Люди тумана
- -
- 100%
- +
– Что это? Это платье Франсиско! Где же он сам?
– Кушайте и пейте! – повторил он.
Она машинально исполнила его просьбу, смотря в его лицо удивленными и испуганными глазами.
– Теперь, – произнесла она, – скажите мне. Я не могу выносить этого дольше. Где Франсиско и Оттер?
– Увы! Хуанна, они умерли! – ответил он торжественно.
– Умерли! – простонала она, ломая руки. – Франсиско умер! Но почему же мы еще живы?
Леонард рассказал весь план спасения, придуманный Соа.
Выслушав это, Хуанна вскочила на ноги и устремила на собеседника свои сверкающие глаза.
– Как вы смели сделать это? – вскричала она. – Кто дал вам право на это? Я считала вас мужчиной, а теперь вижу, что вы трус!
– Хуанна, – сказал Леонард, – вам не к чему говорить так. Все было сделано ради вас, а не для кого-либо другого!
– О, конечно, вы так говорите, но я думаю, что вы сговорились с Соа умертвить Франсиско с целью спасти вашу собственную жизнь. Между нами все кончено. Я больше никогда не буду разговаривать с вами!
– Вы можете сделать это, если вам угодно, – отвечал Леонард, почувствовав крайнее раздражение, – но я буду говорить с вами. Смотрите, вы сказали мне слова, за которые, будь вы мужчиной, я постарался бы отомстить вам, но так как вы женщина, то я могу только ответить на них, а затем умываю руки. Вы должны узнать, когда к вам вернется здравый смысл, что я с радостью занял бы место Франсиско. Но это было невозможно, так как если бы я вздумал надеть на себя платье Аки, то меня тотчас же узнали бы и вы поплатились бы за мое безумие. Мы все хорошо понимали это, поэтому, посоветовавшись, решились сделать так, как я уже вам говорил. Я согласился на то, чтобы вас перенесли сюда с тем только условием, что буду сопровождать вас для вашей же безопасности. Ну, а теперь я сожалею об этом: лучше бы мне пойти вместе с Франсиско. Тогда, быть может, я нашел бы покой вместо тех обидных слов и упреков. Впрочем, не бойтесь, вероятно, я скоро последую за ним. Я знаю, что вы любили этого человека, этого героя; знаю также, что вы, случайно или намеренно, сделали все, чтобы, влюбив его в себя, нарушить покой его души. Поэтому я извиняю ваше поведение, которое при всем моем снисхождении, сделалось совершенно невыносимым!
Он замолк и посмотрел на нее, сидевшую на краю постели с закушенными губами и поглядывавшую на него с выражением любопытства на лице, на котором отражались поочереди скорбь, гордость и гнев. Даже в этот момент Хуанна думала не о Франсиско и его жертве, а о человеке, перед которым она сидела и которого она никогда так не любила, как теперь, когда он говорил с нею так горько, платя ей ее же монетой.
– Я не могу состязаться с вами в резкости и грубости, – сказала Хуанна, – поэтому и не буду возражать вам. Однако, быть может, когда к вам вернется рассудок, то вы вспомните, что моя жизнь касается только меня и что я никому не давала позволения спасать ее за счет другого.
– Что сделано – то сделано! – отвечал мрачно Леонард, раздражение которого еще больше усилилось. – В другой раз я не буду делать ничего подобного без вашего согласия. Кстати, мой бедный друг просил вам передать эти вещи! – и он подал ей четки и дневник. Он написал кое-что для вас на последней странице книжки и просил вас, если вам удастся избежать смерти, взять эти вещи на память о нем и не забывать его в ваших молитвах!
Хуанна взяла дневник и, повернув его к свету, открыла наугад. Первое, что бросилось ей в глаза, было ее собственное имя, так как в дневнике заключалось изложение чувств священника к Хуанне со дня их первой встречи и благочестивых стараний его преодолеть свою слабость. Поспешно перечитав дневник, она открыла наконец последнюю страницу, где Франсиско признавался в своей любви к ней, которую он должен был скрывать из-за своего сана.
Хуанна расплакалась, читая предсмертные строки несчастного. Как раз в это время открылась дверь, и в комнату вошел Нам в сопровождении Соа.
– Избавитель, – сказал престарелый жрец, лицо которого и смущенные глаза носили отпечаток различных чувств, – и ты, Пастушка; я пришел, чтобы поговорить с вами. Как видите, я один, за исключением этой женщины, – указал он на Соа, – но если вы сделаете какое-либо насилие над ней, это послужит сигналом для вашей смерти. С большим трудом и немалым риском для самого себя я спас жизнь Пастушки, устроив так, что вместо нее был принесен в жертву белый человек, ваш спутник!
