- -
- 100%
- +
После ухода толстого хозяина он предложил Рите сходить в парную и, получив отказ, пригласил на выход, чтобы отвезти домой. Назад ехали молча. Рита задремала. Мишка разбудил ее уже у подъезда. Светало.
Дома ждал скандал. Мать не спала и устроила такой разгон, какого не помнили эти стены. Рита не реагировала. Она устала. Хотелось спать. Потому просто слушала вопли матери, пока та не выдохлась. Когда мать перестала брызгать слюной, сказала только:
– Все? Тогда спокойной ночи.
– Дрянь! – гневно рявкнула мать и впервые в жизни ударила Риту по лицу.
Пощечина вышла звонкой и болезненной. Рита ее не ждала и не считала заслуженной.
В глазах матери метнулся страх. Рита вдруг поняла, что она сама не ожидала этой оплеухи и уже раскаивалась за нее. Боялась последствий, готовясь к реакции дочери.
Теперь можно было расплакаться от обиды, можно было спокойно выйти, но этот страх в глазах матери показался настолько нелепым, что Рита только рассмеялась. Она смеялась над жалкой истеричкой, потерявшей мужа из-за своего дрянного характера, а теперь теряющей и дочь. Смеялась над этим болотом и над исковерканными жизнями провинциальных теток, которые принимали исковерканность эту за норму и неосознанно пытались изломать новые жизни – так, как прежде изломали их собственные. Не со зла, по традиции. Она смеялась, потому что точно знала, что вырвалась из болота.
Телефон зазвонил вечером в воскресенье. Белобрысый толстяк был трезв и сосредоточен.
– Приезжай. Это срочно. Оденься поприличнее.
– Хорошо, – с замиранием ответила Рита.
– Нет, не хорошо, – отозвался Денискин папа, – а поприличнее. Выходи через десять минут. Мишка будет ждать тебя у подъезда. По дороге заедете в магазин, купите все что надо, чтобы ты выглядела как леди. Я оплачу.
– П-простите…
– Что еще?
– Мне завтра утром в детский сад на работу, – смущенно промямлила Рита.
– Забудь. С детским садом без тебя разберутся. Считай, что ты уволилась по собственному желанию и тебе как особо ценному сотруднику премию выплатили под уход.
Рита нервно хихикнула.
– Я серьезно, – без тени улыбки в голосе сообщил белобрысый. – Все, вперед.
И трубка запищала короткими гудками.
Рита поспешно натянула джинсы, кофту и без объяснений выскочила из дому. Мишка ждал у подъезда, хотя десяти минут еще не прошло. От его веселости и легкости общения, которые так поразили Риту в тот первый вечер, не осталось и следа.
Одноклассника как подменили. Все вышло скупо на эмоции и по-деловому. Подсобка единственного в Тогучине бутика, охапка дорогущих шмоток с громкими лейблами, потом салон красоты. Дальше – шоссе, петляющая через лес дорожка, знакомый особняк.
Денискин папа ждал у бассейна в компании еще одного человека. Подтянутого черноволосого мужчины.
Если белобрысый смотрелся мелким барином, то его гость даже с голой задницей выглядел благородно. Это чувствовалось во всем: в манерах, во взгляде, в жестах. И достоинство это – не наносное, оно в крови.
Черноволосый окинул Риту взглядом с головы до пят.
– Что, красавица, массаж делать умеешь?
Рита перевела взгляд на Денискиного папу, тот едва заметно кивнул. И Рита сказала «да».
– Хорошо. Тогда пошли.
В комнате, в которую они зашли, было интимное освещение и огромная кровать с кованой спинкой. Черноволосый, оставшись в неглиже, опустился на матрас. Словно тюлень перекатился на живот и сказал, как само собой разумеющееся: «Спину помни».
Не помня себя, Рита на ватных ногах приблизилась к кровати, присела на край и принялась массировать плечи черноволосого, насколько позволяли представления о массаже.
– На психолога училась? – спросил черноволосый, не поворачивая головы.
– Да.
– Знаешь, что такое НЛП?
– Нейролингвистическое программирование. Нам рассказывали.
– Скромничаешь. В моде разбираешься?
– Как все, – пробормотала Рита.
Происходящее было совершенно непонятно, а вместе с тем неясно, как себя вести.
– Все, – проворчал черноволосый. – Сегодня шмотки сама выбирала или тебя эти одели?
