Дитя бури

Нэнди от удивления открыла рот, и я также. Мамина же засмеялась и сказала:

– Да, это и есть настоящие причины! Я бросила Садуко, потому что он приказал мне, желая сделать приятное Умбелази. А также я ему надоела: по нескольку дней подряд не говорил он со мною, сердясь за то, что я ссорилась с Нэнди. Кроме того, была еще причина, о которой я забыла сказать. У меня не было детей, а потому я думала, что это не имеет значения, уйду ли я или останусь. Если Садуко пороется в своей памяти, то он вспомнит, что мы с ним об этом говорили.

И снова она пристально взглянула на Садуко, который поспешил ответить:

– Да, да, я говорил ей, что не хочу держать бесплодных коров в своем крале.

Слушатели рассмеялись, но Панда нахмурился.

301

– Как видно, – сказал он, – уши мои набили ложью, но где правда, я не могу сказать. Что же, если женщина бросила мужа по его собственному желанию, то ее вина отпадает. Теперь что ты можешь сказать относительно колдовства, которым ты опутала Умбелази и этим заставила начать войну в стране?

– Немногое я могу сказать, и неудобно мне об этом говорить, – ответила Мамина, скромно опуская голову. – Единственные чары, которыми я привлекала к себе Умбелази, заключаются здесь, – и она дотронулась до своих прекрасных глаз, – и здесь, – и она дотронулась до своих алых губ, – и в моем теле, которое все мужчины находят таким красивым. А что касается войны, то какое отношение имею я к ней? Я никогда не говорила о ней с Умбелази. С ним, который был мне так дорог, – и слезы потекли по ее лицу, – я говорила только о любви. Неужели за то, что небо одарило меня красотой, которая привлекает к себе мужчин, меня следует казнить как колдунью?

Никто, казалось, не мог найти на это ответа. Таким образом, отпало и это обвинение, и оставалось первое и самое серьезное обвинение – что это она, Мамина, убила ребенка Нэнди, а не ее муж Мазапо.

Когда это обвинение было выдвинуто против нее, то первый раз я увидел, что тревога промелькнула в ее глазах.

– О король, с этим делом уже давно покончено, когда великий Зикали раскрыл, что Мазапо, мой муж, был колдун, и за это преступление был приговорен к смерти. Разве меня нужно снова судить за это?

– Дело обстоит не так, – ответил Панда. – Зикали только открыл, что преступление было совершено при помощи яда, и так как яд был найден у Мазапо, то он был казнен как колдун. Но может быть, не он пользовался ядом?

– Об этом нужно было бы подумать прежде, чем его казнить, – прошептала Мамина. – Но я забыла главное: известно, что Мазапо всегда относился враждебно к дому Сензангакона.

Панда ничего не ответил, а Нэнди встала и сказала:

– Разрешишь ли ты мне вызвать свидетеля по делу об этом яде, отец мой?

Панда кивнул головой, и Нэнди обратилась к одному из членов совета:

– Позови мою служанку Нахану, она ждет за калиткой. Зулус вышел и вскоре вернулся с пожилой женщиной. Оказалось, она нянчила Нэнди и, не выйдя замуж из-за какого-то физического недостатка, навсегда осталась у нее служанкой. Ее все знали и уважали.

– Нахана, – сказала Нэнди, – расскажи королю и его совету то, что ты рассказала мне относительно одной женщины, как она заходила в мою хижину перед смертью моего ребенка и что она там делала. Скажи сперва, здесь ли эта женщина?

– Да, инкозазана, – ответила Нахана. – Вот она сидит. Как можно не узнать ее? – И она указала на Мамину.

– Расскажи же об этой женщине и о ее поступках, – сказал Панда.