– Жертвоприношение было совершено? – прервал его Леонард, сгоравший от любопытства, узнать, что случилось.
– Я буду откровенен с тобой, Избавитель, – ответил верховный жрец, которому Хуанна перевела вопрос Леонарда. – Я знаю теперь, что Пастушка и карлик не боги, а такие же смертные, как и мы; ты знаешь, что я осмелился оскорбить истинных богов, подменив избранную ими жертву. Жертвоприношение было совершено, но с такими знамениями, что я поставлен в тупик. Народ тумана поражен также, и никто не знает, что и думать обо всем этом. Белый человек, твой спутник был сброшен в бесчувственном состоянии в воду, когда показалась заря, бывшая серой; карлик же, твой слуга, не дожидаясь того, чтобы его столкнули, сам прыгнул вниз, увлекши за собой одного жреца!
– Браво, Оттер! – вскричал Леонард. – Я знал, что ты умрешь молодцом.
– Он умер действительно молодцом, Избавитель! – сказал со вздохом Нам. – Таким молодцом, что многие клянутся, что он бог, а не человек. Едва они исчезли в воде, – продолжал жрец, – как произошло такое чудо, о котором никогда не было слышно в нашей стране: белая заря превратилась в красную, быть может, потому, как я крикнул для успокоения народа, что ложные боги встретили свою гибель.
– В таком случае истинные боги должны быть удивительно слепыми, – заметила Хуанна, – видя, что я, которую ты осмеливаешься назвать ложной богиней, еще жива!
Этот аргумент заставил Нама замолкнуть на одно мгновение, однако он нашелся, что ответить Хуанне.
– Да, Пастушка, ты еще жива, – сказал он со странным ударением на слове «еще». – И если вы не будете безумствовать, – продолжал он, – то долго останетесь в живых оба, так как я вовсе не желаю вашей крови, стараясь провести в мире мои последние дни. Слушайте же конец моего рассказа. Пока народ с изумлением наблюдал за изменением зари, оказалось, что карлик, твой слуга, Избавитель, не был мертв в воде. Да! Можно было видеть, Избавитель, как громадный житель вод носился туда и сюда по бурлившей воде, а вместе с ним карлик, которому Змей не причинил никакого вреда. Как этот человек мог плавать вместе со Змеем, этого никто не может сказать!
– Браво, Оттер! – снова произнес Леонард, обдумывая про себя объяснение чуда, которое он, конечно, не хотел открыть Наму. – Ну, чем же все кончилось?
– Этого никто не знает, Избавитель! – сказал в недоумении жрец. – Наконец житель вод опустился на дно вместе с карликом, но затем снова всплыл и вошел в пещеру, в свое жилище. Изо рта его шла кровь. Но вошел ли карлик вместе с ним, или нет, я не могу сказать, так как никто не мог этого разглядеть, а отважиться и войти в пещеру, чтобы узнать правду, никто не смеет!
– Мертв он или жив, но он хорошо сражался! – сказал Леонард. – А теперь, Нам, что тебе надо от нас?
Этот вопрос, казалось, немного смутил жреца: он не мог прямо сказать о причине своего посещения, заключавшейся в том, чтобы разлучить Леонарда и Хуанну, по возможности, не применяя насилия.
– Я пришел сюда, Избавитель, – отвечал он, – рассказать вам, что случилось.
– Т. е., – заметил Леонард, – сказал мне, что ты умертвил моего лучшего друга и того, кто у вас был ранее богом. Благодарю тебя, Нам, за эти новости, а теперь я беру на себя смелость спросить, какие у тебя дальнейшие намерения относительно нас?
– Поверь мне, Избавитель, я хочу спасти вашу жизнь. Если другие были принесены в жертву, то в этом не моя вина: в настоящее время страна в смятении и полна самых тревожных слухов. Я не знаю сам, что может случиться в течение ближайших дней, а пока вы должны оставаться здесь. Это жалкое место для жилья, но зато тайное и безопасное. Впрочем, здесь еще другая комната, которой вы можете пользоваться; быть может, ты уже видел ее? – и положив руку на что-то, казавшееся задвижкой, Нам открыл вторую дверь, которая вела в комнату несколько большего размера.
