Аэша
- -
- 100%
- +
– Начало всего, что ты рассказала, – сказал Лео, – мне неизвестно; но я знаю, что все остальное действительно было. Ответь же мне, молю тебя, на один вопрос. Ты сказала, что близок был час встречи с Аэшой. Где же Аэша? Не ты ли? Но почему тогда изменился твой голос? Ты стала также как-будто меньше ростом? Именем божества, которому ты служишь, прошу тебя, скажи, ты ли Аэша?
– Я! – отвечала она торжественно. – Та самая Аэша, которой ты клялся принадлежать вечно.
– Она лжет! – воскликнула Афина. – Супруг мой, – она сама призналась, что ты мой, – женщина, которая уверяет, что была молода и хороша, когда рассталась с тобой двадцать лет тому назад, уже лет сто служит главной жрицей этого храма.
– Орос, – сказала Гезея, – расскажи им о смерти жрицы, о которой говорит ханша.
– Восемнадцать лет тому назад, – начал своим бесстрастным голосом Орос, – в четвертую ночь первого зимнего месяца, в 2338 году до появления культа Гезеи на этой горе, жрица, о которой говорит ханша Афина, умерла на моих глазах на 108 году своего правления. Через три часа мы пришли, чтобы взять ее с трона, на котором она умерла, и, по обычаю, предать ее тело огню, но тут свершилось чудо: она воскресла, хотя очень изменилась. Жрец и жрицы, думая, что это чье-то злое волшебство, хотели изгнать ее. Тогда в горе послышался гул, пламя огненных столпов в храме погасло, и ужас овладел всеми. Среди тьмы с алтаря, на котором стоит изображение Матери Человечества, раздался голос богини, которая повелевала принять новую ее служительницу. Снова засветились огненные столпы, и мы все пали перед новой Гезеей и признали ее. При этом присутствовала не одна сотня очевидцев.
– Слышишь, Афина? – сказала Гезея. – Или ты все еще сомневаешься?
– Орос лжет, как и ты, а если не лжет, он видел все это во сне или же он слышал не голос богини, а твой. Если ты бессмертная Аэша, докажи это. Эти два человека видели тебя в прошлом. Сбрось с себя так ревниво скрывающие тебя одежды. Покажись нам в твоей несравненной божественной красоте. Твой возлюбленный, конечно, узнает тебя. Но и тогда я буду считать тебя злым гением, ценой убийства купившим бессмертие и околдовывающим души своей дьявольской красотой.
Гезея взволнованно ломала свои белые руки.
– Ты хочешь этого, Калликрат? – вздохнула она. – Если такова твоя воля, я должна исполнить ее. Но прошу тебя, не требуй этого. Время еще не пришло. Я изменилась, Калликрат, с тех пор, как поцеловала тебя в чело там, в пещерах Кор.
Лео колебался.
– Прикажи ей снять покрывало, – смеялась Афина, – увидишь, я ревновать не стану.
– Я хочу знать все! – сказал Лео. – Как бы ты не изменилась, – если ты Аэша, я тебя узнаю и буду любить.
– Благодарю тебя за эти слова, Калликрат, – отвечала Гезея. – В них звучит верность и вера. Узнай же истину, потому что от тебя я ничего не скрываю: когда я сброшу с себя покрывало, ты в последний раз должен будешь сделать выбор между той женщиной и Аэшей, которой поклялся принадлежать. Ты можешь от меня отречься и получишь за это много благ – власть, богатство, любовь, – но тогда ты должен забыть меня, и я предоставлю тебя твоей судьбе. Предостерегаю тебя: перед тобой тяжелое испытание. Я ничего не могу обещать тебе, кроме любви, какую ни одна женщина не дарила мужчине, любви, которая, может быть, должна остаться без ответа на земле.
Мы отошли с Лео в сторону. Не помню в точности нашего разговора, знаю только, что какой-то голос внутри меня подсказал решение, и Лео согласился.
