Перстень царицы Савской

– Не трудитесь, дорогой друг, – ответил капитан, – и не расточайте доводов. – И он кинул ему через стол письмо, содержание которого я узнал позже. Короче говоря, та самая девушка, которая была обручена с ним и отказала ему, когда он потерял состояние, теперь снова переменила свое отношение к нему, и, хотя она и не упоминала об этом, произошло это, вероятно, вследствие неожиданной смерти сына его дяди.

– Вы ответили на это письмо? – спросил Хиггс.

– Нет, – отвечал Орм и стиснул зубы. – Я не отвечал и не отвечу, ни письмом, ни лично. Завтра я отправлюсь в Мур и буду путешествовать до тех пор, пока это будет угодно судьбе, а теперь я пойду взглянуть на высеченную в скале скульптуру неподалеку от водопада.

– Ну, все в порядке, – сказал Хиггс после его ухода, – я очень рад этому, оттого что я уверен, что он пригодится нам, когда мы столкнемся с этими Фэнгами. Боюсь, что если бы он уехал, сержант тоже уехал бы с ним, а что стали бы мы делать без Квика?

Позднее я разговаривал на эту же тему с вышеупомянутым Квиком и повторил ему мое мнение.

Сержант выслушал его с тем вниманием, которое он всегда оказывал мне.

– Прошу прощения, сударь, – сказал он, когда я кончил говорить, – но, по-моему, вы оба одновременно и правы, и не правы. Всякая вещь имеет оборотную сторону, не правда ли? Вы полагаете, что капитан не прав, рискуя жизнью, когда у него теперь столько денег? Деньги, сударь, грязь, а раз капитан подписал условие, он должен ехать, и, кроме того, ни один волосок с его головы не упадет раньше времени, предназначенного ему.

А теперь, сударь, я пойду и пригляжу за верблюдами и за теми еврейскими парнями, которых вы называете Абати, а я называю просто мерзавцами; если они снова запустят пальцы в ящики с пикриновой солью, думая, что это варенье, как они это сделали вчера, когда я накрыл их, в Египте случится кое-что такое, от чего фараоны перевернутся в своих гробах, а десять казней египетских покажутся детской забавой.

На следующий день мы выехали по направлению к горам Мур.

Второе происшествие, достойное того, чтобы рассказать о нем, имело место в конце второго месяца нашего четырехмесячного путешествия.

Несколько недель мы уже ехали по пустыне; около двух недель, если память мне не изменяет, прошло с того дня, как Орм купил пса Фараона, о котором я расскажу дальше, и мы добрались до оазиса, который носит название Зеу, где я остановился, когда пробирался в Египет. В этом оазисе, который не очень велик, но зато изобилует водой и финиковыми пальмами, нас приняли очень хорошо, оттого что во время моего первого посещения мне посчастливилось вылечить местного шейха от воспаления глаз, а многих его подданных – от разных других болезней. Поэтому, хотя я и стремился поскорее отправиться в дальнейший путь, я согласился с мнением других, которые полагали, что разумно будет уступить желанию проводника нашего каравана, опытного и умного Абати (я все же никак не мог заставить себя верить ему) по имени Шадрах и остановиться в Зеу на целую неделю, чтобы дать отдохнуть и подкормиться верблюдам, которые страшно отощали за время перехода через пустыню.

Этот Шадрах, которого, кстати сказать, его товарищи по неведомым мне в то время причинам звали Кошкой, имел на лице тройной рубец. Сам он объяснил мне, что это след от когтей льва. Надо сказать, что злейшими врагами племени Зеу были именно львы, которые в определенное время года – вероятно, тогда, когда им становилось трудно находить пищу, – спускались с холмов, тянувшихся на восток и на запад в пятидесяти приблизительно милях к северу от оазиса, перебирались через пустыню, убивали множество скота, принадлежавшего Зеу, – верблюдов и коз, – а часто и людей. Бедные Зеу не имели огнестрельного оружия и были беззащитны против львов. Единственным средством спасти стада было загонять их на ночь за каменную ограду, а самим прятаться по хижинам, которые они редко покидали между закатом и рассветом, разве для того, чтобы подбросить горючего материала в постоянно пылавшие костры, имевшие целью напугать хищников, которые могут забраться в город.

