Поезд в Прекрасное Далёко

Глава Четвёртая: Санитарный Час

В вагоне-ресторане пахло скотобойней.

Запах сырого мяса, содержимого желудков и острой, железной вони крови смешивался с ароматом озона, который, казалось, исходил от самих стен поезда. Желтый электрический свет, который минуту назад казался спасением, теперь безжалостно высвечивал каждую деталь побоища.

Посреди прохода, раскинув руки, лежала Мурка. Скатерть, на которую она упала, пропиталась насквозь, став черной. Рядом валялись разрубленные, простреленные туши Одичавших. Из обрубка того, которого перебило дверями, на ковролин натекла густая сизая лужа.

Сержант Василий поднялся, опираясь на стол. Он поморщился, потирая старую контузию.

— Так дело не пойдет, — сказал он, и в наступившей тишине его голос прозвучал глухо. — Задохнемся. Мертвым — покой, живым — работа. Надо убрать.

Он посмотрел на Братка, который сидел на единственном уцелевшем стуле у окна и с остервенением вытирал пятна крови со своего малидового пиджака носовым платком.

— Гражданин, подсоби. Берись за ноги.

Толян поднял на него мутный взгляд.

— Ты рамсы попутал, дед? — процедил он, не вставая. — Я тебе не шнырь, чтобы полы драить. Я — человек авторитетный. Мое дело — вопросы решать, а не дерьмо таскать. Вон, у тебя лом есть, — он кивнул на Стахановца. — Пусть пашет.

Сержант хотел что-то ответить, его рука дернулась к пустой кобуре, но он сдержался. Не время.

— Прохор, — позвал он.

Гигант, который стоял у стены, словно часть интерьера, отлип от панели.

— Грязно, — прогудел он. — Убрать надо.

Он подошел к ближайшей туше Одичавшего — той самой, которой размозжил череп. Прохор наклонился, ухватил её за заднюю лапу одной рукой и поволок по полу, как мешок с картошкой. Тело весило килограммов восемьдесят, но Стахановец, казалось, не замечал веса.

— Постойте, — тихий, скрипучий голос остановил его.

Костоправ Олег вышел вперед. Он уже успел где-то найти чистую салфетку и теперь протирал свой скальпель.

— Прежде чем утилизировать биоматериал, коллега, позвольте взглянуть. Чисто научный интерес.

Прохор остановился, глядя на врача сверху вниз. Доктор, не обращая внимания на вонь, присел на корточки перед растерзанным монстром.

— Интересная морфология... — бормотал он, раздвигая пинцетом края раны на животе твари. — Мышечная ткань гипертрофирована, кожный покров утолщен... Но это вторично. Меня интересует рацион.

Он быстрым, точным движением вспорол желудок зверя.

На пол вывалилась серая, парующая масса. Запах стал невыносимым. Гимнастка Лена, сидевшая в углу, зажала рот рукой и отвернулась.

Доктор, не морщась, порылся в куче инструментом.

— А, вот и доказательство.

Он поднял что-то маленькое, блестящее.

Это был человеческий палец. Полупереваренный, но с сохранившимся золотым обручальным кольцом.

— Homo sapiens, — констатировал Олег, вытирая находку о халат. — Они не просто хищники. Они падальщики, которые питаются тем, чем когда-то были сами. Эволюционный тупик. Каннибализм как норма вида.

Он выпрямился, потеряв интерес к трупу.

— Можете уносить.

Прохор молча потащил тушу дальше, в тамбур. За ним, стараясь не наступать в лужи, потянулся Неформал Егор, таща куски поменьше.

— Весело тут у вас, — нервно хихикнул Егор, пиная оторванную лапу. — Прямо расчлененка-пати.

Осталась Мурка.

Здесь действовали другие правила. Даже Толян перестал тереть пиджак и отвернулся к окну.

Сержант подошел к столу, сдернул относительно чистую скатерть.

— Глеб, — позвал он Афганца.

Глеб, который сидел на полу, приходя в себя после болевого шока, медленно встал. Его все еще пошатывало.

Они подошли к телу женщины. Глеб накрыл её лицо тканью.

— Обыскивать будем? — тихо спросил он.

— Не по-людски это, — покачал головой Василий. — Пусть с ней уходит. Грех на ней, конечно... но судить не нам.

Они подняли тело — легкое, сухое, почти невесомое. Мурка при жизни была жилистой, как птица.