– Мы решили, Гезея, – сказал я от имени друга, – что должны узнать истину сейчас же. Ты должна сбросить свое покрывало здесь, теперь же!
– Хорошо, – возразила Гезея, и голос ее звучал как голос умирающей. – Только умоляю вас, сжальтесь и не смейтесь надо мной. Не прибавляйте горящих углей вашей ненависти к адскому огню, в котором горит моя душа. Какова я ни есть, а стала такой из-за тебя, Калликрат.
Гезея встала и подошла почти к самому кратеру.
– Подойди сюда, Панава, – позвала она, – сними покрывало.
Панава с выражением ужаса на красивом лице подошла и стала помогать Гезее. Она была не высока ростом, но все-таки выше Гезеи. Одно за другим снимала Панава покрывала, и когда, верхние были удалены, мы узнали странное, похожее на мумию существо, которое встретили в Долине смерти. Итак, нашим таинственным проводником была сама Гезея.
Покрывала продолжали спадать одно за другим. Когда же будет конец?! О, какая маленькая женщина перед нами, – словно ребенок. Сердце содрогнулось во мне… Когда упало последнее покрывало, мы увидели тонкие, морщинистые руки и ноги, – я вспомнил, что видел однажды такие у мумии одной египетской принцессы; благодаря странной игре фантазии я даже отчетливо вспомнил, что на саркофаге этой принцессы стояло имя «Прекрасная».
Только лицо было еще скрыто. Гезея отстранила Панаву, которая в изнеможении опустилась на землю и прикрыла глаза руками. С каким-то почти болезненным стоном Гезея отчаянным жестом отбросила покрывало и обернулась к нам лицом.
Она стояла, и свет бездушного, беспощадного огня ярко освещал весь ужас ее безобразия…
Наступило тяжелое молчание. Губы Лео побледнели, колени дрожали. Неимоверным усилием воли он заставил себя выпрямиться. Даже Афина сжалилась и отвернулась. Она жаждала видеть соперницу униженной, но эта картина исчезнувшей красоты ужаснула ее: ведь ей грозило в будущем то же. Только Симбри и Орос остались спокойны: они предвидели то, что случилось.
– Что нам до сосуда, ветшающего от времени? – послышался голос Ороса, которого я полюбил за эти слова. – Что нам до плоти, которая гибнет? Смотрите на свет, по-прежнему сияющий в полуразбитом светильнике. Разве не видите вы сквозь эту мертвую оболочку живую душу?
Я думал так же, как благородный Орос, но – о Небо! – мне делалось дурно. Если бы я мог ничего больше не слышать, не видеть! При беглом взгляде на лицо Аэши еще оставалась надежда, но надежда эта тут же умерла, оставалась только мучительная тоска, тоска, о! какая тоска…
Не было больше сил терпеть. Я весь оцепенел. Надо же было как-нибудь выйти из этого столбняка. И я стал смотреть на пламя, на гребни огненных волн. Тепло и сладко покоиться в этой огненной могиле, где лежит хан Рассен! Я жаждал смерти, которая освободила бы меня от этой агонии…
Но вот Афина приблизилась к безобразному существу и встала рядом во всей прелести своей красоты и женственности.
– Лео Винцей, или Калликрат, – сказала она, – я не хочу смеяться над унижением своей соперницы. Она рассказала нам, – не знаю, насколько это верно, что я похитила у богини ее жреца и что богиня отомстила мне. Но пусть богини, – если они существуют, – творят свою волю над смертными, я же исполню свою, пока смерть не погасит во мне сознания, и я не превращусь тоже в богиню или в ком земли. Слушай же, я люблю тебя, и эта женщина или богиня, кажется, тоже любит тебя и сказала, что сегодня ты должен раз и навсегда сделать выбор между нами. Она обвиняет меня, говоря, что я согрешила перед Изидой, но сама она согрешила еще больше, потому что захотела отнять тебя у богини и у твоей земной невесты и в то же время получить бессмертие. Итак, из нас двоих она хуже. Свет, о котором говорил Орос, не так уж чист. Итак, Лео Винцей, выбирай!