Хотя была самая пора нападений львов, как-то случилось, что в течение первых пяти дней нашего пребывания в Зеу мы не видели этих огромных кошек, хотя они часто рычали во тьме неподалеку. На шестую ночь нас разбудили вопли, раздавшиеся из селения, лежавшего на расстоянии четверти мили от нас, а когда на рассвете мы вышли, чтобы посмотреть, в чем дело, мы встретили унылую процессию, выходившую за его стены. Впереди шел седовласый старик вождь, за ним, вопя, шли женщины, которые от волнения или, быть может, в знак охватившего их отчаяния были полуодеты, а позади шло четверо мужчин, которые несли что-то ужасное на плетеной двери.

Вскоре мы узнали, что произошло. Два или три голодных льва ворвались через покрытую пальмовыми листьями крышу в шалаш одной из жен шейха, той самой, чьи останки лежали на двери, и, убив ее, утащили ее сына. Теперь этот шейх пришел умолять нас, белых людей, у которых есть ружья, отомстить за него львам, оттого что иначе они, раз отведав человечьего мяса, перебьют много народу из его племени.

С помощью переводчика, говорившего по-арабски – даже наш лингвист Хиггс не понимал местного диалекта племени Зеу, – он взволнованно сообщил нам, что хищники залегли среди песчаных холмов неподалеку, там, среди густых зарослей, окружающих небольшой источник. Неужто мы не пойдем туда, не убьем львов и не заслужим благословений всего племени Зеу?

Я ничего не сказал, хотя сердце у меня не лежало к этому делу. Зато Оливер Орм буквально запрыгал при мысли об охоте на львов. То же было и с Хиггсом, который недавно начал практиковаться в стрельбе из ружья и уже вообразил себя хорошим стрелком. Он громко говорил, что страшно хочет охотиться на львов, особенно же оттого, что был убежден, будто львы чрезвычайно трусливы.

С этого мгновенья я начал предчувствовать беду. Я, правда, согласился отправиться с ними, отчасти оттого, что я давно не стрелял львов и имел с ними старые счеты за то, что они, как я уже говорил, едва не прикончили меня на горе Мур, отчасти же оттого, что знал пустыню и племя Зеу много лучше, чем мои товарищи, и мог быть полезен этим последним.

Мы достали наши винтовки и патронташи, осмотрели их, прибавили к ним две фляги с водой и плотно позавтракали. Когда мы уже готовились выступить, Шадрах, старший из погонщиков верблюдов племени Абати, человек с украшенным шрамами лицом, чье прозвище было Кошка, подошел ко мне и спросил, куда мы идем. Я ответил ему, и тогда он сказал мне:

– Какое вам дело до этих дикарей и их горестей, о господин? Если вам хочется поохотиться на львов, вы найдете множество их в той стране, через которую мы пойдем; лев – священное животное Фэнгов, и они никогда не убивают их. Пустыня близ Зеу очень опасна, и с вами может случиться недоброе.

– Так пойдем с нами, – вмешался профессор, не слишком любивший Шадраха, – с вами вместе мы будем в большей безопасности.

– Нет, – ответил тот, – я и мои люди остаемся, только безумцы идут на бесцельную охоту за дикими зверями, когда они могут спокойно оставаться на месте. Мало вам разве пустыни и ее опасности? Если б вы так же хорошо знали львов, как я их знаю, вы оставили бы их в покое.

– С пустыней мы успели познакомиться, а львов еще не стреляли, – заметил капитан Орм, хорошо говоривший по-арабски. – Можете валяться в ваших постелях; мы идем, чтобы убить животных, наводящих ужас на добрых людей, которые так хорошо обошлись с нами.

