Земля теней
- -
- 100%
- +
– Из всего, что я узнал, вернувшись домой, похоже, мистер Левинджер, что все наши дела в значительной степени зависят от вас, – тут он немного поколебался и решительно продолжил: – Я не знаю… хотите ли вы говорить об этом сейчас. Наверное, это не слишком вежливо и нарушает законы гостеприимства, хотя, если я правильно понимаю наше положение – это мы, скорее, пользуемся вашим гостеприимством, чем вы – нашим.
Мистер Левинджер слабо улыбнулся, услышав столь оригинальную трактовку ситуации.
– Разумеется, поговорим, капитан Грейвз! – отвечал он. – И давайте сразу покончим с этим. Я чрезвычайно рад, что вы вернулись домой, потому что, между нами говоря, брат ваш не был деловым человеком, и мне не хочется тревожить сэра Реджинальда разговорами о делах. Ведь я прав? Вы имеете в виду ипотеку на Рошем, которая принадлежит мне?
Генри кивнул, и мистер Левинджер продолжил:
– Я расскажу вам, как обстоят дела – очень коротко.
После этого он приступил к изложению финансовых деталей положения поместья, с которыми мы уже знакомы в общих чертах – и нам этого вполне достаточно.
Когда мистер Левинджер закончил, Генри сказал:
– Выходит, положение дел даже хуже, чем я думал. Ясно, что мы полные банкроты, и единственное, что меня в этой связи интересует, мистер Левинджер, – добавил Генри с некоторым раздражением, – так это то, как вы, деловой человек, позволили всему этому зайти так далеко!
– Разумеется, я рискую, капитан Грейвз! – отвечал Левинджер. – Это ведь я могу потерять деньги, а не ваша семья.
– Простите, но есть и другая сторона этого вопроса. Мне кажется, что мы не просто нищие – мы неплательщики, или что-то в этом роде. Ведь даже если мы завтра распродадим все до последней чашки, то все равно не сможем выплатить вам все деньги, не говоря уж о других возможных долгах. Честно говоря, мне трудно простить вам, что вы довели моего отца до такого положения, пусть даже он сам виноват не меньше и позволил вам сделать это.
– В ваших словах есть кое-что… вы говорите с точки зрения безупречно честного человека, хотя этот аргумент никогда не был для меня решающим, – сухо заметил Левинджер. – Тем не менее позвольте мне развеять отчасти ваши подозрения: последний заем в десять тысяч, который, без учета процентов, вполне окупил бы мои потери, если бы был выплачен, согласно договоренности, сегодня, был сделан даже без ведома вашего отца. Если вам угодно знать истинное положение дел – я дал его по настоятельной и отчаянной просьбе вашего брата Реджинальда, который и заявил, что эта сумма необходима для спасения семьи от немедленного банкротства. Мне больно говорить о том, что я узнал позже… это сам ваш брат нуждался в деньгах, и лишь ничтожная их часть попала в карман сэра Реджинальда.
Генри молча встал и, повернувшись спиной, сделал вид, что набивает трубку. Он не осмеливался говорить – ибо боялся произнести слова, которые нельзя адресовать умершим, а кроме того, не хотел показать стыд, написанный у него на лице.
Мистер Левинджер правильно расценил это телодвижение. Он не стал больше говорить о Реджинальде и продолжил:
– Вы, капитан Грейвз, обвиняете меня в том, что я действовал не так, как должен действовать деловой человек; в том, что я сбиваю с пути слабые натуры. Ну, в некотором роде я деловой человек – но я не ростовщик, и вполне возможно, что у меня были иные мотивы, чтобы поступить вопреки собственной выгоде. Давайте вообразим чисто гипотетически…
– Я расскажу вам, как обстоят дела
Предположим, что когда-то, много лет назад один молодой человек, обладатель благородного происхождения, привлекательной внешности и внушительного состояния, однако плохо образованный и не слишком обремененный принципами, оказался в рядах одного из самых привилегированных и дорогостоящих гвардейских полков.
Предположим, что этот молодой человек – как и многие молодые люди до и после него – вел экстравагантную жизнь, полную разгула и разврата, и очень скоро промотал все средства, которыми обладал. Со временем он просто не мог не начать играть – в попытках добыть достаточно денег. Иногда он выигрывал – но закончилось все тем, что его объявили злостным неплательщиком, ибо он был не в состоянии оплатить свои долги на скачках, а в карты задолжал столько, что и сказать страшно.