Пока говорила Афина, у Аэши не вырвалось ни слова, ни жеста.
Лео был мертвенно бледен. Может быть, зачарованный страстным взглядом прекрасных глаз Афины, он потянулся к ней, но вдруг усилием воли выпрямился, вздохнул и покачал головой. Краски снова появились на его лице, глаза выражали почти счастье.
– В конце концов, – сказал он, – мне нет дела до неведомого прошлого и до таинственного будущего, мне важна настоящая жизнь. Аэша ждала меня две тысячи лет. Афина успела выйти замуж за ненавистного ей человека и отравить его, как отравила бы меня, если бы я ей надоел. Не знаю, в чем я клялся Аменарте, но помню клятвы, данные Аэше. Если я отвергну ее теперь, значит, вся моя жизнь – ложь, значит, любовь не вечна. Нет же, помня, какой была Аэша, я возьму ее такой, какая она теперь, в надежде на будущее. Любовь бессмертна!
И, подойдя к ужасному существу, Лео поцеловал его и преклонил перед ним колени. Поцеловать это морщинистое лицо было делом невероятной отваги.
– Ты выбрал, – сказала Афина упавшим голосом, – и твой поступок еще больше заставляет меня жалеть о моей потере, Лео Винцей. Возьми же свою невесту, а я уйду отсюда.
Между тем Аэша опустилась на колени и вознесла молитву. Кому молилась она, я никогда не смогу узнать.
– О, служительница всемогущей Воли, острый меч в руках Судьбы, неизбежный Закон, называемый Природой! В Египте тебя называли Изидой, но ты – вечная богиня всех стран. Ты влечешь мужа к девушке, даешь матери дитя, рождаешь из смерти жизнь, вдыхаешь свет жизни во тьму смерти. Ты даешь плодородие почве, твоя улыбка – весна, твой полдень – лето, твой сон – зимняя ночь. Услышь же молитву твоей избранной дочери и жрицы! Когда-то ты дала мне свою силу, бессмертие и красоту, и не было мне равной на этой планете. Но я согрешила и наказана одиночеством, которое длится целые столетия, и безобразием, которое делает меня ненавистной в глазах возлюбленного. Но ты обещала, что еще раз мне будет дано сорвать потерянный цветок моей бессмертной красоты. О, милосердная матерь! Пусть же его чистая любовь сотрет мой грех; если же это невозможно, пошли мне лучше смерть!
IV. Превращение и обручение
Гезея кончила свою речь. Наступило глубокое молчание. Мы с Лео ждали, что природа, к которой была обращена эта прекрасная молитва, откликнется и совершит чудо. Время шло, но чуда не происходило.
Но вот на востоке забрезжил и, как огненный меч, прорвал облака первый луч зари. Он озарил выступ на краю бездны, и мы увидели там словно в дымке женщину неземной красоты. Глаза ее были закрыты. Спит она или умерла? Лицо ее бледно. Но вот солнце осветило ее, и она открыла удивленные, как у проснувшегося ребенка, глаза. Кровь жизни поднялась от беломраморной груди к бледным щекам. Ветер играл ее вьющимися, волнистыми черными волосами.
Женщина эта – Аэша, какой она предстала перед нами в пещерах Кор. Мы с Лео опустились на колени. Голос, мягкий, как шепот, как шелест тростников, прозвучал над нами:
– Приди ко мне, Калликрат, и я отвечу на освободивший меня поцелуй.
Лео встал, подошел к ней и снова опустился на колени.
– Встань, – протянула она ему руку, – это я должна встать перед тобой на колени.
И она поцеловала его в лоб. Потом знаком подозвала меня.
– Не надо, – сказала она хорошо знакомым звучным голосом, видя, что я тоже хочу поклониться ей. – Поклонников и обожателей у меня всегда было довольно, но где я найду второго такого друга, как ты, Холли?