– За два вечера до того, как ребенок захворал, я увидела, как Мамина вползла в хижину моей госпожи Нэнди. Я лежала одна в углу большой хижины, и свет от очага не достигал меня. Моей госпожи Нэнди и ее сына не было в это время в хижине. Узнав в женщине Мамину, жену Мазапо, которая была в дружбе с моей госпожой, я предположила, что она пришла навестить ее, и осталась спокойно лежать в углу. Также я не обратила внимания, когда увидела, что она обсыпала маленькую циновку, на которой обыкновенно спал сын моей госпожи, каким-то порошком. Перед тем я слышала, как она обещала инкозазане принести порошок, чтобы вывести насекомых. Мне показалось только странным, что она всыпала порошок также в таз с теплой водой, которая была приготовлена для обмывания ребенка, и, бормоча какие-то слова, положила что-то в солому у дверного отверстия. Я хотела ее спросить, что это значит, но она уже ушла. Немного погодя пришел посланный и сказал мне, что моя старая мать лежала умирающей в своем крале, за четыре дня пути от Нодвенгу, и просила меня навестить ее. Я забыла о Мамине и о порошке и побежала разыскивать свою госпожу Нэнди, чтобы умолять ее разрешить мне пойти к матери. Она разрешила мне там остаться, пока мать не будет похоронена.

Я отправилась. Но мать моя долго еще промучилась, и прошло несколько месяцев, пока я закрыла ей глаза. Затем наступили дни скорби и слез, за которыми последовало несколько дней отдыха, а после них было приступлено к дележу скота, так что в конце концов прошло шесть месяцев, прежде чем я вернулась в услужение к своей госпоже. Здесь я узнала, что Мамина стала второй женой моего господина Садуко, что ребенок моей госпожи умер и что Мазапо, первый муж Мамины, был казнен за убийство ребенка. Но так как все это прошло и Мамина была очень добра ко мне, то мне и в голову не приходило рассказать о порошке, которым она посыпала циновку.

Только после того, как она сбежала с королевичем, я рассказала это своей госпоже. Госпожа в моем присутствии обыскала солому у дверей хижины и нашла там какое-то снадобье, завернутое в мягкую кожу. Вот и все, что я знаю об этом деле, о король.

– Говорит ли эта женщина правду, Нэнди? – спросил Панда. – Или она лжет, как все остальные?

– Не думаю, отец мой. Смотри, вот «мути» (снадобье), которое Нахана и я нашли спрятанным в дверях хижины.

И она положила на землю перед королем небольшой кожаный мешочек, сшитый сухими жилами.

Панда приказал одному из членов совета открыть мешочек. Зулус сделал это очень неохотно, очевидно, боясь действий колдовства, и высыпал содержимое на щит, который затем обнесли кругом, чтобы все могли посмотреть. Насколько я мог рассмотреть, снадобье состояло из нескольких сморщенных корешков, из небольшого куска человеческой берцовой кости, по-видимому, от грудного ребенка, причем отверстие кости было заткнуто деревянной втулкой и, как мне показалось, из зуба змеи.

Панда взглянул, отшатнулся и сказал:

– Подойди сюда, Зикали Мудрый, ты, который сведущ в магии, и скажи нам, что это за снадобье.

Зикали поднялся из угла, где он сидел все время неподвижно, и тяжело заковылял к тому месту, где лежал щит. Когда он проходил мимо Мамины, она наклонилась над карликом и стала ему быстро что-то нашептывать, но он прикрыл уши своими огромными руками, как бы не желая слышать ее слов.

– Какое я имею отношение к этому делу, о король? – спросил он.

– Большое, как мне кажется, – сказал сурово Панда. – Ты был тем ниангой, который раскрыл колдуна Мазапо, и в твоем крале скрывалась эта женщина, откуда она была приведена вместе с тобой. Скажи нам, что это за «мути», и, смотри, скажи правду, чтобы не могли про тебя сказать, что ты не только нианга, но и колдун. Так как в таком случае, – прибавил он многозначительно, тщательно выбирая слова, – может быть, мне захочется испытать, правда ли, что тебя нельзя убить, как других людей, тем более, что недавно я слышал, что ты питаешь вражду ко мне и к моему дому.