– Пусть будет так, – сказал Шадрах с улыбкой, которая показалась мне зловещей. – Вот это сделал лев. – И он указал на ужасный тройной шрам на своем лице. – Господь Израиля да охранит вас от льва. Помните, что верблюды оправились и что послезавтра мы двигаемся в путь, если погода не переменится. Но если только подует ветер и песчаные холмы задвигаются, среди них не выжить ни одному человеку. – Он поднял руку и стал внимательно разглядывать небо, потом проворчал что-то и скрылся за хижиной.

Все это время сержант Квик неподалеку мыл оловянную посуду от завтрака, ничего, по-видимому, не зная о происходящем. Орм позвал его. Он подошел и стал навытяжку. Я помню, что подумал о том, как смешно он выглядит на фоне окружающего: его высокая фигура была одета в полувоенного образца костюм, его деревянное лицо было превосходно выбрито, его седые волосы аккуратно расчесаны и напомажены, а острые серые глаза так и впивались во все.

– Вы идете с нами, сержант? – спросил Орм.

– Только если вы прикажете мне идти, капитан. Очень люблю охоту, но если все три офицера уйдут, кто-нибудь должен остаться, чтобы наблюдать за припасами и караваном, так что, по-моему, псу Фараону и мне лучше остаться.

– Пожалуй, вы правы, сержант, только вам придется привязать Фараона, а то он побежит за мной. Ну, что еще вы хотите сказать? Выкладывайте!

– Видите ли, капитан, хотя я прослужил три кампании среди этих арабов (Квик всех местных жителей Африки, живущих к северу от экватора, называл арабами, а живущих к югу от него – неграми), не могу сказать, что я хорошо говорю на их языке. Но только я заметил, что тому парню, которого они называют Кошкой, совсем не нравится ваша экскурсия, а он – прошу прощения, капитан, – во всяком случае не дурак.

– Ничего не могу поделать, сержант. На всякое чиханье не наздравствуешься.

– Совершенно верно, капитан. Правы вы или нет, подымайте флаг и плывите, и вы, наверное, возвратитесь целы и невредимы, если так суждено.

Здесь, высказав, наконец, то, что он хотел сказать, сержант оглядел нас, чтобы убедиться, что мы ничего не забыли, быстро удостоверился, что винтовки действуют хорошо, доложил, что все в порядке, и вернулся к своим тарелкам. Никто из нас не подозревал, при каких обстоятельствах нам придется снова увидеть его.

Мы вышли за ограду селения, прошли около мили по оазису и вышли в окружающие его пески. Нас сопровождала толпа Зеу, вооруженных луками и копьями, во главе которой шел лишившийся сына вождь. Он кроме того выслеживал львов. Пустыня здесь, как я это прекрасно помню, отличалась от тех частей ее, какие нам доводилось видеть за время нашего путешествия, и состояла из высоких крутых песчаных холмов, из которых некоторые достигали вышины добрых трехсот футов и отделялись друг от друга глубокими ложбинами.

На некотором расстоянии от оазиса на этих холмах росла разнообразная растительность, оттого что сюда доносился из оазиса насыщенный влагой воздух. Потом мы очутились в настоящей пустыне и карабкались вверх и вниз по крутым и осыпающимся склонам холмов, пока с вершины одного из них наш вожатый не указал нам ложбину, которая в Южной Африке называется флей, покрытую зелеными полосами, и объяснил жестами, что там залегли львы. Мы спустились в этот флей, я впереди, Хиггс и Орм несколько позади меня по обеим сторонам. Сделав это, мы послали Зеу выгнать львов на нас, оттого что хотя кустарники росли здесь по линии течения подпочвенной воды, расстояние между ними было не более четверти мили.

Едва они двинулись вперед с видимой неохотой – многие из них отстали и воздержались от участия в опасном предприятии, – как раздалось громкое рычание, оповестившее нас, что что-то случилось. Несколько минут спустя мы увидели двоих или троих из них, уносящих с собой то, что осталось от сына шейха, которого львы утащили прошлой ночью.