С этими словами она коснулась губами моего чела. От ее дыхания, ее волос веяло ароматом роз. Тело ее было бело, как жемчужина моря. Ни один скульптор не создавал еще таких дивных очертаний, как у ее руки, которой она придерживала покрывало. Мягкий, спокойный блеск ее глаз мог соперничать с чистым сиянием небесных звезд.
Взяв Лео за руку, Аэша вошла в грот. Прохлада заставила ее вздрогнуть, и при всей божественности ее красоты дрожь эта придала ей что-то земное. Панава накинула на нее пурпурную мантию, и она стояла, как царица.
– Твой поцелуй, – сказала она Лео, – возвратил мне не эту дрожащую от холода оболочку, а душу, трепещущую от дыхания Судьбы. Не так легко умиротворить оскорбленную Силу, о мой возлюбленный! Теперь она простила, но долго ли нам суждено быть вместе в этом мире – не знаю, может быть, лишь краткий час. Хорошо же, мы будем пользоваться данным нам мгновением, выпьем до дна чашу радости, как испили раньше кубок печали и позора. Мне ненавистно это место. Здесь я выстрадала столько, как ни одна женщина на земле, ни одна душа в глубине ада. Не хочу больше его видеть. Что ты только что подумал, шаман? – гневно обратилась она вдруг к Симбри.
– Мне дано то, чего у тебя нет: дар предвидения, прекрасная, – отвечал он. – И вот, я вижу надвигающуюся тень грядущего, вижу – лежит мертвый…
– Еще одно слово, и ты сам будешь этим мертвецом! – воскликнула она, сверкая глазами, охваченная страшным предчувствием. – Не напоминай мне, что теперь у меня есть снова сила избавляться от ненавистных мне врагов!
– Я не вижу лица этого человека, – сказал шаман, отступая в испуге, – вижу только, что это будущий хан Калуна.
– Конечно же, всех ханов, когда они умирают, приносят сюда для сожжения. Так всегда было и будет еще не раз, – возразила Аэша уже спокойно. – Не бойся, шаман, мой гнев прошел, но никогда не предсказывай мне дурного. Уйдем, однако, отсюда!
Поддерживаемая Лео, она ушла. Когда мы дошли до вершины скалы, Аэша остановилась и, указывая Лео на залитые восходящим солнцем горы и долину Калуна, сказала:
– Прекрасный мир! Дарю тебе его.
– Не собираешься ли ты, Гезея или демон, рожденный из бездны, – не знаю, кто ты, подарить ему мою землю? Так знай же, что раньше надо ее завоевать! – заявила Афина.
– Речь твоя недостойна и низка, – отвечала Аэша, – но я прощаю вам обоим. Мне не нужна твоя ничтожная власть, которую, знай это, ты получаешь от меня же. Я скоро посещу тебя в твоей столице. От тебя зависит, приду ли я с миром или войной. Измени же свой двор, улучши законы своей страны, чтобы народ был доволен. Мой совет тебе – выбери себе мужа, который был бы справедливым и мудрым ханом.
С этими словами Аэша прошла мимо ханши, бесстрашно ступая по самому краю скалы. Тут обезумевшая Афина выхватила кинжал и ударила им соперницу в спину. Это произошло так быстро, что если бы мы с Лео не видели этого движения, то не поверили бы своим глазам. Но кинжал упал на землю, и Аэша осталась невредимой. Увидев, что промахнулась, Афина бросилась на Аэшу и хотела столкнуть ее с обрыва. Но и тут она неверно рассчитала силы и сама чуть не свалилась в пропасть: ее удержала Аэша, схватив за протянутую руку.
– Безумная женщина, – сказала Аэша, и в голосе ее слышалась жалость, – неужели тебе так надоела твоя красота, что ты хотела покончить с собой! Ведь ты не знаешь, в каком новом образе ты возродишься! Может быть, ты родишься уже не царицей, а безобразной крестьянкой. Так, говорят, судьба наказывает самоубийц. Или, может быть, ты перевоплотишься в змею, кошку, тигрицу. Это острие отравлено, – подняла Аэша кинжал. – Если бы оно коснулось тебя… – она улыбнулась и бросила кинжал в бездну.
