой только юных да нежных девок подавай. А выпьешь-разговоришься, оказывается, ни фига подобного: она сама вся изнутри юная и нежная, и принца своего на белой кобыле – с охапкой роз в одной руке и справкой об освобождении в другой – ждет – не дождется уже целых три полных срока по 182-й статье…
С головой у Шкалика явно творилось что-то неладное: она одновременно пухла с похмелья и вовсю соображала, как бы его побыстрее унять. Иначе, то есть ближе к теме говоря, кому сей непотребный фалльно-свальный предмет пристроить. Допрояснилось в этом органе до того, что предложил он избрать в качестве сегмента рынка одиноких женщин среднего возраста. Шкалик аж оторопел. В смысле, офанарел, но без возгласов матюгального удивления. Он и слов-то таких отродясь не знал. Что еще за сиг-мент рынка? Почему слитно? Сиг с ментом на рынке или наоборот?.. А средний возраст – это сколько лет-годочков? От последнего развода до первой пенсии?..
Шкалик с трудом поднял окончательно отяжелевшую от похмелья и ума голову и принялся недоверчиво всматриваться во встречных женщин.
На дворе стояла осень – пора, как он помнил еще со школы, унылая, но глаз радующая. Наверное, своим унынием… Женщины были одеты в куртки, пальто, плащи и в нечто такое, что можно одновременно считать и тем, и другим, и третьим. И тоже радовали глаз своим унынием. Иди пойми, одинокая она или обременена мужем, детьми, любовником и случайными связями. С виду-то все они ужасно одиноки и смотрят явным средним возрастом. Ну то есть молодость давно прошла, а до пенсии еще пахать и пахать… И, главное, все с надеждой отвечают на его пристальный меркантильный взгляд взорами, исполненными романтических надежд, которые моментально гаснут, как только в поле их зрения, кроме честных, налитых похмельной мукой синевы, глаз Шкалика, попадает и все остальное: задрипанное полупальтецо, засаленная кепка, штаны неизвестного фасона, едва прикрывающие щиколотки, башмаки, один другого моднее, потому что разные, хотя номера почти совпадают – 42-й и 44-й, – наконец, носки цвета осеннего неба, в одну белесую полоску от соленого пота странствий, потому как лето, не в пример осени, нынче выдалось препротивно прежаркое…
Н-да, после такого облома к ним лучше не подходить, – уже не светило, а сияло в бедной черепушке Шкалика, – сочтут за издевку.
«Точно!» – согласился с ней Шкалик и, стыдливо потупившись, выгреб из кармана треснутые солнцезащитные очки, которые отчаялся втюхать кому бы ни будь уже с год как. Приходилось пользоваться этой роскошью самому. Вот и пригодились. Черные очки – не черные очи, реакции на них от среднего возраста никакой. А он им имитатор под нос: не угодно ли? А они ему в ответ: а что это за фиговина? А он им чего на уши вешать будет? Что это такая штука, которая фалло имитирует? А они ему по горбу пакетами с провизий. А там ее килограммов по-восемь в каждом. А могут и ментов крикнуть, за ними не заржавеет. А с ментами ему не резон, враз к стенке припрут наводящими вопросами: где агрегат скомуниздил, бомжина позорная? Кого радости последней в жизни лишил, синюха? И так далее , не считая поощрительных подза-тыльников и убедительных затрещин…
Да на фиг ему вообще ср…ся этот имитатор! Таким товаром торговать – себе дороже. И Шкалик убрал очки со своей личности обратно в карман. И немедленно пожалел об этом. Потому как в них он, может быть, еще имел бы шанс проскочить незамеченным мимо этого долбозвона Опохмельченки. И какого, спрашивается, фалло он со своего Лиговского отстойника к нам на Петроградку таскается? По делам он тут, видите ли. Знаем мы его дела: нажрется и давай орать про свою бабушку, которая в киевской женской гимназии русскую литературу преподавала. Мало ли чем нашим бабушкам в тяжкие времена разгула царизма заниматься приходилось. Вот у него, у Шкалика, тоже, может быть, бабушка была. И вполне вероятно, что и до сих пор где-то есть. Но он ведь о ней не распространяется даже будучи во крайнем хмелю. И не потому что знать не ведает, какой дурью она по молодости маялась, а потому что под балдой надобно не про бабушек благим матом вопиять, а про жизнь тихо и степенно калякать. Про общих знакомых вспоминать, про корефанов, с которыми по рюмочным да по скверикам соображали… Ну да мало ли о чем можно под газом негромко и невнятно с хорошим человеком потрендеть. А этот – орет. Активен как электровеник. Всё знает. Обо всем осведомлен. Учился в трех техникумах и двух институтах сразу, правда, неизвестно, кончил ли хотя бы один… А еще он Байконур строил, на советском шатле по кличке Буран летал… Испытательный полет, – заливает, – вошел в атмосферу. Двигатели отказали. Рация накрылась. Кругом темная ночь. Наверху звезды, внизу океан. А на нем реденькие светлячки еле ползут, – корабли, значит, сухогрузы, танкеры и сейнеры курс свой держат. И тишина… Потому что океан-то Тихий!..