— В тамбур её, — распорядился Сержант. — Выбрасывать на ходу не будем. На станции... если будет станция... похороним. Или хоть снегом присыплем.

Они понесли тело к выходу.

Пионер Витя, стоявший у стены, посторонился, пропуская процессию. Он смотрел не на тело под скатертью, а на пол, где осталась лежать забытая заточка.

— Порядок восстановлен, — прошептал он едва слышно, и снова начал отбивать дробь пальцами по бедру.

Когда тела унесли, Костоправ Олег занял угловой столик, превратив его в импровизированный лазарет. Он выложил из карманов свой инструмент: скальпели, зажимы, моток кетгута и флакон с мутной жидкостью.

— В очередь, — сухо скомандовал он. — Сначала тяжелые.

Первым он осмотрел Глеба. Афганец сидел, привалившись к стене, и все еще вытирал кровь, сочащуюся из носа.

— Слизистая сожжена, — констатировал Доктор, светя фонариком в ноздри пациента. — Капилляры глазного дна лопнули. Признаки микроинсульта. Вы, батенька, перенапрягли систему. Организм не рассчитан на такие… фокусы.

Он протянул Глебу пару таблеток.

— Обезболивающее. И сосудосуживающее. Глотайте.

Глеб молча проглотил таблетки насухую.

— Жить буду?

— В данном контексте вопрос философский, — ухмыльнулся Олег. — Функционировать — будете. Следующая.

Гимнастка Лена подошла к столику, хромая. Она села, боясь поднять глаза на врача. Олег, не церемонясь, задрал штанину её спортивных брюк (теперь поверх них была наброшена шинель).

Под грязными бинтами открылась страшная картина. Лодыжка была синей, отекшей. Кожа натянулась так, что казалась прозрачной.

— Гм... — Доктор потрогал сустав. Лена зашипела от боли. — Связки держатся на честном слове. Хрящевая ткань истощена. Ресурс вашего ходового механизма, милочка, почти выработан.

— Я смогу идти? — прошептала она.

— Идти — да. Бежать — вряд ли. Прыгать — категорически не рекомендую. Иначе я буду вынужден заменить сустав на что-то более... долговечное. Если найду запчасти.

Он наложил свежую повязку, смоченную спиртом. Лена отползла в угол, кутаясь в шинель, как в кокон.

За соседним столом Интеллигент Вениамин Петрович пытался собрать свои разбитые очки. Он крутил в руках дужку, глядя на неё сквозь уцелевшую линзу.

— Это оксюморон... — бормотал он. — Логический тупик.

— Чаво бормочешь, служивый? — Агафья, сидевшая рядом, разглаживала на коленях свой платок.

— Я говорю о нашей ситуации, бабушка. — Вениамин поднял на неё воспаленные глаза. — Мы выяснили, что мы из разных эпох. Сержант погиб в сорок третьем. Я... я сжег себя в девяносто пятом. Девочка вот... под поезд шагнула.

Он обвел рукой вагон.

— Выходит, мы уже мертвы. Мы — тени. Души. Фантомы. Так?

— Выходит так, — кивнул Глеб, прислушиваясь к тому, как утихает головная боль. — Толян вон орет, что живой, но я-то помню, как вены вскрыл. Вода была красная...

— Тогда объясните мне, — голос Интеллигента сорвался на визг, — объясните мне парадокс! Если мы уже мертвы... то как, черт возьми, мы можем умереть снова?!

Он ткнул пальцем в сторону тамбура, где лежало тело Мурки.

— Она умерла! Ей перегрызли горло! Она хрипела, у неё шла кровь! Если мы духи, нам должно быть все равно! А мы боимся. Мы чувствуем боль. Мы умираем вторично! Куда она делась теперь? В двойной ад? В небытие в квадрате? Где дно у этой ямы?!

В вагоне повисла тяжелая тишина. Вопрос был задан. И ответ на него пугал больше, чем монстры.

— У бездны нет дна, милок, — тихо сказала Агафья. — Падать можно долго. Душа — она как луковица. Слой сняли — а там еще один. Сгорела она тут — значит, совсем сгинула. Растворилась. Тьма её съела.

— Не тьма, — вдруг произнес голос от зеркала.

Аллан, Экстрасенс, который до этого стоял спиной к залу, повернулся.