– Сама.
Черноволосый перевернулся, резко сел на кровати и посмотрел Рите прямо в глаза.
– А если не врать?
– Сама, – твердо повторила Рита.
– Молодец, со вкусом все в порядке, – похвалил черноволосый. – И больше не ври. Лучше признаться, что ты чего-то не умеешь, чем соврать. Вранье все равно всплывет. А когда оно всплывает, возникает раздражение. Поняла?
Рита кивнула.
– Вот и хорошо. Потому что массаж ты делать не умеешь.
Рита потупилась. Черноволосый поднялся и пошел на выход, в дверях остановился, поманил девушку за собой.
При всем при том раздражения на его лице не было. К белобрысому он вернулся весьма довольный.
– Значит, говоришь, не дура и беседу поддержать может, – сказал благодушно. – Что ж ты, балбес, такой бриллиант в гейши записал? Это же то, что нам нужно.
Белобрысый виновато развел руками.
– А что вам нужно? – пьянея от собственной смелости, спросила Рита.
– Нам нужна красавица, которая будет представлять наш город и область в мире моды. Давно пора продвигать наших в модельный бизнес. В науке новосибирцы есть, в спорте есть. В шоу-бизнесе опять же. Лазарева там, Пушной… Эта, как ее, рок-бард… Янка Дягилева. – И вдруг посмотрел Рите в глаза: – Ты как, в Москву поедешь?
От надвигающейся перспективы пересохло во рту, закружилась голова.
– А что надо делать? – быстро спросила Рита.
– Дать принципиальное согласие. Сесть на поезд, доехать до Москвы. Там встретят и все расскажут. Я договорюсь. Ну и имя какое-то позвучнее придумать надо. Рита – это не для подиума. Мадмуазель Марго?
– Арита, – поспешно предложила Рита.
– Загадочно, – усмехнулся черноволосый. – И что сие означает?
– Мультик такой был, – потупилась Рита. – Японский. «Принцесса Аритэ». Мы с сестрой в детстве смотрели. Там король свою дочь в башне запер до замужества, а она убегала и ходила в народ. Моя сестра Вика после этого мультика стала меня Аритой называть.
Черноволосый с белобрысым переглянулись и засмеялись.
– Нехай будет Арита, – согласно кивнул папа Дениски.
– Так что, поедешь? – спросил черноволосый.
Инструктаж был простым и недолгим. Домой Рита вернулась с билетом, деньгами и новыми вещами. Мать с ней не разговаривала. Рита посчитала, что оно и к лучшему. Вике сказала, что уезжает в Москву, как устроится, даст о себе знать. Попросила не говорить пока бабушке, рассказать потом, когда она уедет.
Это отдавало трусостью. Но бабушка не смогла бы сохранить такое знание при себе, попыталась бы удержать внучку, для этого тут же рассказала бы все матери, а от ее истерик Рита устала.
Утром вместо того, чтобы идти в детский сад, Рита села в электричку до Новосибирска, где ее ждал поезд в новую жизнь.
На тумбочке под пришедшей платежкой за квартиру она оставила почти все деньги, полученные от новых знакомых, – примерно полугодовой заработок воспитательницы. Оставила, потому что была уверена – если все будет хорошо, она заработает еще. А если не будет, то и эти не помогут.
– Ну и дура, – фыркнула Клавдия, когда Рита дошла до финальной на сегодняшний день точки в своем жизнеописании. – Развод это.
– Почему? – не поняла Рита. Клаве она рассказала не все. Некоторые пикантные подробности опустила.
– Потому что чудес не бывает. В сказку про Золушку только американцы верят. Это у них миф такой национальный. А у нас все жестко. И не жди от Москвы ничего хорошего.
– Хуже, чем было, – не будет, – покачала головой Рита.
– Глупындра. Вот продадут тебя в бордель или на органы, будешь знать. Или еще проще. Вот не встретит тебя завтра никто, что будешь делать?
Рита не ответила и уставилась в окно. Там мелькали черные поля и перелески, спящие деревни и полустанки. Есть такие люди, которым надо всем вокруг испортить настроение. Вот Клавдия не верит в хорошее, разуверилась, а Рита… Нет, она тоже не верила. Она знала, что все теперь будет по-другому. Она вытащила свой счастливый билет. Пусть даже его сперли на вокзале, но поезд все равно несет ее в новую жизнь. И это не остановить.