С минуту Зикали казался в нерешительности. Он сознавал, должно быть, опасное положение, в котором очутился, и быстрый ум его искал выхода. Затем он засмеялся своим жутким смехом и сказал:

– Ого! Король думает, что выдра попалась в ловушку. – И он бросил взгляд на охраняемую воинами изгородь и на свирепых палачей, пристально наблюдавших за ним. – Много раз казалось, что эта выдра попалась в ловушку, еще раньше, чем твой отец увидел свет, о сын Сензангакона, и после этого. Однако я здесь стою живой. Не делай опытов, о король, смертный ли я или нет, так как предупреждаю тебя, что если смерть приходит к такому как я, то она забирает с собою многих, многих других. Не слышал ты разве поверья, что когда величайший нианга дойдет до конца своего жизненного пути, не будет больше короля зулусов, как не было его, когда он начал свой путь, так как ему суждено видеть всех королей зулусов?

И он устремил свой взор на Панду и на Сетевайо, которые в страхе съежились под его взглядом.

– Вспомни, – продолжал он, – что Лютый Владыка, которого давно уже нет в живых, грозил тому, кого он называл «Тот, кому не следовало родиться», и убил тех, кого он любил, но сам был убит потом другими, которых тоже уже нет в живых, и что ты один, о Панда, не грозил ему и что ты один, о Панда, не был убит. Теперь, если ты хочешь произвести опыт, могу ли я умереть, как другие люди, то прикажи своим собакам напасть на меня. Зикали готов. – И он скрестил руки и ждал.

Мы тоже все ждали, затаив дыхание, так как мы хорошо понимали, что страшный карлик вступил в состязание с Пандой и Сетевайо и бросил вызов им обоим.

Вскоре сделалось очевидным, что он выиграл игру, так как Панда только сказал:

– Для чего я стал бы убивать того, к кому я дружески относился в прошлом, и зачем ты говоришь такие неприятные слова о смерти, о Зикали, когда я и без того так много слышал о смерти в последнее время? – Он вздохнул и прибавил: – Пожалуйста, скажи нам, что это за снадобье? Или если ты не хочешь, я пошлю за другим ниангой.

– Почему мне не сказать тебе, когда ты спрашиваешь меня мягко и без угроз? Смотри! – И Зикали взял ядовитой травы, которая цветет по ночам на вершинах гор, и горе тому быку, который съест ее. – Эти корни были сварены в желчи и крови, и несчастие постигает хижину, если их со словами заклинания спрятать в ней. А это кость новорожденного ребенка, которого забросили в лес, потому что его ненавидели. Такая кость приносит несчастье другим грудным детям. Кроме того, она наполнена еще заколдованным порошком. Смотри! – И, вытащив из кости деревянную втулку, он высыпал из нее какой-то серый порошок. – Это, – сказал он, – зуб ядовитой змеи, который после известных заклинаний употребляется женщинами, чтобы отвратить сердце мужчины от другой женщины и привлечь его к себе. Я все сказал.

И он повернулся, чтобы уйти.

– Стой! – сказал король. – Кто положил это гнусное снадобье в хижину Садуко?

– Как могу я сказать это, о король, не сделав нужных приготовлений и не «испытав» преступника? Ты слышал рассказ этой женщины, Наханы. Можешь поверить ей или не поверить, как подскажет твое сердце.

– Если этот рассказ правдив, о Зикали, то как же ты сам указал на Мазапо как на убийцу ребенка, а не на Мамину?