Он снял свои черные очки. Его левый глаз, скошенный к виску, бешено вращался, словно настраивая резкость. Правый смотрел на Интеллигента с жалостью.

Аллан прижал руку к нагрудному карману, где лежал украденный блокнот. Он чувствовал тепло, исходящее от бумаги.

— Вы ищете мистику, Вениамин Петрович. Рай, Ад, Чистилище... А вы посмотрите на это место. — Он постучал по металлической обшивке стены. — Железо. Масло. Поршни. Уголь.

— И что? — не понял Интеллигент.

— Это не Храм, — сказал Аллан, и его губы скривились в нервной улыбке. — Это Завод. Фабрика.

Он подошел к столу, понизив голос до шепота.

— Мы не души, которые наказывают. Мы — руда. Сырьё. Понимаете? Углю в топке не больно, когда он горит. Он просто дает тепло, чтобы паровоз ехал.

— То есть... — Лена подняла голову, её глаза расширились. — Мы здесь просто... батарейки?

— Одноразовые, — кивнул Аллан. — И когда нас «тратят» здесь... мы исчезаем совсем. Превращаемся в выхлоп. В дым.

Костоправ Олег, закончивший вытирать руки от крови, хмыкнул.

— Любопытная теория. Утилитарная. Мне нравится. Это объясняет, почему механизм требует «конвертации». Энергия не берется из ниоткуда.

Он посмотрел на свои руки в желтых перчатках.

— Значит, наша задача — не искупление грехов. А сохранение энергоемкости. Чтобы не сгореть раньше времени.

Вениамин Петрович снял очки и уронил лицо в ладони.

— Господи... Лучше бы это был Ад. В Аду есть надежда на прощение. А у станка жалости не вымолишь.

Пока в одном углу вагона лечили тела, а в другом — препарировали души, в центре разворачивалась борьба за выживание иного толка.

Спекулянт Аркадий вылез из-под стола. Он отряхнул с колен пыль и засохшую кровь Мурки, поправил сбившуюся ондатровую шапку и, озираясь, водрузил на уцелевший столик обе свои клетчатые сумки.

Вжикнула молния.

Аркадий понимал: он слабый. Его чуть не прирезала бабка, его чуть не сожрали твари. Единственное, что у него есть — это содержимое этих баулов. Если он отдаст всё просто так — он станет бесполезным мясом.

Он начал выкладывать товар.

Банки с тушенкой «Великая Стена». Пачки галет. Несколько коробков спичек. Горсть патронов разного калибра, высыпанная на скатерть, как семечки.

И, наконец, главный калибр — литровая бутылка спирта «Рояль» с красной этикеткой.

— Налетай, торопись, — прогундосил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Лавочка открыта. Благотворительность кончилась.

Первым подошел Толян.

Браток навис над столиком, заслоняя свет. Его живот урчал так, что было слышно даже сквозь стук колес. Рука в перстнях потянулась к банке с мясом.

— О, ништяк. Сюда давай.

Аркадий накрыл банку ладонью. Его пальцы побелели от напряжения, он вжал голову в плечи, ожидая удара, но руку не убрал.

— Э, нет. Товар — деньги. Товар — деньги.

— Ты чё, барыга, попутал? — Толян нахмурился, его шея побагровела. Он наклонился к самому лицу Аркадия. — Я тебе сейчас башку проломлю, и всё будет мое. Понял?

Аркадий сглотнул, но не отступил. Его взгляд метнулся в сторону.

У стены, чистя оружие, сидели Сержант и Афганец. Они не смотрели прямо, но стволы их автоматов лежали на коленях, направленные в сторону прохода.

— Не проломишь, — пискнул Спекулянт. — Тут... порядок. Беспредел не пропустят. А я полезный. У меня патроны есть.

Толян скосил глаза на военных. Сплюнул. Он понимал расклад: начнешь пальбу — тебя положат. Эти двое служивых спелись, и против них он не потянет.

— Гнида ты, Аркаша, — процедил Браток. — Жирная, потная гнида.

Он полез за пазуху и сдернул с шеи толстую золотую цепь. Швырнул её на стол. Золото глухо звякнуло о столешницу.

— На. Подавись. Голда, чистая проба. Турция.

Аркадий взял цепь. Он прекрасно видел зеленые следы окисления на звеньях. Фальшивка. Цыганское золото.

Но он кивнул и сгреб цепь в карман. Ему нужно было создать видимость, что правила работают.