Ярославский вокзал встретил мягкой московской осенью. Рита тепло распрощалась с суетящейся Клавдией и первой выпрыгнула из вагона.
На платформе было столпотворение похлеще, чем в Новосибирске. Рита отступила в сторону, встала возле вагона и принялась шарить глазами по разношерстной толпе, выискивая взглядом встречающего.
Человек из мира моды рисовался ей молодым и красивым. Или пусть даже зрелым, но все равно непременно красивым. Люди, работающие в модельном бизнесе, обязаны иметь притягательную внешность, обязаны одеваться изысканно или, напротив, – ярко, провокационно.
Встречающий, в представлении Риты, мог походить на старика Лагерфельда, или на душечку Влада Лисовца, или хотя бы на благородного Славу Зайцева из «Модного приговора». Глаз неосознанно искал в толпе яркое пятно, запоминающееся лицо, но все лица были обычными.
Обычные приезжающие, обычные встречающие. Какие-то таджики с тележками и диким акцентом, предлагающие подвезти ее сумку. Какие-то суетливые мужики, наперебой, словно попугаи, повторяющие «такси, такси».
В стороне стоял жутковатый лысый мужчина, похожий на лилльского палача из советского фильма про трех мушкетеров.
Толпа рассасывалась, размывалась, откатывала к зданию вокзала, как прибрежная волна. Лагерфельда не было.
«Может, опаздывает? – зашевелилось в голове. – Может, что-то перепутал? Может, я что-то напутала? Может, про меня забыли?»
От последней мысли прошиб холодный пот.
Неужели Клавдия оказалась права?
Что дальше? Одна, в чужом городе, без денег. Куда идти? Что делать?
Рита вертела головой по сторонам. Из дверей вагона высунулась Клавдия, поглядела с сочувствием.
– Не встретили?
– Встретят, – вымученно улыбнулась ей Рита.
«А если не встретят, тогда что? Пока не поздно, попросить Клаву, чтоб взяла ее с собой обратно?» – метнулась малодушная мысль.
Мимо пробежал таджик с тележкой, за ним прошествовала дородная тетка с недовольным взглядом, и на платформе не осталось никого. Только Рита и «лилльский палач».
Мужчина по-прежнему стоял в стороне. На вид ему можно было дать лет пятьдесят. Хотя с тем же успехом – лет на десять меньше или лет на десять больше – бывают такие люди без возраста. В свитере и джинсах. Высокий, совершенно лысый, с водянистыми, мертвыми глазами. И глаза эти смотрели на нее.
Рита поежилась. Она привыкла к тому, что на нее пялятся мужчины, но ни один никогда не глядел на нее так.
Взгляд был оценивающим. И вместе с тем она совершенно не интересовала палача как женщина. Быть может, его вовсе не интересовали женщины. С таким же успехом патологоанатом мог разглядывать труп в прозекторской. Чисто профессиональный интерес.
Словно уловив ее мысли, мужчина неспешно сдвинулся с места и зашагал Рите навстречу. Этому-то что от нее нужно?
«А может, он к Клаве, – мелькнула спасительная мысль, – передают же люди какие-то посылки с проводниками».
Лысый между тем подошел вплотную и посмотрел на Риту немигающим, как у варана, взглядом.
– Ты Рита?
Голос прозвучал спокойно, ровно, но от него почему-то внутри все сжалось.
– Арита, – поправила она, улыбнувшись через силу.
Пора привыкать к новому образу.
– Мадам де Помпадур, – хмыкнул себе под нос лысый и протянул руку. – Давай сумку. Идем.
3
Дмитрий уходит, забыв на столе золотой карандашик. Ничего, заберет в другой раз. Разговор у нас с ним получился какой-то скомканный, как несвежая простынь. В итоге он посоветовал мне выспаться и просто дождаться завтрашнего дня – «тогда жизнь расцветет новыми красками».
Что ж, доживем до завтра…
Я выливаю в стакан остатки водки – получается грамм пятьдесят, – выпиваю и морщусь. Водка стала теплой и неприятно обжигает рот. Ставлю стакан на стол, вытягиваю ноги, закрываю глаза…
Мархи подходит сзади, обнимает меня за шею своими горячими руками и шепчет в самое ухо:
– Здравствуй, дружочек…
Черт! Я подскакиваю, словно в кресло вмонтирована катапульта, хватаю воздух открытым ртом. На лбу выступает холодный пот, ноги дрожат.