– Ты ошибаешься, о король. Я, Зикали, указал на семью Мазапо. Затем я распознал яд и искал его сперва в волосах Мамины, но нашли его в плаще Мазапо. Я никогда не говорил, что Мазапо дал яд. Это уже решили вы, ты и твой совет, о король. Нет, я знал отлично, что еще что-то скрывается в этом деле, и если бы ты мне дал еще вознаграждение и попросил бы меня продолжать мое гадание, то, несомненно, в конце концов я нашел бы это снадобье, спрятанное в хижине, и, может быть, узнал бы, кто его спрятал. Но я очень стар и устал тогда. И не все ли мне было равно, казнишь ли ты Мазапо или отпустишь его? Тем более, что Мазапо был твоим тайным врагом и заслужил смерть – если не за это дело, то за другое.

Все это время я наблюдал за Маминой. Она слушала это убийственное для себя свидетельское показание с легкой улыбкой на лице, не делая попыток прервать или объяснить его. Я заметил только, что когда Зикали осматривал снадобье, ее глаза искали взгляда Садуко, который молча сидел на своем месте и проявлял меньше интереса ко всему этому делу, чем кто-либо из присутствующих. Он избегал ее взгляда и отвернулся, но, наконец, взгляды их встретились, и она не спускала больше с него глаз. Я увидел, как сердце его быстро забилось, как грудь начала вздыматься и на лице его появилось выражение мечтательного довольства, даже счастья. С этого момента и до конца сцены Садуко не отрывал глаз от этой странной женщины, но кроме меня и Зикали, я думаю, никто не заметил этого любопытного обстоятельства.

Король заговорил.

– Мамина, – сказал он, – ты слышала? Есть у тебя что сказать против этого? Если нет, то, значит, ты признаешь себя виновной и должна будешь умереть.

– Одно слово только, о король, – спокойно ответила она. – Нахана говорит правду! Я действительно входила в хижину Нэнди и положила туда снадобье.

– Значит, ты сама произнесла себе приговор, – сказал Панда.

– Не совсем, о король… Я сказала, что я положила снадобье в хижину. Но я не сказала и не скажу, как и зачем я его положила. Пусть Садуко расскажет это тебе, он, который был моим мужем, которого я бросила для Умбелази и который поэтому как мужчина должен меня ненавидеть. Что он скажет, тому и быть. Если он объявит, что я виновна, то я виновна и готова поплатиться за свое преступление. Но если он скажет, что я невиновна, тогда, о король и о Сетевайо, я без боязни отдаю себя вашему правосудию. Теперь говори, Садуко! Говори всю правду, какая бы она ни была, если такова воля короля!

– Такова моя воля! – сказал Панда.

– И моя тоже! – прибавил Сетевайо, по-видимому, сильно заинтересованный этим делом.

Садуко поднялся с своего места. Вся жизнь, казалось, покинула его. Никто не узнал бы в нем гордого, тщеславного, самонадеянного Садуко. Это была только тень прежнего Садуко. Тусклые, мутные глаза его были неподвижно устремлены на прекрасные глаза Мамины, в то время как нерешительным голосом он медленно начал свой рассказ.

– Это верно, – сказал он, – что Мамина насыпала яду на циновку моего ребенка. Это верно, что она положила снадобье в хижину Нэнди. Но она не знала, что делает, слепо повинуясь моему предписанию. Вот как было дело! С самого начала я всегда любил Мамину, как никогда не любил другой женщины и как никакая другая женщина никогда не была любима. Но пока я отправился с Макумазаном, который сидит здесь, в поход против Банту, Умбези, отец Мамины, принудил ее против воли выйти замуж за Мазапо. Здесь, на празднестве, когда ты производил смотр племенам зулусов, о король, после того, как ты мне дал в жены Нэнди, Мамина и я встретились и полюбили друг друга еще больше, чем прежде, но, будучи честной женщиной, Мамина оттолкнула меня и сказала: «У меня муж, и хотя я его не люблю, я буду ему верна». Тогда, о король, я решил отделаться от Мазапо, чтобы жениться на Мамине. Вот что я придумал: отравить моего сына и Нэнди и устроить так, чтобы подумали на Мазапо, чтобы его казнили как колдуна и я мог бы жениться на Мамине.