— Годится. Бери банку. И патронов отсыплю... пяток. На сдачу.

Следом к столу подтянулся Неформал.

Егор выглядел плохо. Его трясло, лицо было серым, губы потрескались. Адреналин отступил, оставив место ломке и ужасу.

Он смотрел не на еду. Он пожирал глазами бутылку «Рояля».

— Плесни, дядя, — хрипло попросил он. — Трубы горят. Душа мерзнет.

— Валюта? — сухо спросил Аркадий, чувствуя себя увереннее. — Золото, камни, Талоны?

— Нету золота, — Егор похлопал по карманам джинсовки. — Я за идею...

Аркадий демонстративно отвернулся, начиная переставлять банки.

— За идею — это к Пионеру. А тут рынок. Нет денег — нет стульев.

Егор судорожно вздохнул. Он запустил руку во внутренний карман и достал оттуда единственное, что у него осталось ценного, кроме зажигалки.

Ручку.

Обычную шариковую ручку, обклеенную бумажками с какими-то надписями.

— Вот, — он положил её на стол дрожащей рукой.

Аркадий брезгливо взял предмет двумя пальцами.

— И чё это? Пластик? Ты смеешься?

— Это не просто ручка, — тихо сказал Егор. — Я ей песни писал. Тексты. Стихи. Все, что в голове было... я через неё на бумагу выплевывал. Это... — он запнулся, подбирая слово. — Это мой Голос.

Спекулянт хмыкнул. Он покрутил ручку. Дешевка. Но в этом мире, где ничего не производили, даже пишущий стержень мог стать дефицитом. А может, ему просто польстило, что к нему пришли на поклон.

— Ладно, — буркнул он. — Поэт, блин. Гони тару.

Егор схватил грязный стаканчик с соседнего стола. Аркадий плеснул спирта — на два пальца.

Неформал схватил стакан, как святыню. Он залпом опрокинул жгучую жидкость в горло. Закашлялся, вытирая слезы рукавом.

— Хорошо пошла... — выдохнул он, оседая на пол рядом с прилавком.

Его взгляд прояснился, но в нем появилась какая-то новая, глухая пустота.

Он продал свой инструмент творения за минуту забвения. Теперь ему нечем было писать, даже если бы пришли слова.

Аркадий смахнул ручку в свою сумку. Торговля шла. Ад обретал структуру.

Сержант Василий и Афганец Глеб сидели за отдельным столиком у самого выхода в тамбур. Здесь тянуло холодом, но зато было меньше слышно чавканье Толяна и бормотание Интеллигента.

Глеб достал из кармана мятую пачку. В ней сиротливо перекатывалась одна-единственная сигарета, сломанная пополам.

— Будешь, батя? — он протянул половинку Сержанту.

Василий кивнул, принимая угощение с бережностью, присущей людям, знающим цену табаку.

— Благодарствую.

Они не стали прикуривать — спирт ушел Неформалу, а тратить спички Спекулянта не хотелось. Они просто жевали горький табак, глядя в темное окно.

— Василий, — представился Сержант, не поворачивая головы. — Третий Украинский фронт. Сорок третий год.

— Глеб, — отозвался Афганец. — Кандагар... Восемьдесят восьмой. Ну и потом... девяностые.

Василий медленно повернулся. Его молодые, ясные глаза скользнули по седой щетине Глеба, по его глубоким морщинам и шрамам.

— Восемьдесят восьмой... — прошептал он. — Это ж сколько времени прошло... Сорок пять лет. Ты, выходит, мне во внуки годишься. А выглядишь...

— Как дед, — усмехнулся Глеб, сплевывая табачную крошку. — Хреновое оно, батя, твое будущее. Не достроили мы коммунизм. Развалили всё.

Василий помолчал, переваривая. Его лицо окаменело.

— Значит, зря?

— Не зря, — жестко отрезал Глеб. — Если б не вы тогда... нас бы вообще не было. А то, что мы сами всё просрали — это уже наша вина. Не твоя.

Они помолчали. Поезд качнуло на стрелке.

— Скажи мне, лейтенант... — Василий понизил голос. — Что там, в башне, стряслось? Я видел, как того гада отшвырнуло. Граната? Но я взрыва не слышал. И чеку ты не дергал.

Глеб потер переносицу.

— Не было гранаты. Я просто... испугался. И разозлился. Сильно. Так, что в глазах потемнело. Захотел его раздавить. И оно... само вышло. Как удар током изнутри.