Все суровые слова, обращенные к этому молодому человеку, были справедливы. Офицеры, его сослуживцы, вероятно, назвали его мошенником, памятуя его странные и лживые оправдания, а люди посторонние и вовсе называли его вором. Военная карьера этого воображаемого молодого человека была стремительно и позорно окончена, он был обесчещен, он был банкрот, изгой, его нельзя было считать джентльменом – и у него не оставалось иного пути, как только тот, который проделывает пуля, попав в голову. Вполне возможно – предположим, что так и было – этот молодой человек, находясь в совершенном отчаянии, лишенный чести, веры и религии, мог решиться на этот страшный шаг. Возможно, он уже почти совершил его – когда неожиданно нашел друга, хотя полагал, что все друзья отвернулись от него.
И вот последнее наше предположение: могло ли быть так, чтобы этот друг на глазах нашего молодого человека сжег бы все долговые расписки, а затем убедил бы его отказаться от безумного замысла самоубийства; что этот друг помог уладить дела или скрыться от других кредиторов; и, наконец, когда молодой человек, уже живущий под другим именем, был почти забыт теми, кто его когда-то знал, именно этот друг помог ему начать новую жизнь.
Скажите, капитан Грейвз – разве не чувствовал бы этот несчастный молодой человек себя в неоплатном долгу перед тем другом?
Мистер Левинджер начал свой рассказ «о странном случае» довольно тихим голосом, в своей обычной сдержанной манере, однако постепенно чувства овладели им – настолько, что даже несмотря на свою хромоту, он поднялся со стула и, опираясь на свою черную трость, стал расхаживать по комнате; голос его также изменился, зазвучал громко и ясно, выдавая истинные эмоции рассказчика. Достигнув кульминации рассказа и задавая последний свой вопрос, он остановился прямо напротив Генри, с силой оперся на трость и посмотрел тому прямо в лицо своими пронзительными темными глазами.
– Конечно, чувствовал бы! – тихо ответил Генри.
– Конечно, чувствовал бы, – эхом откликнулся мистер Левинджер. – Капитан Грейвз, я рассказал вам историю моей жизни, и тем другом, что спас меня, был ваш отец.
Он остановился прямо напротив Генри
Я не скажу, что это вся моя история целиком, ибо есть вещи, о которых я не могу и не стану говорить, но все же большая ее часть – и это более того, что известно любому из ныне живущих, исключая сэра Реджинальда. Простив мне мои долги и мои грехи, ваш отец увидел во мне добрую, светлую половину – и тем самым вытащил меня из смертоносного болота, позволив начать жизнь заново. Когда я появился в этих краях – никому не известный странник – он нашел мне занятие, он помог открыть агентство по недвижимости, которым я и занимался до тех пор, пока нужда в нем не отпала. Я рассказал вам все это отчасти потому, что вы – сын своего отца, отчасти же – потому что я следил за вами и вашей жизнью с самого детства и знаю, что вы – человек чести и самых строгих принципов, который никогда не использует мои слова против меня.
Повторюсь: я не рассказал вам всего, ибо даже начав новую жизнь, я не стал, тем не менее, святым. Человек, столько лет позволявший своим страстям управлять его жизнью, не может исправиться в один миг, капитан Грейвз. Однако я верю, что вы не станете думать обо мне хуже, чем я того заслуживаю – мне было бы больно утратить расположение хорошего и честного человека. В конце концов, я выполнил то, что должен был – хотя для этого мне и пришлось позаимствовать средства моей дочери, а также превозмочь собственную скупость – я вернул все те деньги, что был когда-то должен, либо моим кредиторам, либо их наследникам; месяц назад я выполнил последнее и самое тяжкое обязательство. Теперь, капитан Грейвз, вы, вероятно, поймете, почему я давал высокие кредиты под залог недвижимости Рошема, чья цена гораздо ниже. Ваш отец давно забыл или, скорее, не думал о прошлом, считая, что у нас просто деловое соглашение. Вы же знаете теперь истинную причину.
