Автобиография большевизма: между спасением и падением

2. Обсуждение кандидатур

Обсуждение партийных кандидатур происходило публично. «Для выяснения степени политической зрелости» подавший заявление вызывался на заседание бюро коллектива, причем в случае необходимости вызывались и его поручители. После утверждения на бюро кандидаты, подавшие заявления, обсуждались на общих собраниях коллектива. К обсуждению привлекалось как можно большее количество учащихся в данном вузе. Когда выявлялись противоречащие друг другу оценки, вызывались «здоровые» члены рабочего класса, чтобы отделить заслуживающих доверия от тех, кто злоупотреблял своими полномочиями[197].

24 ноября 1926 года комсомольская организация Ленинградского государственного университета постановила отклонить заявление Кнурт Ф., потому что она отказалась прийти на собрание ячейки, на котором должно было рассматриваться ее заявление о приеме[198]. Тот факт, что дело было решено задолго до публичного обсуждения, указывает на то, какую роль играли рекомендации и отводы в обряде посвящения в коммунисты. Кнурт была дочерью служащего, по роду занятий – «студент». Ее заявление дополнялось тремя благожелательными рекомендательными письмами. Практикант стеклозавода находил, что Кнурт «уделяла серьезное внимание общественной работе», а член партии с 1920 года считал, что она «может принести только пользу». Третья рекомендация, подписанная членом университетской партийной ячейки Степановым, утверждала, что Кнурт «энергичный товарищ», который может содействовать работе комсомола. Однако личное дело также содержит более позднее письмо, по сути дела отвод, в котором тот же Степанов отказывался от рекомендации, написанной им для Кнурт несколькими месяцами ранее, так как теперь он считал ее «идеологически невыдержанной». Степанов узнал, что Кнурт «не хочет ходить в политический кружок» и что она «заявляла беспартийным, что… общественная работа делается партийцами менее способными и, как она говорила, бестолковыми».

По всей вероятности, изменение политического образа Кнурт было вызвано общественным обсуждением заявления члена комсомола ЛГУ Волковой В. Ее отвод открывался классической преамбулой: «Получив сведения о том, что товарищ Кнурт старается проникнуть в ряды комсомольской организации, считаю своей как партийной, так и комсомольской обязанностью дать бюро ячейки некоторые сведения, характеризующие данного товарища как человека, которому не место в нашей пролетарской семье».

Волкова подвергла критике политическое развитие студентки:

Зная тов. Кнурт… с 1923 года, не стану останавливаться на том, что переписывали в эти годы наши ВУЗы. <…> Все вы знаете ту творческую работу, которую проводила наша Коммунистическая партия… но перестройка ВУЗов встречала жестокий отпор со стороны консервативных буржуазных профессоров и белогвардейского студенчества, часть которого являлась правой рукой первых. Часть этой белогвардейской сволочи была и у нас на химическом отделении во главе с Файнбергами и Варассовыми, к которым и принадлежала тов. Кнурт. В то время, когда небольшая группировка комсомольцев старалась проводить мероприятия партии, эти Фани Кнурты, Варассовы и компания творили свое контрреволюционное дело. Когда мы входили во все студенческие организации как представители комсомола, они обыкновенно со свойственной им злобой обзывали нас шпионами. Комячейку они иначе не называли как «комищейка». Почти вся эта гниль теперь выметена пролетарской рукой из стен ВУЗов. Говорю «почти» потому, что осколки этого разбитого вдребезги [элемента] существуют и поныне, как, например, тов. Кнурт. Правда, она в 1924 году была исключена из числа студентов вместе со своей бандой, но, благодаря своей пронырливости, восстановилась. <…> В 1924–1926 годах партия организовывала политические кружки в ЛГУ. <…> Ну а что делает в это время тов. Кнурт? Тов. Кнурт, правда, входила в эти кружки, как бы желая работать, а на самом деле ее работа сводилась к подрывательству всех этих начинаний… всякий раз, как только являлась, говорила: «Да, на какой черт, все это нам, мы студенты в этом не нуждаемся. Наше дело – это взять с ВУЗа то, что преподносится с профессорской кафедры, а не заниматься какой-то большевистской политикой», создала у некоторых товарищей пассивное отношение к делу.