Во брехло-то.
А иной раз как наулюлюкается, так вместо того, чтоб бабушку свою добрым словом помянуть, начинает ко всяким темнопопеньким приставать, вопрос национальный решать. У вас, говорит, кожа смуглая, глаза карие? Нерусский, значит. А вы слышали такой девиз: «Франция – для французов»? А один черенький, не будь дураком, возьми да и спроси у него в ответ: «Вы хотите сказать, что Россия – для алкоголиков?» Ну тут-то Опохмельченко враз о бабушке своей вспомнил, сирену свою включил. Орал, пока в дюндель не схлопотал. Не от черенького, а от своего же брата русака белолицего сероглазого. Чтоб, объясняет, собак не пугал. Они, говорит, у меня холеные, умные, воспитанные, призовые, им завтра на выставку медали зарабатывать, а ты, падла подзаборная, своим ослиным ревом их нервируешь, аппетита лишаешь…
Ну, дали Опохмельченке в дюндель, а он сразу брык с копыт и лежит, пиво из горла досасывает и о бабушке своей вспоминать продолжает. Потом еще и дедушку приплел, который, оказывается, в той же гимназии директором подвизался…
Брехло брехлом, короче. Но когда трезвый бывает, не орет. Про Буран не заливает. О бабушке ни гу-гу. В общем, нормальным мужиком кажется, когда трезвый. А когда он трезвый-то?
Вот и сейчас – уже с пивом в граблях. В личность Шкалику заглянул и молча это самое пиво протягивает. Шкалик от такой братской неожиданности даже не сразу понял, что происходит. На автопилоте бутылку принял, заметил, что на треть полна, хлебнул и коробку с имитатором протянул: дескать, гляди, чего у меня для народа имеется… Да, на душе слегка полегчало, а вот в черепной кубышке обратный процесс начался: от ясности к затуманиванию. Ну, до окончательного тумана с последующей тьмой еще дожить и добыть надо…
Опохмельченко тем временем коробочку обсмотрел, обнюхал, открыл, заглянул, но продукт вынимать не стал, в тему так въехал, без проб и экспертиз. А как въехал, так давай во всю свою луженую глотку встречных гражданок агитировать на покупку очень нужной в хозяйстве, особенно в женском, вещи. Ну ни на полхрена стыда в человеке не осталось, весь пропил!
– Мадам! – орет на всю Большую Зеленину, – неужели вам не хочется обрести хоть немного независимости от этих подлых, гадких, вонючих, вечно пьяных мужиков? Так берите и пользуйтесь! Вот оно – ваше спасение! Вот он – одновременно символ и средство вашей свободы! Само просится к вам в руки в обмен на какие-то несчастные триста рублей! Подумать только, всего каких-то десять поганеньких долларов и вы свободны, как птица, мадам!
Шкалик, услыхав сумму, едва остатками пива не подавился. А мадам, ясное дело, шарахнулась от них, как путана от пидора.
– Ну ты это… того, – высказал свои претензии Шкалик. – Аккуратней с ценами. Каких еще десять поганеньких баксов к ядреной фене?
– Что, мало? – оживился заскучавший было Опохмельченко.
Не найдя сходу слов для достойного ответа на такой идиотский вопрос, Шкалик вернул хозяину пустую тару и повертел пальцем у виска.
– Много? – догадался лиговский.
– Тут бы хоть стольник содрать, уже – во! – определил предел своих мечтаний Шкалик, проведя ребром ладони по срезу подбородка.
– Но стоит он явно больше, – не согласился Опохмельченко. – Может, даже сто баксов!
– Здоровье дороже, – мудро рассудил Шкалик, забирая свою находку у незваного помощничка.
–Слушай, – загорелся новой идеей обитатель Лиговского отстоя, – у меня тут на Гатчинской знакомый ларечник в газетном киоске. У него этой порнухи, как говна. А в ней, между прочим, всякая такая вот хренотень рекламируется… Сходим к нему, хоть настоящую стоимость разведаем. А то действительно, то десять баксов кричим, то сто рублей шепчем…
Шкалик хотел заметить, что о десяти баксах кричал не он, а о ста рублях они еще вслух народу не заикались, но тут к ним, воровато оглядываясь подошла неприметно одетая женщина неопределенного среднего возраста и, ни на кого не глядя, кроме коробочки с изделием, тихо поинтересовалась:
– А он током не бьется?