Все ахнули при этом поразительном показании. Самый хитрый и самый жестокий из этих дикарей не мог бы придумать такой гнусности. Даже карлик Зикали поднял голову и вытаращил глаза. Нэнди вышла из своего обычного спокойствия и вскочила, как бы желая что-то сказать, но, взглянув сперва на Садуко, а потом на Мамину, снова села и ждала. Садуко же продолжал тем же безразличным, размеренным голосом:

– Я дал Мамине порошок, который я купил у одного знаменитого знахаря. Он жил по ту сторону Тугелы, но теперь уже умер. Я сказал Мамине, что это порошок против насекомых, которых было много в хижине и которых хотела уничтожить Нэнди, и я научил Мамину, где нужно было посыпать его. Кроме того, я дал мешочек со снадобьем, приказав ей сунуть в солому у дверей хижины для того, чтобы якобы принести счастье моему дому. И все это сделала Мамина по моей просьбе, не зная, что порошок был ядом, и снадобье было заколдовано. Таким образом мой ребенок умер, как я этого хотел, а я сам захворал, потому что нечаянно дотронулся до порошка. После этого я зашил мешочек с ядом в плащ Мамины, чтобы обмануть Зикали, и таким образом Мазапо был объявлен колдуном и казнен по твоему приказу, о король, а Мамина была отдана мне в жены. Позднее, как я уже говорил, она мне надоела, и, желая угодить Умбелази, я приказал ей отдаться ему, и Мамина это сделала из любви ко мне. Так что ты видишь, о король, что она не виновна ни в одном пункте.

Садуко кончил говорить и как автомат сел на землю, все еще не спуская своих тусклых глаз с лица Мамины.

– Ты слышал, о король? – сказала Мамина. – Теперь произнеси свой приговор и знай, что если на то твоя воля, я готова умереть ради Садуко.

Но Панда вскочил в страшном бешенстве.

– Уберите его! – крикнул он, указывая на Садуко. – Уберите этого пса, который съел свое собственное дитя и недостоин жить.

Палачи прыгнули вперед. Я не мог вынести этого больше и стал приподниматься, чтобы высказать свое мнение, но не успел я встать, как заговорил Зикали.

– О король, – сказал он, – как оказывается, ты по этому делу осудил несправедливо одного человека, а именно Мазапо. Неужели ты хочешь так же несправедливо осудить и другого? – И он указал на Садуко.

– Что ты хочешь этим сказать? – сердито спросил Панда. – Разве ты не слышал, что этот негодяй, которого я сделал предводителем многих племен и которому дал в жены свою дочь, своими собственными устами признался, что он отравил своего ребенка, чтобы сорвать плод, который рос у дороги и от которого всякий мог отгрызть кусочек. – И он презрительно взглянул на Мамину.

– Да, о король, – ответил Зикали, – я слышал, как Садуко это сказал своими собственными устами, но голос, которым он говорил, не был голосом Садуко. Если бы ты был таким искусным ниангой, как я, то знал бы это так же, как знает это белый человек Макумазан, который также умеет читать в сердцах людей. Слушай, о король, и слушайте вы все, советники короля, что я вам расскажу. Мативани, отец Садуко, был моим другом, как он был твоим другом, о король. Когда Банту убил его и все его племя с разрешения Лютого Зверя (Чака), я спас его сына, воспитал его в своем доме и полюбил его. Когда он сделался мужчиной, я показал ему две дороги: дорогу мудрости и дорогу безумия, которая ведет к познанию, и дорогу, которая через кровь ведет к смерти, и я предложил ему выбрать, по какой дороге он хочет пойти.