Одновременно с этим из зарослей выскочил большой лев и помчался по направлению к песчаным холмам. Он был на расстоянии около двухсот ярдов от Хиггса, случайно оказавшегося всех ближе от него, и, как это хорошо знает всякий охотник за крупной дичью, был недосягаем для выстрела. Но профессор, не знавший этого и неопытный в стрельбе, подобно всем новичкам жаждал крови, прицелился и выстрелил, как если бы стрелял в кролика. По какой-то чудесной случайности пуля попала в льва довольно далеко позади плеч и пробила сердце, так что он как камень упал наземь.

– Черт возьми! Видели? – возликовал профессор и, даже не остановившись, чтоб снова зарядить свою винтовку, побежал по направлению к телу зверя, сопровождаемый мною и Ормом, тоже побежавшими, едва мы пришли в себя от изумления.

Хиггс пробежал уже около половины пути, когда внезапно из густых зарослей появился перед ним второй лев, вернее сказать, львица. Хиггс быстро отскочил в сторону и выпустил в нее оставшуюся у него пулю, но не попал в разъяренного зверя. В следующее мгновение мы с ужасом увидели, что он лежит на спине, а львица стоит над ним, хлещет себя хвостом и рычит.

Я почувствовал, что еще мгновение промедлить – и все будет кончено. Тело львицы было много длиннее тела Хиггса (он невысок и коренаст), и ее задние лапы были далеко от него. Я быстро прицелился, спустил курок и мгновение спустя услышал, как пуля ударила в тело огромного зверя. Он подскочил с ужасным воем, одна из его задних лап бессильно повисла, и, поколебавшись мгновение, он побежал по направлению к песчаным холмам.

Орм, который был позади меня, тоже выстрелил, и пуля подняла облако пыли, зарывшись в песок совсем подле зверя, но, хотя у него еще были заряды, так как ружье у него было многозарядное, раньше, чем кто-либо из нас успел выстрелить еще раз, львица скрылась за холмом. Бросив ее на произвол судьбы, мы побежали к Хиггсу, рассчитывая, что найдем его либо мертвым, либо тяжко раненным, и страшно обрадовались, когда профессор вскочил на ноги – даже синие очки не свалились с его носа – и, зарядив винтовку, побежал за раненой львицей.

– Вернитесь! – крикнул Орм, следуя за ним.

– Ни за что! – проревел профессор. – Если вы думаете, что я позволю большой кошке сидеть у меня на животе и не отомщу ей, вы здорово ошибаетесь!

На вершине первого холма длинноногий Орм догнал его, но убедить его вернуться мы оказались не в силах. У него было только оцарапано лицо и из царапины обильно текла кровь, в остальном же он был невредим. Пострадало только его самолюбие. Напрасно мы уговаривали его удовлетвориться своей удачей и славой, которую он добыл.

– Адамс, – отвечал он, – ранил этого зверя, а я предпочитаю убить двух львов, чем одного. Если вы боитесь, можете отправляться домой.

Должен сознаться, что мне очень хотелось последовать его совету, но Орм, который успел рассердиться, заявил:

– Идем, идем: ведь это разрешит создавшееся положение, не так ли? Вы, Хиггс, верно, стукнулись, когда падали, иначе вы не стали бы разговаривать таким образом. Поглядите, вот следы, видите кровь? Идем. Мы найдем ее. Но только не стреляйте больше на таком расстоянии. В другой раз вам не удастся убить льва в двухстах шестидесяти ярдах.

– Ладно, – сказал Хиггс, – не обижайтесь. Я хотел сказать только то, что я покажу этому зверю разницу между белым человеком и Зеу!

Мы отправились дальше, вверх и вниз по крутым склонам песчаных холмов, руководствуясь кровавыми следами. После получаса преследования нас подбодрил вид раненой львицы, которую мы заметили на вершине холма ярдах в пятистах от нас. Около этого времени нас нагнало несколько Зеу, которые приняли участие в преследовании, правда, без особого увлечения.