–Да что вы, мадам! Он же на батарейках! – принялся загибать во все свое воронье горло Опохмельченко. – Двух батареек, сударыня, хватает аж на три недели нормального замужества. Правда, на медовый месяц понадобиться раза в три больше, – добавил он с честной авторитетностью.
Шкалик молчал, боясь спугнуть удачу, и одновременно злясь на лиговца за откровенный трендеж. А что, если эта фиговина ни на каких не батарейках, а прямо от сети, или вообще на механической тяге, в смысле – для ручного применения?
– А батарейки к нему прилагаются? – гнула свою покупательскую линию дама.
Шкалик слегка зарумянился и взглянул на Опохмельченко с надеждой и опаской.
– Увы, мадам, – огорченно развел руками последний, – чего нет, того нет, врать не буду. Но зато мы можем помочь вам купить отличные батарейки с солидной скидкой. Это недалеко, в двух кварталах отсюда, в газетном киоске…
– Сколько? – не отводя глаз от нарядной коробочки любопытствует женщина.
Опохмельченко и рта раскрыть не успел, как Шкалик, пребывавший на этот раз на чеку, выдал заветную сумму: «Сто несчастных рубликов, сестрица!»
– Что-то дешево слишком. Это подозрительно… И я вам не сестрица!
Опохмельченко, открывший было рот для ответа на вопрос о цене, так с открытым хлебальником и остался. Не надолго, правда. Захлопнул с лязгом искусственных челюстей, вновь отверз и запричитал:
– Исключительно из уважения к вам мадам, исключительно из уважения! В убыток торгуем-с…
Женщина, словно очнувшись от наваждения, вздрогнула, зажмурилась, прозрела, перевела наконец взгляд с товара на его дилеров.
– Господи, какая же я дура!..
– Мадам, куда же вы? Отдадим за девяносто пять! – кинулся было за нею Опохмельченко, но, быстро сообразив, что развить с места в карьер такую космическую скорость не способен, остановился, пожаловался:
– Что за холявный народ пошел – жалкого стольника за такое чудо техники им жалко! Жмотка…
– Да она не из-за этого, – пробормотал Шкалик, пряча злосчастный товар под пальто.
Однако полностью спрятать не успел, был остановлен строгим вопросом:
– Что там у вас? Вибромассажер?
Перед ним стояла, переминаясь в нетерпении на скрещенных ножках, молоденькая девушка, с виду явная школьница: в одной руке дымящаяся сигарета, в другой – портфель. Шкалик сначала растерялся, затем испугался (это же статья – совращение несовершеннолетних!), наконец, сглотнул и хрипло выдавил:
– Нет, не он…
– А кто?
Шкалик затравленно оглянулся на Опохмельченко, рассматривавшего с отсутствующим видом архитектурные украшения последнего этажа дома на другой стороне улицы: портики, пилястры… Деваться некуда, надо отвечать:
– Хрень это, – честно признался Шкалик.
– Ясно, что хрень, – пожала плечами девчонка. – Только хрень хрени рознь. Иногда они идут в наборе: фаллоимитатор с вибромассжером. Фаллоимитатор мне ни к чему, слишком брутально, к тому же я – девственница, но вот вибромассажер очень бы пригодился. У меня вот… – Она сунула сигарету в рот, слетала в карман куртки, вытащила несколько мелких бумажек с мелочью. – Сорок два рубля с копейками… Это же три пива почти, соглашайтесь…
Шкалик отвел взгляд от рубликов, прощально вздохнул: «Нет там никакого вибромассажера, одна хрень» и решительно двинулся с места в неизвестном направлении.
– Увы, мадмуазель, видимо, не судьба, – услышал он за спиной Опохмельченку. – Не пожертвуете ли пару рубликов сирым и убогим на поправление здоровья?
– Слышь ты, сирый, а не пошел бы ты на х…
– Что?! – завелся с места Опохмельченко.– Да знаешь ли ты, девица непотребная, кем была моя бабушка?
– Знаю – сукой. Катись давай за своим дружком, пока ментов не позвала…
– А-а-а! – зарычал Опохмельченко в ярости. Топнул ногой, погрозил пальцем и в конце концов сделал так, как девчонка ему посоветовала, – засеменил в том же направлении, что и Шкалик
Неизвестное направление привело их аккурат к вратам ада, в которых Опохмельченко моментально признал входную дверь в секс-шоп. При входе – привратница: потасканная девица в боевой раскраске при распахнутом плаще, выгодно подчеркивающим своей непомерной длинной набедренную повязку мини-юбки с торчащими из-под нее нижними конечностями в черных ажурных чулочках.