На его дороге уже стояла женщина, та, которая сидит здесь, и манила его к себе. И он пошел за ней. С самого начала она была ему не верна, взяв в мужья более богатого человека. Затем, когда Садуко сделался знатным и богатым, ей стало жаль, и она пришла ко мне спросить моего совета, как ей отделаться от Мазапо, которого она ненавидела. Я сказал ей, что она может бросить его или ждать, пока судьба не уберет его с ее пути.

Тогда она, никто другой, отравила ребенка Нэнди, и добилась казни Мазапо, и втерлась в хижину Садуко. Здесь она жила некоторое время, пока новая тень не упала на ее дорогу, тень королевича, которого уже больше нет в живых. Она обольстила и его, надеясь через него стать первой женщиной в стране, и бросила ради него Садуко.

Тогда в груди Садуко появилась ревность и он только и думал о мщении. В битве при Индондакузуке ему удалось привести свой план в исполнение. Как он уже раньше сговорился с Сетевайо – не отрицай, о Сетевайо, я все знаю, – он перешел со своим полком на сторону узуту, вызвав этим поражение Умбелази и смерть многих тысяч людей. Да, и сделал он это только по одной причине, потому что он любил ту женщину, которая довела его до безумия, больше всего на свете. А теперь, о король, ты слышал, как этот человек громогласно объявил, что он подлее последнего человека во всей стране, что он умертвил своего ребенка, которого он так любил, для того, чтобы заполучить эту женщину, что потом он ее сам отдал своему другу и господину, чтобы купить его милости, и что, наконец, он предал этого господина, надеясь получить от нового господина еще большие милости. Так ли он говорил, о король?

– Так, – ответил Панда, – и поэтому Садуко надлежит бросить на съедение шакалам.

– Обожди немного, о король. Я утверждаю, что Садуко говорил не своим собственным голосом, а голосом Мамины. Я утверждаю, что она величайшая колдунья во всей стране и что она опоила его зельем своих глаз и что он сам не знает, что говорит.

– Докажи это! – воскликнул король.

Карлик подошел к Панде и шепнул ему на ухо, а Панда в свою очередь шепнул двум своим советникам, которые немедленно встали и сделали вид, что идут к калитке изгороди. Но, проходя мимо Мамины, один из них внезапно обхватил ее, скрутив ей руки назад, а другой накинул ей свой плащ на голову и завязал его так, что она была вся покрыта им, кроме ног. Мамина не сопротивлялась и не двигалась, но они продолжали ее крепко держать. Затем Зикали заковылял к Садуко, долгое время пристально глядел на него и сделал несколько движений рукой перед его лицом. Садуко глубоко вздохнул, как бы с удивлением, стал озираться.

– Садуко, – сказал Зикали, – прошу тебя сказать мне, твоему приемному отцу, правду ли говорят люди, что ты продал свою жену Мамину королевичу Умбелази для того, чтобы на тебя дождем посыпались его милости?

– Зикали! – вскричал Садуко в припадке ярости. – Будь ты как все люди, я убил бы тебя, гнусная жаба, за то, что ты осмеливаешься помоями обливать мое имя. Она убежала с королевичем, потому что обольстила его чарами своей красоты.

– Не бей меня, Садуко, – продолжал Зикали, – пока не ответишь мне еще на один вопрос. Правду ли говорят, что в битве при Индондакузуке ты перешел со своими полками на сторону узуту, потому что ты думал, что Умбелази будет разбит, и что ты желал быть на стороне победителя?

– Это клевета! – вскричал Садуко. – Я перешел потому, чтобы отомстить Умбелази за то, что он отнял от меня ту, которая была для меня дороже жизни и чести. До моего перехода победа склонялась на сторону Умбелази, а когда я перешел, он проиграл битву и умер, чего я и хотел. Но теперь, – грустно прибавил он, – я сожалею, что довел его до гибели, так как вижу, что он, подобно мне, был только орудием честолюбивых замыслов этой женщины – О король, – прибавил он, обращаясь к королю, – убей меня, умоляю тебя! Недостоин жить тот, чьи руки обагрены кровью его друга.