– Благодарю вас! – сказал Генри. – Разумеется, я сохраню вашу тайну. Не мне судить поступки других людей, и я надеюсь, вы извините мою недавнюю несдержанность. Вы были необычайно щедры к моему отцу… но даже теперь я не могу считать, что это пошло ему во благо; во всяком случае, я уж точно не понимаю, как это может помочь нам в нынешнем нашем положении. Деньги принадлежат вам или вашей дочери… – тут Генри показалось, что мистер Левинджер едва заметно поморщился? – и так или иначе, долговые обязательства должны быть выполнены. Я вполне понимаю, что вы не хотите нашего банкротства, но ведь просрочены даже выплаты процентов, не говоря уж об основных взносах, а у нас нет ни пенни. Что же делать?
Мистер Левинджер сел и некоторое время думал, прежде чем ответить. Затем он заговорил.
– Вы затронули больное место. Деньги принадлежат Эмме, почти все, потому что все, что принадлежало мне, пошло на оплату моих собственных долгов и обязательств. Я не имею права быть щедрым за счет состояния моей дочери. Недавно я назначил ей опекуна и попечителя – солидного и уважаемого адвоката, чье имя не имеет значения, и он весьма озабочен как раз вопросом ипотеки или, по крайней мере, выплатой процентов по ней. Будь это мои собственные деньги, я бы ни за что не побеспокоил вашего отца, поскольку нам, по счастью, вполне хватает на скромную жизнь, к которой мы привыкли – но увы, это деньги Эммы…
– Именно так! – кивнул Генри. – И потому я снова спрашиваю вас – что нам делать?
– Делать? В данный момент – ничего. Пусть пройдет время, капитан Грейвз, лишние полгода вряд ли будут иметь большое значение. Если выхода не будет – что ж, дочь моя потеряет эти деньги; в конце концов, ни она, ни ее будущий муж не смогут обвинить меня в этой потере. Когда эта ипотека только начиналась, все было совсем иначе, кто же мог предвидеть, что земля так сильно упадет в цене? Пусть дела идут своим чередом, это странный мир, и в нем происходит много всего неожиданного. Откуда нам знать, быть может, через полгода Эмма будет мертва… или попадет в такие обстоятельства, что необходимость в выплате ипотеки отпадет сама собой…
Мистер Левинджер запнулся на мгновение, словно раздумывая, разумно ли говорить то, что явно вертелось у него на языке. Затем, передумав говорить, он поднялся, взял свечу, тепло простился с Генри и захромал к дверям.
После его ухода Генри набил еще одну трубку и погрузился в глубокие раздумья. Мистер Левинджер был для него загадкой: он привлекал и располагал к себе, он был интересен – и все же Генри не мог ему полностью доверять. Даже открывшись перед Генри, он все же не решился рассказать всю правду о себе. Так же обстояло дело и с его щедростью к сэру Реджинальду: да, он был щедр… но за счет средств своей дочери. Так же – со старыми долгами, он заплатил их, «одолжив» у Эммы.
Генри был по натуре прямолинеен: с его точки зрения, характер мистера Левинджера представлял собой любопытную смесь, и пока Генри не мог составить о нем безоговорочно положительного мнения.
От отца мысли Генри плавно перетекли к дочери. Странно, что она не произвела на него почти никакого впечатления во время прошлой встречи, полтора года назад. Либо она сильно изменилась… либо сам Генри научился лучше оценивать людей. Разумеется, теперь она произвела на него впечатление, о да! Было что-то поразительное в этой хрупкой девочке с льняными волосами, чья внешность напоминала рождественскую розу. Казалось странным, что такое дитя могло родиться у матери из простонародья, какой была покойная миссис Левинджер. Эмма Левинджер была похожа на аристократку. Кроме того, ей вполне хватало и интеллекта, и достоинства – то, как она противостояла наглому и беспардонному мистеру Милуорду, вполне это доказывало.
И об этой девушке Эллен говорила, что она уже «наполовину влюблена» в него… Абсурд! Кроме того, Генри отталкивала мысль о финансовых затруднениях семьи, тесно связанных с Эммой Левинджер, и он противился собственным ощущениям.