– Ты не смертная женщина, – простонала Афина, с плачем опускаясь на камень, – я не в силах тебя побороть. Пусть же накажет тебя Небо.
Аэша простилась с нами перед дверями своего жилища, и Орос отвел нас в красивое помещение, окна которого выходили в тенистый сад. Мы были страшно утомлены и потрясены и заснули, как дети, глубоким сном без сновидений.
Утром мы проснулись поздно и, выкупавшись, пошли в сад. Несмотря на август месяц, в саду было тепло и приятно. Мы сели с Лео на скамью на берегу ручья среди колокольчиков и других горных цветов.
– Итак, наши усилия не пропали даром, – сказал я Лео, – наш сон сбылся наяву, а ты – счастливейший человек на свете.
– Да, конечно, – как-то странно взглянул он на меня. – Она прекрасна. Но знаешь, Гораций, я хотел бы, чтобы Аэша была немного более земной, хотя бы такой, какой была в пещерах Кор. Когда она поцеловала меня, – не знаю, можно ли это прикосновение назвать поцелуем, – мне казалось, что в ней нет плоти и крови. Да и может ли плоть в одно мгновение родиться из пламени, Гораций?
– Ты уверен, что она родилась из пламени? – спросил я. – Может быть, ее ужасная внешность была лишь галлюцинацией, вроде видений в огне, на самом же деле она оставалась прежней Аэшей, какой была в пещерах Кор.
– Может быть, Гораций. Но знаешь, меня что-то пугает. Аэша стала как-будто еще более божественной. Скажи, Гораций, каким же я буду супругом для этого лучезарного существа, если только это случится?
– К чему терзаться, Лео? Ты боролся и, преодолев неслыханные препятствия, достиг цели. Бери то, что дарят тебе боги – славу, любовь, власть и не думай о будущем.
Разговор наш был прерван приходом Ороса, который с низким поклоном сказал Лео, что Гезея желает видеть его в храме. Пришли жрецы, которые подстригли Лео волосы и бороду – я отказался от их услуг – и одели его в белую одежду и шитые золотом сандалии, а в руки дали серебряный скипетр, похожий на посох.
– Посох Озириса! – шепнул я Лео.
– Я вовсе не хочу олицетворять какого-то египетского бога и участвовать в идолопоклонстве, – рассердился он, но я успокоил его, сказав, что, вероятно, это лишь какой-нибудь символ.
Так как Лео стал недоверчиво расспрашивать Ороса по поводу предстоящей церемонии, жрец сказал ему, что это будет обручение. Тогда Лео перестал противиться, спросил только, будет ли при этом присутствовать ханша. Орос сообщил, что Афина, угрожая войной и местью, отбыла в Калун.
Когда мы пришли в храм, перед статуей Материнства собралась уже толпа одетых в белые одежды жрецов и жриц. Между двух огненных столпов сидела Аэша. Рядом с ней было пустое кресло, я догадался, для кого. Лицо ее было открыто, и одета она была не как жрица, а с царственным великолепием. Жрецы плавно двигались вокруг; дивно звучали под сводами храма звуки их пения; страшно пылало вокруг пламя, но мы видели только Аэшу, возрожденную, в полной славе, бессмертную, женственную невесту Лео, простирающую навстречу нам руки.
Орос и жрецы подвели нас к ней и отступили. Аэша встала, сошла со ступенек трона и, коснувшись чела Лео своим систрумом, громко сказала:
– Вот Избранник Гезеи!
– Привет тебе, Избранник Гезеи! – послышалось отовсюду.
– Жрецы и жрицы Гезеи, слуги Матери света, вы до сих пор не видели моего лица, но сегодня я сняла покрывало, потому что человек, который пришел в нашу страну, в наш храм, не чужой мне. Давно, в прежней жизни, когда-то он был моим супругом и теперь снова пришел ко мне. Не так ли, Калликрат?
– Так, – отвечал Лео.