Проклятие! Эта ведьма с Мартиники сведет меня с ума. И в могилу.
Я пропал. Всё – моя жизнь, судьба, карьера, биография – всё кончено. Мархи будет приходить ко мне, будет говорить со мной, обнимать меня…
И душить. Выхода нет!..
Мечусь по комнате, как чаинка в стакане мате, натыкаюсь на мебель, спотыкаюсь о край ковра.
Мне страшно.
Мне очень страшно – я один, в чужой стране, никому не нужен, и если со мной что-то случится, то некому даже позвонить и позвать на помощь.
Комната качается перед глазами, картины на стенах пляшут безумную самбу, занавески шевелятся, как живые, провода извиваются, точно змеи.
Оно уже случилось! Меня заколдовали. Я больше никогда не смогу спать, потому что стоит только мне закрыть глаза, как тут же в ушах будет возникать этот хрипловатый шепот. Я не смогу спать и умру от истощения через четверо суток. Я читал – больше человек без сна выдержать не может, умирает. Или сходит с ума.
Останавливаюсь, пораженный. Вот он, выход! Я должен сойти с ума, чтобы избавиться от чар. Сумасшедшего нельзя заколдовать, он и так находится в волшебном мире своих грез и фантазий. Хотя…
Новая мысль заставляет меня застыть на пороге ванной комнаты. Мир фантазий, ну конечно! Надо только попасть туда, и для этого вовсе не обязательно терять рассудок. Я знаю волшебницу, которая с радостью отправит меня в Неверленд. Она не имеет никакого отношения к наркотикам – нет, нет, никогда больше в этой жизни! – ее зовут… Зеленая фея! Да, да, именно так: Absinthe. Она крепко, на семьдесят градусов, развернет меня – и отправит в страну грез, туда, где Мархи никогда меня не достанет.
Решено, я иду на свидание к Зеленой фее! В конце концов, чем я хуже Гогена или Тулуз-Лотрека? Ночной супермаркет буквально за углом, вернее, через двор, вверх по лестнице, по подземному переходу через «Садовое» и оттуда еще метров сто. Пешком минут десять, не больше. Да и прогулка перед сном будет не лишней. Прощай, Мархи, шоколадная чертовка, еще совсем немного, час, полтора – и ты меня не достанешь.
Ночь. Сырая, холодная, бодрящая. Клены о чем-то шепчутся над моей головой и роняют большие красные листья, похожие на отрубленные руки. Где-то за домами шумит вечный двигатель-город, но здесь, во дворе, более-менее тихо. Выпитая водка звенит в ушах назойливым комаром.
Двор пуст, только перемигиваются во мраке огоньки сигнализации у припаркованных повсюду автомобилей. Русские почему-то называют их «машина», хотя это вообще название любого механизма. При этом мачо тут именуют «машина любви», а агрегат для стирки белья называют «стиральная машина». Интересно, что было бы, если скрестить между собой две эти машины?
Развлекаясь подобными мыслями, пересекаю двор по диагонали. Здесь, у больших железных ящиков, которыми укрывают автомобили и которые почему-то называются «ракушки», есть проход, пролом в кирпичном заборе, ведущий в соседний двор, из которого можно сразу попасть на улицу. Этот путь намного короче, чем «правильный» – через арку моего дома и в обход его по переулку.
Раньше, когда только поселился в этом доме, я пользовался исключительно «правильным» путем, но вот уже год хожу, как выражается Дмитрий, «народной тропой». Почему? Наверное, становлюсь немножечко русским. Русскость прорастает через меня, как побеги омелы прорастают через кору дерева-хозяина.
На улице горят оранжевые фонари, несколько человек, несмотря на ночное время, стоят у перекрестка, ожидая переключения светофора. Наверное, иностранцы – русские давно перешли бы, ведь на улице нет ни одной машины.
В этом районе живет много иностранцев – тут хорошие, старые дома с большими квартирами, такие обычно называют «сталинскими», относительно спокойно и близко ко всем жизненно важным точкам моего московского быта: работе, ресторанам, торговому центру. Кроме того, в шаговой доступности расположились несколько посольств и дипломатических представительств.