Жара становилась все сильнее, так что наконец пышущий жаром воздух заплясал над песчаными склонами, подобно миллионам мошек, несмотря на то, что солнце было скрыто какой-то завесой. Странная тишина, необычайная даже для пустыни, царила на небе и на земле; слышно было, как отдельные песчинки скатываются по склону холма. Сопровождавшие нас Зеу забеспокоились и указывали на небо своими копьями, потом назад по направлению к оазису, который давно скрылся из наших глаз.

Наконец, улучив мгновение, когда мы не смотрели на них, они исчезли.

Я предложил последовать за ними, полагая, что они имели причину поступить именно таким образом. Но Хиггс категорически отказался возвращаться, а Орм, которого, по-видимому, не переставало жечь нанесенное ему оскорбление, только пожал плечами и ничего не ответил.

– Пусть бегут черномазые псы! – воскликнул профессор, протирая свои синие очки и гримасничая. – Стадо трусов! Глядите! Вот наша львица! Налево! Бежим вокруг этого холма, и там мы найдем ее!

Мы обежали холм, но львицы там не нашли, хотя кровавые следы были совсем свежие. Мы гнались за ней много миль, сначала в одном направлении, потом в другом, пока наконец Орм и я не стали изумляться бессмысленному упорству Хиггса. Когда даже он стал уже отчаиваться, мы нашли нашу львицу в ложбине и выпустили в нее несколько пуль, пока она ковыляла по противоположному склону. Одна из пуль попала в нее, она упала и снова поднялась, громко рыча. Сказать правду, пуля эта была из ружья Орма, но Хиггс, который, подобно всякому другому неопытному человеку, был страстным спортсменом, заявил, что он ранил львицу, и мы не сочли нужным спорить с ним.

Мы с трудом пошли дальше и на самой вершине, на другой стороне холма, увидели перед собой львицу, сидевшую, как большая собака: она была до такой степени изранена, что могла только ужасно рычать и бить лапой воздух.

– Теперь моя очередь, старуха, – воскликнул Хиггс, выстрелил прямо в нее, стоя от нее в пяти ярдах, и промахнулся. Второй выстрел был удачнее, и она покатилась замертво.

– Теперь пойдем, – сказал, ликуя, профессор, – и снимем с нее шкуру. Она сидела на мне, а я собираюсь много дней сидеть на ней.

Мы принялись за дело, хотя я хорошо знал пустыню и мне совсем не нравилась погода, так что я предпочел бы оставить убитого зверя, где он лежал, и поспешить в оазис. Работали мы долго, оттого что я один был знаком с техникой снимания шкур с животных – делом, которое чрезвычайно неприятно при такой жаре.

Наконец мы окончили нашу работу, перекинули шкуру через винтовку, чтобы ее могли нести двое из нас, и освежились, выпив воды из фляги (я даже накрыл профессора на том, что он смывал кровь со своего лица и мыл руки драгоценной влагой). Потом мы отправились в путь, будучи уверенными, что знаем дорогу, хотя в действительности никто из нас не имел понятия, в какой стороне лежит лагерь. Впопыхах мы забыли захватить с собой компас, а солнце, по которому мы могли бы ориентироваться при обычных обстоятельствах и которым мы привыкли руководствоваться в пустыне, было скрыто той странной завесой, о которой я уже говорил.

Мы решили вернуться на вершину того песчаного холма, где мы убили львицу, а оттуда пойти по своим же собственным следам. Казалось, это легко сделать, так как в полумиле от нас находился совершенно такой же холм.

Мы взобрались на него не без труда, оттого что львиная шкура была очень тяжела, и обнаружили, что это совсем не тот холм. Порассуждав и разобравшись, в чем дело, мы нашли, в чем была ошибка, и отправились к тому холму, который, по-нашему, был тем самым холмом, – но результат был все тот же.

Мы заблудились в пустыне!