– Жрецы и жрицы Гезеи, вы знаете, что издревле жрица, занимающая мое место, имела право избрать себе мужа. Не правда ли?
– Да, Гезея, – послышались голоса.
Аэша трижды поклонилась Лео и, встав перед ним на колени, спросила:
– Скажи перед всеми собравшимися здесь, признаешь ли ты меня своей нареченной невестой?
– Да, и навсегда! – сказал глубоко потрясенный Лео.
Аэша встала, уронила систрум и протянула руки навстречу Лео. Лео склонился и хотел поцеловать ее в губы, но тут я заметил, что он побледнел, а свет лучезарного лица Аэши позолотил его белокурые волосы. Я видел, что Лео задрожал и пошатнулся. Заметила это, должно быть, и Аэша, потому что раньше, чем уста их успели слиться в поцелуе, она отстранила его, и личико ее на мгновение затуманилось. Она выскользнула из его объятий, но поддержала его рукой, пока к нему не вернулось самообладание. Тут Орос вручил ей ее скипетр.
– О, мой возлюбленный! – воскликнула Аэша. – Сядь рядом со мной на престоле и прими поклонение твоих жрецов.
– Я только человек, – протестовал Лео, – и никто не должен мне поклоняться. Сам же я поклоняюсь на земле одной тебе!
Жрецы и жрицы удивленно перешептывались. Аэша на минуту смутилась, но быстро нашлась:
– Хорошо, я довольствуюсь этим. Мне – твое поклонение, тебе – только свадебная песнь.
Лео не нашел ничего более возразить и занял место на троне. Если и было в происходившей церемонии что-либо языческое, Аэша сумела сгладить это или отменить, и вскоре, слушая дивное пение, мы забыли обо всем на свете.
Пели на каком-то священном, незнакомом нам языке, и слов гимна мы понять не могли, но смысл его был нам ясен. Но вот мелодия внезапно оборвалась. По мановению скипетра Аэши жрецы и жрицы удалились, но издали еще доносилась тихая, словно колыбельная, песнь.
Мы оставались одни. Только Панава и Орос не покинули свою госпожу. Аэша словно очнулась ото сна.
– Прекрасная песнь, не правда ли? – сказала она. – И очень древняя. Ее пели в Бебите, в Египте на свадебном празднестве Изиды и Озириса. Мне кажется, что в музыке сильнее всего звучит голос вечности. Слова меняются, но мелодия остается прежней. Как мне называть тебя, мой возлюбленный? Калликратом или…
– Называй меня Лео, Аэша. Так окрестили меня в единственной жизни, которую я помню. К тому же этот Калликрат был, кажется, не особенно счастлив; он не принес счастья и женщинам, судьба которых переплелась с его судьбой. Довольно с меня Калликрата, каким он был в пещере Кор.
– Помню, ты лежал, а я пела тебе песнь о прошедшем и будущем. Песня была арабская. Ты не забыл арабского языка?
– Нет.
– Будем же говорить по-арабски. Я люблю этот язык; на нем говорила со мной в детстве мать. Однако, оставь меня ненадолго, меня ждут!
Мы ушли, оставив Аэшу, как мы думали, принимать поздравления от вождей некоторых горных племен.
V. Третье испытание. Могущество Аэши
Прошел и час, и два. Лео начал терять терпение.
– Отчего Аэша не идет? – говорил он. – Я хочу ее видеть. Я не могу без нее. Меня что-то влечет туда.
И узнав от Ороса, что она еще в храме, пошел к ней. Я колебался, идти ли мне с ним, но побоялся, что он не найдет дороги, и пошел. Дойдя до храма, мы встали далеко у двери; нас не было видно, но мы все видели. Аэша по-прежнему сидела на троне, но, о! как страшна была она в своем величии смерти. Синеватое пламя освещало гордое, нечеловеческое лицо; глаза ее горели, как драгоценные камни. Точно Царица Смерти принимала поклонение теней. Вот перед ней встала на колени чья-то темная фигура, за нею вторая, там третья, еще, еще и еще. Все они кланяются, а она отвечает, наклоняя голову и скипетр. Звенели колокольчики систрума. Губы Аэши что-то шептали, но мы не слышали слов. Это духи поклонялись ей.