Тем не менее, когда Генри Грейвз последовал примеру мистера Левинджера и отправился спать, тихий голос в его сердце шепнул, что вообще-то жертва во имя семьи могла быть куда более тяжкой…
Глава VII
Предложение и возражение
Назавтра, в воскресенье, в Рошем Холл было с незапамятных времен принято ходить всей семьей в церковь – впрочем, гости могли быть освобождены от этой повинности. Генри полагал, что мистер Левинджер и его дочь воспользуются свободой выбора и останутся дома. В них обоих явственно чувствовалось нечто необычное, и Генри, недолго думая, пришел к выводу, что они, скорее всего, агностики и, вероятнее всего, атеисты. Поэтому он был несколько удивлен, когда за завтраком услышал, как мистер Левинджер просит, чтобы его отвезли в церковь – расстояние было слишком велико, чтобы он мог пройти его пешком – а Эмма изъявляет намерение сопровождать его.
В результате Генри отправился в церковь один, поскольку сэр Реджинальд ехал вместе с гостями, а мать и сестра собирались прийти позже, к полудню. Придя в храм, он обнаружил, что мистер Левинджер, Эмма и отец уже заняли свои места, выбрал себе место на деревянной скамье, и служба началась. Это была самая обычная деревенская служба в обычной деревенской церкви, и цветистая проповедь склонного к красноречию священника рано или поздно заставляла отвлечься даже самый дисциплинированный ум. Генри изо всех сил старался сосредоточиться, поскольку чувство долга, характерное для него, требовало внимания даже к самому бездарному исполнению священных псалмов… однако вскоре мысли Генри унеслись довольно далеко. Нам нет нужды внимательно следить за их причудливыми путями, поскольку заканчивались они неизменно одним и тем же: размышлениями об отце и дочери Левинджерах и всех обстоятельствах, связанных с ними. Даже сейчас, под звуки хриплых и отчаянно фальшивых псалмов, под безостановочный бубнеж священника эти двое вызывали необычайный интерес. Отец следил за каждым стихом и каждой молитвой с почти фанатичной преданностью, и потому характер его открывался перед Генри с новой, неожиданной стороны. Какими бы ни были грехи юности мистера Левинджера, сейчас он являл собой истинно верующего и глубоко религиозного человека, поскольку Генри не сомневался в его искренности.
С Эммой все обстояло иначе. Ее поведение в церкви было исполнено серьезного и уважительного благочестия – того благочестия, которое явно было повседневной привычкой, поскольку Генри заметил, что Эмма знает все молитвы и большинство псалмов наизусть.
Как ни странно, единственным удачным моментом службы было чтение церковных текстов. Читал сэр Реджинальд Грейвз, чей прекрасный звучный голос и впечатляющая манера резко контрастировали с неразборчивым бормотанием священника. Второй отрывок был взят из, пожалуй, самого красивого библейского текста – пятнадцатой главы Первого послания к коринфянам, в котором Апостол излагает свое вдохновенное видение воскресения мертвых и блаженства тех, кто удостоился воскрешения. Генри, наблюдавший за лицом Эммы, увидел, как оно изменилось и засияло, пока она внимала этим бессмертным словам, словно одухотворенное светом живой веры. Действительно, при словах «когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою» яркий солнечный луч упал на бледное лицо девушки и зажег огонь в кротких глазах, добавив прелести ее облику; на краткий миг Генри показалось, что Эмма стала живым воплощением победы духа над смертной плотью.
Он смотрел на нее с удивлением и восхищением, поскольку ему самому всегда недоставало этой одухотворенности, и в этот момент понял, что эта женщина отличается от всех, кого он знал. Она была исполнена чистоты и нежности, почти неземных… И все же – это о ней сестра сказала, что она в него почти влюблена? Генри осознавал, что недостоин ее, он даже улыбнулся смущенно при мысли об этом – и вместе с тем в голове тут же возникла мысль: а ведь он, кажется, влюблен в нее отнюдь не «наполовину»…
Солнечный луч померк, чтение закончилось, погас и огонь в глазах Эммы, но прекрасный ее образ навсегда запечатлелся в душе Генри Грейвза.
Во время ланча Эллен, сидевшая все это время молча и в глубокой задумчивости, внезапно встрепенулась и спросила Эмму, чем бы она хотела заняться днем. Эмма отвечала, что хотела бы прогуляться, если это будет удобно всем остальным.
– Тогда, Эдуард, я скажу вам…
– Это просто замечательно! – решительно заявила Эллен. – Мой брат может проводить вас до утеса – там открывается чудесный вид на море. А я схожу в церковь и пойду вам навстречу. Мы не разминемся, ведь там только одна дорога.