Вот и супермаркет. Шумная компания молодежи о чем-то переговаривается с кассиром и охранником. Все улыбаются, смеются. Это хорошо и… редко. Обычно в магазинах ругаются и даже дерутся. Русские вообще мало улыбаются. А если ты будешь улыбаться, тебя примут за умалишенного. У них даже поговорки на эту тему имеются: «Смешно дураку, что нос на боку» или «Смех без причины – признак дурачины». Один мой знакомый американец сказал, что не любит ездить в Россию, потому что «они все злые».
Я теперь знаю, что русские не злее датчан, немцев, французов или тех же американцев. Они просто всегда готовы к худшему, а мы – к лучшему. Поначалу мне казалось неестественным то, что все тут постоянно ждут беды, а потом я даже начал находить в этом глубокий философский смысл и практичность. Когда наступает радость, ты принимаешь ее в любом случае, а вот если ты не готов к беде, то она может сломать тебя. И в этом плане русские, наверное, правы. Я изучал русскую историю и уверен – навык быть готовым к неприятностям у них вырабатывался веками. И без него они бы не выжили.
Но я все равно люблю, когда мне на улице улыбаются.
Беру две маленькие бутылочки Absinthe, большую бутылку воды без газа, хлеб взамен съеденного Дмитрием, йогурты на завтрак… Завтра день рождения! После звонка Мархи я как-то и забыл об этом. Дмитрий обещал сюрприз… Что ж, осталось только скоротать ночь вдвоем с Зеленой феей, а утром выяснить, что за сюрприз мне приготовили.
В прошлом году в этот самый день Дмитрий вручил мне сертификат на то, что они здесь называют «американка», а если говорить человеческим языком – на исполнение желания. Список желаний прилагался в специальном купоне. Выбор был велик и заманчив для каждого мужчины – от прыжка с парашютом до стрельбы из пулемета или вождения настоящего танка времен Второй мировой войны.
Я выбрал занятие с профессиональным инструктором по метанию топоров, ножей и прочего смертоносного железа – с детства интересовался такими штуками. Набросался я в тот день от души, что называется – всласть, потом неделю руки не мог поднять. Теперь могу, как настоящий викинг, воткнуть топор в дерево с десяти шагов десять, а то и двадцать раз подряд.
В нашем филиале работают хорошие люди, и поэтому корпоративный дух выше среднестатистического. Я сразу сказал, что мы должны быть командой, так принято, так правильно. Европейцы, которые работают у нас, меня поняли, а русские поначалу воспринимали новые требования как причуду и старались при первой возможности увильнуть от общих собраний, походов в тренажерные залы, выездов на природу. Впрочем, они охотно и с большим энтузиазмом устраивали коллективные попойки, называемые страшным словом «междусобойчик» – здесь это самая настоящая традиция. В итоге я совместил эту традицию с корпоративной политикой – и все наладилось.
Кассир сканирует мои покупки, спрашивает про пакет, здесь, как и во всем городе, они почему-то не бесплатные, берет карточку, снимает деньги, протягивает чек для росписи. Над кассой висит плакатик: «С днем рождения, Москва!» Он остался тут со дня города, который праздновали несколько недель назад. Если бы я был владельцем этого магазина, уволил бы менеджера, которому недосуг следить за оформлением торгового зала.
День рождения Москвы… Мы с русской столицей разминулись, и, наверное, это хорошо. Она по гороскопу рождена под созвездием Девы, а я – под Весами. Мархи тоже Дева. Моя мама всю жизнь увлекается астрологией. Она сразу сказала мне, что Девы равнодушны к Весам, тогда как Весам Девы по сердцу.
Мама сказала правду, все так и есть. Я люблю Мархи, а она меня – нет. Мне нравится Москва, а она ко мне равнодушна.
Москва вообще очень странный город – я таких никогда не видел, хотя бывал в разных странах и на всех континентах, кроме Антарктиды, но это не в счет, потому что там городов вовсе нет.
Москва огромна, как какое-то гигантское тропическое дерево, у которого ветви свисают до земли, пускают корни и становятся новыми деревьями, не теряя связи с материнским стволом.
Во все стороны, куда бы ты ни поехал из центра, в Москве ты будешь неизменно приезжать в районы с многоквартирными домами, перекрестками, торговыми центрами, автосалонами, ночными клубами и старыми церквями, оставшимися здесь еще с тех времен, когда эти районы были селами. Везде будет пестрить реклама, а огромное стадо автомобилей не даст проехать. И так километр за километром, светофор за светофором… Говорят, что Москва – крупнейший мегаполис Европы, а вот в мире есть города и побольше. Не знаю, не знаю…
Официально тут живет двенадцать миллионов человек, но я видел эти тысячи автомобилей, припаркованных у конечных станций метро, – на них каждое утро в город приезжают на работу те, кто живет в соседнем регионе, его очень по-русски называют Подмосковье, хотя по логике Подмосковьем должно называться местное метро.