– Посмотри, Избавитель, – продолжал жрец, делая шаг вперед, чтобы войти в комнату, и затем отступая назад, как бы желая из учтивости дать пройти вперед Леонарду, который почти машинально вошел, совершенно забыв о характере своего хозяина и о назначении этого жилища. Когда же он вспомнил об этом и, быстро повернувшись, хотел уйти назад, тяжелая дверь с шумом захлопнулась перед самым его лицом, и он остался в западне.
XXXIV. Последний аргумент Нама
Одно мгновение Хуанна стояла в безмолвном изумлении: проделка Нама была совершена так быстро, что она едва могла осознать ее результат.
– Теперь, Пастушка, – начал вкрадчиво Нам, – мы можем свободно поговорить, так как слова, которые я скажу, не годится слушать посторонним ушам!
– Мерзавец, – отвечала она с негодованием, но затем, понимая бесполезность упреков и резкостей, прибавила: – говори, я слушаю тебя!
Нам рассказал свой план выдать ее замуж за короля.
– Народу мы объявили, – закончил он, – что ты была богиней, но из любви к Олфану отказалась на время от своей божественности и облеклась во плоть, чтобы провести немного лет с тем, кого ты полюбила!
– В самом деле, – сказала Хуанна, – а что, если я откажусь подчиниться этому плану, который, я думаю, мог выйти только из головы женщины?! – и она указала на Соа.
– Ты права, Пастушка, – ответила Соа, – я составила этот план, чтобы отомстить, – прибавила она пылко, – тому белому вору, который любит тебя; пусть он увидит тебя отданной другому, дикарю!
– Но разве ты никогда не думала о том, Соа, что я могу иметь свои собственные желания?
– Конечно, но даже прекраснейшая из женщин не может всегда иметь то, что ей случится пожелать. Знай, Пастушка, что все должно быть сделано так ради тебя самой и ради моего отца. Олфан любит тебя; в эти смутные времена отцу и жрецам необходимо приобрести поддержку короля, расположение которого будет приобретено в тот же день, когда он получит надежду на тебя. Наконец для тебя самой, Пастушка, хотя бы ты и желала выйти замуж за человека твоего племени, лучше стать королевой, чем погибнуть жалким образом!
– Я думаю иначе, Соа, – спокойно ответила Хуанна, понимавшая, что ни жалобы, ни просьбы не помогут ей, – я предпочту умереть! – и она протянула руку к своим волосам, но остановилась, не найдя там яда.
– Ты предпочитаешь умереть, Пастушка, – сказала с холодной усмешкой Соа, – но это не так-то легко сделать; я отобрала у тебя во время сна яд!
– Я могу уморить себя голодом, Соа! – сказала с достоинством Хуанна.
– Это потребует времени, Пастушка, а сегодня ты станешь женой Олфана! Конечно, необходимо, чтобы ты сама дала согласие на брак с ним, так как этот вождь в своем безумии объявил, что он может жениться на тебе, только получив согласие из твоих уст и в присутствии свидетелей!
– В таком случае я боюсь, что этот брак не состоится! – сказала Хуанна с горьким смехом, чувствуя омерзение к этой негодной женщине, которая, в своей необузданной любви, хотела спасти жизнь своей госпожи ценою ее позора.
Между тем Соа сказала, что если она не исполнит ее плана, умрет Избавитель! – с этими словами жрец и его дочь оставили Хуанну одну. Несколько долгих часов провела молодая девушка в мрачной комнате, до которой, кроме журчанья воды, не доходило никаких других звуков.
В эти часы перед ней пронеслись все приключения, испытанные ею в течение последних шести месяцев; но ужас всего перенесенного бледнел перед тем, что еще ждало ее впереди. День проходил с томительной медлительностью; когда начали сгущаться ночные тени, к ней снова вошел Нам в сопровождении Соа.
– Мы пришли, Пастушка, за ответом! – произнес жрец, вставляя в стенную скобу принесенный им светильник. – Соглашаешься ли ты или нет взять в супруги Олфана?
– Не соглашаюсь! – ответила Хуанна.
– Подумай еще, Пастушка!
– Я думала, и вот мой ответ!
При этих словах Хуанны Нам схватил ее руку, говоря:
– Поди сюда, Пастушка; я тебе покажу кое-что! – и он подвел ее к той двери, которая вела в комнату Леонарда. В то же самое время Соа, погасив светильник, оставила комнату, заперев за собою дверь, так что Нам и Хуанна остались в полном мраке.