Схватив друг друга за руки, мы с Лео отступили к двери, она подалась, и теми же галереями и переходами мы вернулись к себе.
– Кто она? – спросил Лео. – Ангел?
– Да, что-то в этом роде, – отвечал я, думая про себя, что ангелы бывают разные.
– А что делали там эти тени? – продолжал он.
– Приветствовали ее, должно быть, с превращением. Но, может быть, то были не тени, а переодетые жрецы.
Лео только пожал плечами.
Между тем пришел Орос и сказал, что Гезея ждет нас в своих покоях. Мы застали Аэшу несколько утомленной. Панава сняла с нее царскую мантию. Аэша протянула Лео руку и не без страха заглянула ему в глаза.
Она села за стол и пригласила нас занять места напротив. Ужин был простой: мы ели яйца и холодную дичь, она – молоко, хлеб и ягоды.
Лео сбросил с себя пурпурную мантию и отложил в сторону скипетр, который дал ему Орос. Аэша улыбнулась, заметив, что он мало чтит священные символы.
– Очень мало, – сказал Лео. – Аэша, я не понимаю твоей религии, я знаю только свою и даже ради тебя не приму участия в том, что считаю идолопоклонством.
– Твоя воля – моя воля, – мягко сказала Аэша. – Трудно будет подчас объяснить твое отсутствие во время церемоний в храме; но ты вправе держаться своей веры, которая в то же время и моя. Ведь все великие религии в сущности одинаковы. Чему учила религия египтян, которая теперь перешла к нам? Что одна великая, добрая Сила управляет вселенной, что добрые унаследуют вечную жизнь, злые же вечную смерть, что людей будут судить сообразно их делам и поступкам, что настоящая жизнь не здесь, а за гробом, там, где не будет больше печали. Ведь и ты веришь всему этому?
– Да, Аэша; но ведь твоя богиня – Гезея или Изида. Мы слышали, ты ей молилась. Кто она?
– Это не божество, а душа Природы, дух, скрытый во всем живом, всемирное Материнство; в нем скрыты тайны земной жизни и знания.
– Зачем же она преследует своих поклонников, наказуя их смертью, как преследовала тебя?
– Разве твоя религия, – продолжала Аэша, облокотившись о стол, – не говорит то же о добром и злом божествах? Скажи, не слышал ли ты, Лео, будто иногда слабые духом люди продают за земные блага свою душу злому началу, за что потом расплачиваются ужасными страданиями? Что бы ты сказал, если бы была на свете такая женщина, которая жаждет красоты, жизни, знания и любви…
– Продала душу свою злому духу, Сету? Уж не хочешь ли ты сказать, Аэша, что эта женщина – ты? – с ужасом воскликнул Лео.
– А если бы и так? – спросила она, тоже вставая.
– Если так, если так, – хрипло сказал он, – я думаю, нам было бы лучше не встречаться!
– Ах! – с болью простонала она, точно ей повернули нож в сердце. – Не хочешь ли ты вернуться к Афине? Но нет, ты уже не можешь уйти от меня. Мне дана власть над всеми, кого я поразила. Впрочем, ты не помнишь прошлого. Но нет, ты мне не нужен мертвый, ты мне нужен живой. Взгляни, как я хороша, – она наклонилась к нему своим стройным станом, глаза ее влекли его к себе, – что же ты не уходишь? Ты, кажется, не думаешь бежать, а приближаешься ко мне? Однако, не хочу обольщать тебя. Ступай, если хочешь, Лео. Иди, мой возлюбленный, оставь меня одну с моими грешными мыслями. Афина приютит тебя до весны, а там ты перейдешь горы и вернешься к обычным радостям земной жизни. Сейчас я закроюсь покрывалом, чтобы не соблазнять тебя.