Генри уже собирался возразить, поскольку приказной тон Эллен всегда вызывал в нем дух противоречия, иногда даже неразумного; однако взглянув на мисс Левинджер, он заметил, что она, кажется, очень рада подобной перспективе… или его компании – он не знал точно – и потому промолчал.
– Это было бы прекрасно, – сказала Эмма, – если только прогулка не утомит капитана Грейвза.
– Вовсе нет! – откликнулся он. – Море никогда не утомляет меня. Я буду готов в три часа, если вас это устроит.
– Ты ужасающе галантен, Генри! – саркастически заметила Эллен. – На месте мисс Левинджер я бы отправилась на прогулку одна, а тебе предоставила созерцать океан в одиночестве.
– Уверяю, тебя, Эллен, что ничего плохого я в виду не имел. Нет ничего дурного в том, что кто-то любит море.
Леди Грейвз поспешно вмешалась в разговор, грозивший ссорой, и тактично увела его в сторону.
Около трех часов пополудни Генри застал Эмму ждущей его в коридоре, и они отправились на прогулку.
Пройдя через парк, они вышли на главную дорогу и некоторое время шли рядом молча. День был пасмурным, но не холодным. Ночью прошел дождь, и теперь все вокруг дышало наступившей весной и предвкушением скорого наступления лета. На каждом кусте распевали птицы, большая часть деревьев уже покрылась зеленью, папоротник разворачивал свои перистые побеги на песчаных склонах дороги, цветы терновника уже облетали, но боярышник только-только раскрывал свои бело-розовые бутоны. Весна, казалось, проникла в кровь Эммы, ибо бледные щеки ее окрасились таким же нежно-розовым цветом, а глаза засияли.
– Разве это не прекрасно? – обратилась она вдруг к своему спутнику.
– Да, пожалуй… еще бы солнца побольше, – немного неловко отвечал застигнутый врасплох Генри.
– О, солнце еще будет. В нашем климате нельзя ожидать сразу всего. Пока я вполне довольна весной.
– Да, вы правы. Она особенно хороша после долгой зимы.
Немного помолчав, Эмма тихо сказала:
– Для меня весна – это нечто большее. Я не могу точно сказать, что именно… да если бы и могла, вы бы меня вряд ли поняли.
– Так попробуйте? – неожиданно для себя заинтересовался Генри.
– Ну… для меня весна – это пророчество и обещание жизни. Понимаете… я думаю, что именно поэтому весну особенно любят старики, даже не осознавая этого. Весна означает жизнь, победу жизни над смертью, и они, возможно, при взгляде на природу учатся быть покорными своей судьбе…
– Да, об этом сегодня и в проповеди было сказано, – сказал Генри. – «Глупец! То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет».
– О, я знаю, что мысль эта не нова! – с некоторым смущением отвечала Эмма. – Кроме того, я плохо выражаю свои мысли. Но почему-то все эти древние истины всегда кажутся нам чем-то новым, если мы приходим к ним сами. Мы наталкиваемся на идею, которая была общей собственностью людей на протяжении тысячелетий – и думаем, что совершили великое открытие. Я полагаю, новых идей вообще нет на свете, и каждый из нас должен самостоятельно постигать старые. Должен сам трудиться ради собственного спасения, и я имею в виду – не только в духовном смысле. Никакие чужие мысли и чувства не помогут, будь они трижды истинны и древни, как мир. Когда они придут к нам, то будут свежи и чисты, как сама весна. Мать ведь не любит своего ребенка меньше оттого только, что миллионы матерей уже любили своих детей раньше.
Генри и не думал спорить с ней. Идеи этой молодой девушки, пусть и не новые, были прекрасны – но он не любил и не умел участвовать в подобных метафизических спорах, хотя, подобно всем думающим и образованным людям, не раз раздумывал над этими вопросами.
– Вы очень религиозны, мисс Левинджер? – спросил он, наконец.
– Религиозна? Я? Что заставило вас так думать? Нет, хотя мне хотелось бы быть религиозной. У меня есть определенные убеждения, и я стараюсь им следовать, вот и все.
– Я наблюдал за вами в церкви и был уверен, что это так.
Девушка покраснела, а затем спросила:
– Почему вы об этом спросили? Вы ведь верующий человек, не так ли?