– Пастушка, – сурово сказал Нам, – ты сейчас увидишь того, кого называешь «Избавителем»; но помни, если ты крикнешь или даже скажешь громко одно слово, он умрет!
Хуанна не ответила ничего, хотя сердце ее тревожно забилось. Прошло пять или более минут, и внезапно в верхней части двери, ведущей в комнату Леонарда, образовалось отверстие, через которое Хуанна могла видеть то, что делалось в соседней комнате, сама при этом оставаясь невидимой, так как там было светло, а она находилась в полном мраке. Вот что увидела Хуанна в соседней комнате: между пятью жрецами лежал на полу связанный Леонард рядом с каким-то отверстием. Шагах в двух от двери стояла Соа, на которую жрецы устремили глаза, видимо, ожидая ее приказания.
Когда Хуанна посмотрела на эту сцену, отверстие в двери снова закрылось, и Нам проговорил:
– Ты видела, Пастушка, что Избавитель связан; видела также отверстие в полу тюрьмы. Тот, кого бросят в это отверстие, Пастушка, попадет в пещеру Змея, откуда нет возврата ни для кого. Через это отверстие мы бросаем пищу жителю вод в известное время года, когда нет жертвоприношений. Выбирай, Пастушка, одно из двух: или добровольно выйди замуж за Олфана сегодня ночью, или смотри, как на твоих глазах Избавитель будет брошен Змею. В последнем случае все равно выйдешь замуж за Олфана, хочешь ли ты этого, или нет, – все равно. Что ты скажешь на это, Пастушка?
Хуанна, подумав немного, решилась еще сопротивляться, думая, что вышеописанная сцена была проделана только для того, чтобы испугать ее.
Тогда Нам, открыв отверстие в верхней части двери, шепнул одно слово на ухо Соа, которая в свою очередь, отдала какое-то приказание жрецам. Хуанна увидела, что связанного Леонарда положили вблизи отверстия в полу так, что его голова свесилась внутрь этого отверстия и одного движения достаточно было, чтобы он был сброшен вниз, в пещеру Змея.
– Развяжите его, – слабо произнесла Хуанна, – я выхожу замуж за Олфана!
Выступив вперед, Нам снова шепнул что-то Соа, после чего та приказала жрецам оттащить в сторону Леонарда, те исполнили это с видимой неохотой. В то же время дверное отверстие опять закрылось.
– Я сказала «развяжите его», – повторила Хуанна. – А он лежит на полу, как срубленное дерево, не имея возможности пошевелиться!
– Нет, Пастушка, – возразил Нам, – быть может, ты раздумаешь, и тогда придется его снова связать, а это сделать не так-то легко, так как он силен и отважен. Слушай, Пастушка: когда Олфан придет просить твоей руки, ты не должна говорить ему ничего о том человеке; он его считает мертвым. Если же ты хоть слово скажешь о нем, то он сейчас же умрет. Ты поняла меня?
– Понимаю, – отвечала Хуанна, – но, по крайней мере, надо снять повязку с его рта!
– Не бойся, Пастушка, это будет сделано после того, как ты поговоришь с Олфаном. А теперь скажи, когда тебе угодно будет принять его?
– Когда хочешь. Чем скорее все будет кончено, тем лучше!
– Хорошо! Дочь моя, – обратился Нам к Соа, только что вошедшей в комнату. – Зажги, пожалуйста, огонь и попроси короля Олфана, который ждет за дверью!
Соа пошла исполнять приказание своего отца, а Хуанна, будучи не в силах совладать с охватившим ее ужасом, опустилась на кровать, закрыв руками лицо. На мгновение в комнате водворилась тишина; затем дверь снова открылась, и перед Хуанной появился король Олфан, сопровождаемый Соа.
– Берегись, Пастушка, – шепнул Хуанне Нам, – одно слово, – и Избавитель умрет!
XXXV. Будь благородным или низким!
Некоторое время Хуанна молча смотрела на лицо Олфана, на котором, однако, не могла прочесть ничего, так как король, подобно всем своим соплеменникам, привык скрывать чувства под маской торжественного спокойствия. Он стоял перед нею, опершись на древко копья, с опущенной головой и устремив свои темные глаза на ее лицо, бесстрастный, неподвижный. Свет факелов, падая на него, освещал его богатырскую стройную фигуру, отражался на ожерелье из слоновой кости, – символе королевской власти, запястьях и кольцах, на глянцевитой шерсти его платья из коровьей шкуры и блестящих локонах черных волос, подвязанных узкой белой лентой, цвет которой являл резкий контраст с оливковым цветом его лица и груди.