— Психокинетический резонанс, — раздался вкрадчивый голос над их головами.

Военные вздрогнули. Глеб инстинктивно потянулся к ножу.

Рядом с их столиком стоял Аллан. Его белый костюм был заляпан грязью, черные очки скрывали глаза, но руки... руки двигались в воздухе, словно лепили невидимый снежок.

— Не гони, экстрасенс, — буркнул Глеб. — Иди водичку заряжай.

— Зря вы так, — Аллан не ушел. Он, наоборот, придвинул стул и сел рядом, наклонившись к ним заговорщицки. — Вы ведь почувствовали это, Глеб? Боль. Жар. Отдачу.

Экстрасенс похлопал себя по нагрудному карману, где лежал трофейный блокнот.

— Я тут почитал... кое-что. И посмотрел.

Он чуть сдвинул очки. Глеб увидел его левый, безумный глаз, который дергался, глядя куда-то сквозь Сержанта.

— Это система. Строгая, как устав. В этом месте нет магии в сказочном смысле. Есть физика. Физика страдания.

Аллан растопырил пальцы.

— Есть три Спектра. Три частоты, на которых работает этот Завод.

— Короче, Склифосовский, — нахмурился Василий.

— Красный Спектр, — Аллан ткнул пальцем в грудь Глеба. — Это Боль. Ярость. Вы, Глеб, стали проводником. Вы взяли энергию своей злости и превратили её в кинетический удар. Но энергия не берется из ниоткуда. Вы заплатили своим телом. Ваши сосуды лопнули, потому что вы пропустили через себя ток высокого напряжения.

— А другие? — спросил Василий, невольно заинтересовавшись.

— Зеленый, — продолжал Аллан, глядя на свои руки. — Материя. Гниль. Изменение формы. Это то, что делает с нами время, только мгновенно.

— И Синий, — он понизил голос до шепота. — Разум. Иллюзия. Ужас. То, что сводит с ума.

Глеб посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали.

— И как этим управлять? Чтобы не сдохнуть?

— Контролировать цену, — быстро сказал Аллан. — Вы заплатили микроинсультом за один удар. Если ударите сильнее — у вас сердце разорвется. Это как стрелять усиленным зарядом из ржавого ствола.

Он криво усмехнулся.

— Мы все здесь — оружие, товарищи офицеры. Но у каждого оружия есть ресурс ствола. И когда он кончится... нас спишут.

Сержант Василий тяжело вздохнул и раздавил окурок (который он так и не зажег) в пепельнице.

— Доходчиво. Значит, патроны беречь, себя не жалеть, но и зазря не рваться.

Он посмотрел на Пионера, который сидел в одиночестве.

— А пацан? Он какой... спектр?

Аллан посмотрел на Витю. Его передернуло.

— Он не спектр, — прошептал Экстрасенс. — Он — Гимн. Я бы к нему спиной не поворачивался. У него внутри... очень громко.

Поезд начал замедляться. Грохот колес изменил тональность, став более гулким, отражаясь от стен.

За окном исчезла чернота ночи. Вместо неё поплыли бесконечные ряды бетонных плит, освещенных тусклым, мертвенным светом.

— Приехали, — сказал Глеб, глядя в окно. — Бетонка. Прямо как дома.

Пионер Витя сидел отдельно от всех, на откидном стульчике у самого входа. Он закончил чистить сандалию. Белый платок стал бурым, но обувь сияла. Витя аккуратно свернул грязную ткань грязью внутрь и спрятал в карман.

Он сидел прямо, положив руки на колени, и смотрел перед собой. К нему никто не решался подойти. Даже Мурка, пока была жива, обходила его стороной, а теперь, после того как он подставил ей ножку, мальчик казался остальным пассажирам маленьким идолом смерти.

Поезд начал менять ход.

Ритм колес замедлился, став тяжелым, тягучим. Грохот больше не улетал в пустоту полей — он возвращался, отражаясь от чего-то, стоящего вплотную к путям.

Б-БУМ. Б-БУМ. Б-БУМ.

Звук стал гулким, как в тоннеле.

— Свет меняется, — заметил Интеллигент, прижимаясь носом к стеклу.

За окном исчезла непроглядная чернота ночи. Исчез и желтый туман Сортировочной.

Вместо этого вагон залило мертвенно-бледным, серым сиянием.