– Да, верующий и религиозный. Я думаю, вы найдете мало людей моей профессии, кто не верил бы в Бога – возможно, потому, что они постоянно имеют дело с таким природными силами и опасностями, что нуждаются в защите некой высшей Силы. Кроме того, я пришел к выводу, что религия в той или иной форме необходима всем без исключения людям. Я никогда не знал человека, который был бы вполне счастлив, ни во что не веруя.
– Вера не всегда приносит счастье или дарует мир душе, – сказала Эмма. – Мой жизненный опыт невелик – я и не знаю почти ничего, кроме книг и тихой деревенской жизни – но я смотрю на моего отца. Не думаю, что можно быть более религиозным, чем он… и все же он определенно несчастлив, он не может смириться с идеей смерти – а для меня смерть, за исключением, быть может, ее физической стороны, вовсе не кажется такой уж ужасной.
– Я должен сказать, что отец ваш – весьма чувствительный человек, – отвечал Генри, – кроме того, вы и он росли в совершенно разных условиях. Каждый относится к жизни в соответствии со своим опытом и темпераментом.
– Да, он чувствителен… – Эмма смолкла, а затем, словно желая сменить тему, воскликнула: – Смотрите! Море! Как это прекрасно! Неужели вам было не жаль оставлять его, капитан Грейвз?
Теперь они свернули с основной дороги и шли по тропе, обычно используемой для подвоза песка и гальки с пляжа. Вскоре они достигли подножия мелового утеса. Прямо перед ними теперь лежала широкая полоса песчаного пляжа, отмечающего границу прилива, а дальше простирался бескрайний океан, ослепительно синий вдали и испещренный белоснежными барашками волн у берега.
С утра было пасмурно, но пока Эмма говорила, солнечный свет все-таки пробился сквозь серые тучи и осветил море.
– Было ли мне жаль! – почти страстно выдохнул Генри, не отводя глаз от морского простора. – Да это разбило мне сердце – вот и все. Я любил свое дело, любил море – там был мой мир, моя жизнь. Там у меня было будущее… Теперь я никто, у меня нет никого и ничего, кроме…
Тут он смолк.
– Почему же вы оставили флот? – тихо спросила Эмма.
– По той же причине, по которой всем нам приходится делать не то, что мы хотим: это был мой долг. Брат мой умер, и семья пожелала, чтобы я вернулся, поэтому я вынужден был уйти со службы, вот и вся история.
– Я догадывалась, – еще тише сказала Эмма. – Мне очень жаль вас. Что ж, дальше идти некуда, надо возвращаться.
Генри кивнул, и они молча пошли домой – то ли потому, что тема для разговора была исчерпана, то ли потому, что каждый был погружен в свои мысли.
Можно припомнить, что мистер Милуорд сообщал о своем намерении посетить Рошемскую церковь во второй половине дня. Поскольку Эллен была отлично осведомлена о привычках мистера Милуорда – и посещение церквей в их список никогда не входило, – подобная решимость заставила ее крепко задуматься.
В течение года с лишним внимание, проявляемое мистером Милуордом к Эллен, было заметным – но не вполне определенным. Неужели теперь он готов пересечь черту, отделяющую простое внимание от ухаживания? Она полагала, что так и есть – иначе зачем ему брать на себя труд тащиться в церковь за несколько миль от дома, а потом еще и предлагать прогуляться после службы? Во всяком случае, если у мистера Милуорда были серьезные намерения, то сегодня он имел отличную возможность объявить о них; именно по этой причине Эллен и устроила прогулку Эммы со своим братом, потому что тогда ей было бы удобно предложить мистеру Милуорду отправиться им навстречу.
Эллен вовсе не обманывала себя. Она прекрасно видела все ошибки мистера Милуорда, его вульгарность, его бестактное поведение – и в целом, честно говоря, она его не любила. Но, с другой стороны, его восхищение льстило ее тщеславию, поскольку она пока преуспевала там, где множество женщин потерпели неудачу. Его богатство способно было удовлетворить ее стремление к роскоши и комфорту, и Эллен прекрасно понимала, что в статусе жены она сможет направлять слабую волю Милуорда в любом направлении, в котором пожелает. Более того, все его недостатки были явственно видны, он не имел никаких скрытых пороков, и у Эллен были все основания полагаться на собственные такт и ум, чтобы уравновесить впечатление от их пары и отвлечь внимание других от ошибок и дурных манер Милуорда.