– Говори, Олфан! – произнесла наконец Хуанна.
– Мне сказали, королева, – начал Олфан низким, звучным голосом, – что ты хочешь говорить со мной. Разумеется, я, как и всегда, повинуюсь тебе. Королева, я узнал, что твой супруг, которого ты любила, умер, и поверь мне, сочувствую тебе. В этом постыдном деле я не принимал участия. Смерть его, а также и другого белого человека и карлика, произошла по вине этого жреца, который клялся, что был доведен до этого криками народа. Королева, они все ушли через горы на небо, а ты, как слабая голубка, прилетевшая издали, из южного климата, сделалась добычей орлов народа тумана!
– Но всего несколько часов тому назад я считал тебя тоже мертвой вместе с тысячами людей, и думал, что твое прекрасное тело было сброшено Намом на заре с вершины статуи. Скажу тебе, что видя это, я, воин, плакал и проклинал самого себя за то, что хотя и король, но не имел возможности спасти тебя. После того этот человек, верховный жрец, пришел ко мне и рассказал всю правду, а также сообщил придуманный им план для спасения твоей жизни, для упрочения моей власти и его собственной безопасности. Выйди за меня замуж!
Хуанна быстро сообразила свое положение. Оно было отчаянным. Нам и Соа стояли по обеим сторонам от нее, причем последняя держалась вблизи той двери, за которой лежал связанный Леонард. Она знала, что стоило ей сказать одно слово правды королю, и Леонард умрет. Поэтому оставалось одно – согласиться для виду сделаться женой Олфана. Хотя ей и казалось постыдным обманывать этого честного человека, единственного их друга среди народа тумана, но обстоятельства не позволяли стесняться.
– Олфан, – сказала она, – я выслушала тебя, и вот мой ответ: я согласна взять тебя себе в супруги. Ты знаешь мою историю; знаешь, что тот, кто был моим господином, умер сегодня, – здесь Соа одобрительно улыбнулась на эту ложь, – и что я любила его. Поэтому надеюсь, ты будешь настолько снисходителен, что предоставишь мне несколько недель, чтобы я могла оплакать свое вдовство прежде, чем перейду от него к тебе. Больше я ничего не скажу тебе, но, конечно, ты поймешь скорбь моего сердца и все то, чего я не высказала!
– Пусть будет так, как ты желаешь, королева! – ответил Олфан, целуя ей руку, причем его хмурое лицо засияло от счастья. – Ты перейдешь ко мне тогда, когда будет угодно тебе, но я боюсь, что в одном отношении ты должна согласиться со мной!
– Что это такое, Олфан? – спросила с беспокойством Хуанна.
– Только то, королева, что обряд должен быть совершен сейчас же. Это необходимо по многим причинам, о которых ты узнаешь завтра. Кроме того, такою было мое соглашение с Намом, закрепленное клятвой на крови Аки, а такой клятвы я не могу нарушить!
– О, нет, нет! – сказала Хуанна в отчаянии. – Подумай, Олфан, как могу я, супруг которой умер не далее шести часов тому назад, обручиться с другим человеком на его могиле? Дай мне хоть несколько дней!
В это время вмешался в разговор Нам.
– Пастушка, – сказал он, – теперь нечего терять времени в пустых разговорах. От этой церемонии зависит большее, чем ты думаешь, – жизнь многих людей, быть может, наша собственная и особенно жизнь того, о ком теперь не годится говорить! – и как бы случайно Нам повел глазами на дверь соседней комнаты.
Олфан подумал, что жрец намекает на его собственную жизнь, но Хуанна и Соа хорошо понимали, что речь идет о Леонарде.
– Ты слышала эти слова, королева, – сказал Олфан, – они верны. Теперь опасные времена, и если наш замысел будет исполнен, то я должен принести клятву вождям и совету старейшин в том, что ты вернулась на землю снова, чтобы стать моей женой!
– Хорошо, – в отчаянии ответила Хуанна, – но неужели я, будущая королева этого народа, буду обвенчана тайно? Я желаю иметь, по крайней мере, свидетелей. Позови нескольких вождей, которым ты доверяешь, Олфан; иначе наступит время, когда меня не станут считать настоящей королевой, и никого не будет, кто бы мог восстановить мою честь!
– Этого нечего бояться, королева, – отвечал Олфан с легкой улыбкой, – однако, твое желание вполне законно. Я позову трех из моих вождей, людей, которые не предадут нас! – и он повернулся, чтобы пойти за ними.