Кроме того, здесь масса нелегалов. Их, как мне кажется, миллионы – приезжих из бывших колоний Советского Союза, русских из других городов, настоящих иностранцев: китайцев, вьетнамцев, африканцев, арабов. Есть еще те, кого здесь называют «черные». Это не африканцы, а выходцы с Кавказа, горного юга России. Кавказ похож на Испанию или Корсику лет пятьсот назад – там до сих пор в ходу кровная месть, работорговля и все конфликты решаются с позиции силы. Кавказцам нравится в Москве – здесь много красивых девушек и денег. Они обожают и то, и другое, а вот жить по законам не стремятся. Дмитрий советовал мне держаться от кавказцев подальше. Наверное, это правильно. Цивилизация еще не скоро придет к этим людям, хотя, если честно, чтобы быть столь категоричным, стоит, наверное, узнать кого-то из них лично.
Москва – яркий, шумный, динамичный город, но москвичей в России не любят, как американцев не любят в странах третьего мира, хотя при этом каждый русский хочет стать москвичом. Квартиры в Москве очень дорогие, купить их по карману только олигархам, поэтому очень развит рынок жилья, сдаваемого внаем. Я тоже снимаю свою квартиру с двумя спальнями и одним санузлом, плачу три тысячи долларов в месяц. Я предлагал платить в евро, но хозяин, офицер полиции, не согласился. Доллар здесь, по-моему, популярнее, чем в Америке.
Аренда этой квартиры по европейским меркам стоит дорого, но для Москвы это нормально, средняя цена. Вообще соотношение цен на одни и те же товары в этом городе и в других странах – это какая-то сюрреалистичная фантастика, не имеющая здравого объяснения. Почему пачка одних и тех же сигарет здесь стоит сорок рублей, а в Париже – шесть евро?
И таких «Почему?» в Москве множество. Искать им объяснение – можно лишиться рассудка. Остается только принять на веру и относиться к этим причудам русского образа жизни как к климатическим явлениям. Слава богу и святому Бернардину Фельтрскому, покровителю банкиров, в банковском секторе русские ведут дела уже вполне цивилизованно.
Вхожу в соседний двор, через который проходил двадцать минут назад. Тогда он был абсолютно пуст, сейчас же встречает меня какой-то висящей в воздухе тревогой. Но водка бродит во мне, глуша чувство самосохранения, и я слишком поздно замечаю, что в дальнем углу двора, там, где проходит «народная тропа», движутся какие-то тени.
Поворачивать поздно – меня заметили. Уже прозвучало традиционное для русских уличных грабителей:
– Эй, мужик! Закурить есть?
В Европе принято в случае ограбления отдавать все, что требует преступник, – жизнь бесценна, и она не стоит кошелька с наличностью, тем паче что сейчас никто не носит с собой более-менее крупных сумм. У нас все расчеты давно уже идут по карточкам, а вот в Росси бал правит «его величество кэш».
Меня в Европе грабили трижды. Всякий раз я спокойно отдавал портмоне, а потом звонил в банк и блокировал карточку. В России за три года я еще ни разу не подвергался нападению с целью лишить меня имущества, хотя мои коллеги постоянно рассказывали об уличных налетах, а с экрана телевизора им вторили ведущие криминальных новостей.
Нет, не сказать, что я прожил в России три года абсолютно беспроблемно. Конфликты, конечно же, бывали, но, во-первых, это издержки местного темперамента, а во-вторых, всегда удавалось уладить дело миром.
– Курить есть? – повторяет вопрос грубый голос из темноты. Я оглядываюсь. Грабителей трое. Двое подошли совсем близко – крепкие, спортивные парни примерно моего роста, а он у меня не маленький, метр девяносто. Оба в спортивных костюмах, словно только что вышли из спортзала. Но я уже давно знаю: в России спортивный костюм – универсальная одежда, в них ходят даже директора фирм.
Третий грабитель, небольшого роста, в куртке с капюшоном, маячит в стороне. Капюшон надвинут на лицо.