– Не слушай, отец мой, – воскликнула Нэнди, вскочив с места. – Он сумасшедший! Отдай мне этого несчастного человека на мое попечение, отец мой, мне, его жене, которая любит его, и позволь нам уйти отсюда в другую страну.

– Молчи, дочь, – сказал король. – И ты, о нианга Зикали, замолчи тоже.

Они повиновались ему, и, подумав немного, Панда движением руки приказал снять с Мамины плащ. Она спокойно огляделась кругом и спросила, что это за детская игра, в которой ее заставляют принимать участие.

– Да, женщина, – ответил Панда, – ты вела игру, но не детскую, а игру на жизнь и смерть. Ты слышала, что говорили Зикали Мудрый и Садуко, твой бывший муж, или нужно повторить тебе их слова?

– Не нужно, король. У меня такой острый слух, что я слышу и через меховой плащ, и терять понапрасну время не надо.

– В таком случае что ты скажешь на все это, женщина?

– Немного, – ответила она, пожав плечами. – Скажу, что я проиграла игру. И еще скажу, что Садуко свою первую историю рассказал не потому, что я заколдовала его, а из любви ко мне, желая меня спасти. Заколдовал же его, как и вас всех, вот этот колдун Зикали – Зикали, враг твоего дома, который поклялся уничтожить весь твой род. Он околдовал Садуко и против его воли силою вырвал правду из его сердца.

Что еще мне вам сказать? Все, в чем меня обвиняют, все это я сделала. Ставка в моей игре была крупная – я желала стать инкозазаной зулусов, – и была на волосок от выигрыша. Мне казалось, что я все рассчитала, однако я не приняла во внимание безумной любви и ревности этого глупца Садуко. Я вижу теперь, что мне следовало убить Садуко перед тем, как бросить его. Три раза я думала об этом. Один раз я всыпала яд в его питье, но он вернулся домой усталый и озабоченный и, прежде чем выпить, поцеловал меня. Сердце мое смягчилось, я опрокинула чашу, которую он поднес уже к губам. Ты помнишь, Садуко?

Из-за одной этой глупости я заслуживаю быть убитой, потому что женщина, стремящаяся к власти, должна обладать сердцем тигрицы. Я же была слишком добра, а потому должна умереть. Но не страшно умереть той, которую в царстве теней встретят тысячи и тысячи воинов под предводительством твоего сына Умбелази, которых я послала туда раньше меня. С окровавленными, поднятыми копьями и с королевским салютом встретят они меня как инкозазану смерти.

Я умираю охотно. Вы, мужчины, мне все надоели, и я ненавижу вас. Вы болваны, которых так легко напоить допьяна, а в пьяном виде вы такие противные и грубые! Пфф!

Теперь, король, прежде чем ты спустишь на меня своих цепных собак, я прошу только об одной милости. Я сказала, что ненавижу всех мужчин, но, как ты знаешь, женщина никогда не может говорить правды – всей правды. Есть мужчина, которого я не ненавижу, которого я никогда не ненавидела и которого, я думаю, я люблю, потому что он не захотел полюбить меня. Вот он сидит здесь… – И к моему крайнему смущению и к удивлению всех присутствующих – она указала на меня, Аллана Квотермана. – Однажды своими чарами, о которых вы здесь так много говорили, я одержала победу над его сердцем, но опять по доброте душевной отпустила его. Да, я отпустила его, редкую рыбу, которая уже попалась ко мне на крючок. И вот, когда он был у моих ног и я пощадила его, он дал мне обещание – небольшое обещание, – но я думаю, что теперь, когда мы с ним расстаемся навсегда, он сдержит его. Макумазан, обещал ли ты мне поцеловать меня еще один раз в губы, когда бы и где бы я ни попросила тебя об этом?