– Не оставляй меня, – удержала его Хуанна, – я верю тебе, но этим двум нет. Я боюсь быть одной вместе с ними!
– Здесь ни к чему свидетели! – воскликнул Нам угрожающе.
– Пастушка просит свидетелей, и они будут! – ответил запальчиво Олфан. – Старик, довольно ты играл мною; до сих пор я был твоим слугою, а теперь хочу быть твоим господином. Несколько часов тому назад твоя жизнь была в моих руках, когда белая заря превратилась в красную! Я пощадил тебя потому, что ты поддел меня на эту приманку! – указал он на Хуанну. – Ну, нечего класть руку на рукоять ножа; ты забываешь, что у меня есть копье. Твои жрецы за дверьми, я это знаю, но там и мои вожди, которым я сказал, где нахожусь; если я исчезну, как многие здесь исчезли, то за мою жизнь ты ответишь, Нам, так как власть твоя поколеблена. А теперь повинуйся мне. Прикажи этой женщине позвать того, кто стоит на страже у двери; нет, не шевелись, – прибавил он, направив острие своего копья на обнаженную грудь жреца. – Прикажи ей подойти к двери и позвать жреца. Я сказал – к двери, а не за нее, или берегись!
Нам струсил: его орудие сделалось его господином.
– Повинуйся! – сказал он Соа.
– Повинуйся! – повторил Олфан.
Рыча, как волчица, женщина подошла к двери и, приоткрыв ее, свистнула.
– Спрячься, госпожа! – сказал Олфан.
Хуанна отошла в неосвещенный угол комнаты, и в этот момент раздался голос у открытой двери, произнесший:
– Я здесь, отец!
– Теперь говори! – сказал Олфан, приближая копье на дюйм ближе к сердцу Нама.
– Сын мой, – сказал жрец, – пойди к выходу, которым вошел король, ты найдешь там трех вождей; позови их сюда!
– И смотри, не говори ни с кем по пути! – шепнул Олфан на ухо Наму.
– И смотри, не говори ни с кем по пути! – повторил Нам.
– Слушаюсь, отец! – сказал жрец и ушел.
Минут через десять дверь снова отворилась, и чей-то голос произнес:
– Вожди здесь!
– Позови их сюда! – сказал Нам.
Трое рослых, вооруженных копьями вождей вошли в комнату. Один из них был брат короля, а двое других – его избранные друзья.
– Братья, – обратился Олфан ко вновь вошедшим, – я послал за вами, чтобы сообщить вам в тайне и просить вас быть свидетелями брачной церемонии. Богиня Ака, брошенная сегодня в бассейн Змея, вернулась на землю женщиной и хочет сделаться моей женой; не спрашивайте ни о чем, – прибавил он, заметив удивление на лицах вождей, а теперь, жрец, делай свое дело!
Впоследствии Хуанне все это происшествие казалось сном, которого она даже не могла в точности припомнить. Кажется, она стояла рядом с Олфаном, причем Нам бормотал молитвы и заклятия, призывая имена Аки и Джаля. Больше она ничего не могла припомнить. Ей на ум пришла другая брачная церемония, совершенная Франсиско в лагере работорговцев над нею и Леонардом. Странная ирония судьбы: ей пришлось принимать участие в двух драмах, в одной из которых Леонард должен был пройти церемонию брака, чтобы спасти ее, а во второй она должна была сделать то же самое для его спасения.
Наконец все было кончено, и еще раз Олфан склонился перед нею, поцеловав ее руку.
– Привет Пастушка! Да здравствует королева народа тумана! – воскликнул он; вожди повторили его слова.
Хуанна пробудилась от своего оцепенения. Что теперь делать? Казалось, все было потеряно. Но внезапно ее осенило:
– Правда, что я королева, Олфан?
– Да, госпожа!
– И как королева народа тумана, имею власть, не правда ли, Олфан?
– Даже над жизнью и смертью! – отвечал тот важно. – Впрочем, если ты присудишь к смерти кого-либо, то должна дать ответ мне и Совету старейшин. Все в этой стране твои слуги, и никто не смеет ослушаться тебя, включая религиозные дела!
– Хорошо! – сказала Хуанна и, обратившись к вождям, повелительно произнесла:
– Схватить этого жреца по имени Нам, и эту женщину!
Олфан удивленно посмотрел на нее, и вожди стояли в нерешительности, но Нам не медлил и сделал быстрый шаг к двери.