Отвод Волковой являлся автобиографическим нарративом, написанным с зеркальной позиции. Законы жанра сохранялись, но цель была прямо противоположна: доказать, что кандидатка никогда не станет сознательным членом партии, а есть и всегда будет контрреволюционеркой. «Комсомол для нее нужен как маска, чтобы скрывать свое настоящее лицо, столь чуждое пролетариату».

Решение Кнурт не посещать собрание, на котором должно было обсуждаться ее заявление, показывает, насколько полной была победа Волковой. Целью церемоний дознания было установить пригодность кандидата, и последний всегда активно участвовал в происходящем. Разговор студента с партячейкой должен был быть похожим на показания свидетеля перед судьей или исповедь перед священником. Студентов убеждали быть честными: «ведите себя как на исповеди»[199].

Ячейка прикладывала неимоверные усилия, чтобы установить степень искренности новых товарищей. Этот процесс хорошо виден на сибирском материале. Обсуждение кандидатов в партию в Томском технологическом институте постоянно возвращалось к событиям революции и Гражданской войны. В Сибири, которая была занята войсками белых с 1918 по 1920 год, это был период военной и политической неопределенности, чрезвычайных испытаний.

Сибирская анкета середины 1920‐х состояла из следующих вопросов:

Были ли вы в старой армии? Укажите где, когда, в какой воинской части, в каком чине (звании), в какой должности, сколько времени, принимали ли участие в боях и когда выбыли из армии?

Были ли вы в одной из Белых армий, и какой? Как попали в Белую армию? Когда, где, в какой воинской части, в каком чине (звании), в какой должности, сколько времени?

Принимали ли участие в боях? Когда и как выбыли из Белой армии?

Были ли вы в Красной армии, как поступили, когда, где, в какой воинской части в какой должности, сколько времени пробыли?

Принимали ли участие в боях, когда выбыли из армии?

Были ли в партизанских отрядах или армиях, в каких, где, когда, сколько времени и в качестве кого?[200]

То, как были прожиты эти военные годы, отделяло истинных сторонников советской власти от симулянтов. Рюмин Н. С. был изгнан из института в 1924 году как «доброволец Колчака в карательном отряде», а Щиржецкий П. Н. – как скрывающий «службу юнкером в старой армии и добровольчество в Белой армии». Шапошникову А. В. указали на дверь за то, что «бежал к белым из Советской России, как подлежащий аресту ЧК, что теперь скрывает, а в 1918 г. ставил себе в заслугу»[201]. У Лебедева Н. в 1927 году потребовали представить справку о вступлении на военную службу при Колчаке по призыву, а не добровольно. «Подобный документ можно получить только на основании документальных данных, которых отчасти в период политического бегства – не сохранилось», – отвечал Лебедев. «Многим известно, что Колчаком был взят [по призыву] 1900 год [рождения] в 1919‐м, в феврале, так называемые „цензовики“, а у нас по Оренбургскому войску до 1902 года, следовательно, еще годом моложе меня»[202].

Секретарь по студенческим делам института Сазонова А. В. писала в партбюро: «25 июля ко мне на прием пришел бывший студент горного факультета Н. М. Дагаев, исключенный из института весной 1923 г. по предложению Томского ГПУ, и спросил, что ему надо сделать для того, чтобы восстановиться в правах студента. <…> При том он мне предъявил документы о том, что подал заявление на вступление в РКП, прошел ячейку Артемьевского рудника и Минусинский уком. В одном документе его называют уже кандидатом РКП. <…> Так как из предлагаемых копий и выписок видно, что гражданин Дагаев сын попа и сам доброволец учебной команды Колчака и что все это он нашел нужным в свое время скрыть, то возникает большое сомнение в том, что он… выработал настолько твердую пролетарскую идеологию, что достоин принятия в РКП». Сазонова писала, подозревая, что Дагаев «путем обмана, из карьеристских побуждений, стремится вступить в РКП(б)», и желала «предотвратить его прием» во что бы то ни стало[203].

На этом фоне интересно обратиться к протоколу разбора заявления Клейна Г. М. с просьбой вступить в партийные ряды:

Вопрос: Почему не вступил [в партию] раньше?

Ответ: На рабфаке не вступал, потому что плохо разбирался, считал себя неподготовленным к вступлению в ряды РКП(б).

Вопрос: У тебя есть сестра, большой подпольный работник, как же ты не мог от нее узнать?

Ответ: Был взят на империалистическую войну, был в плену и возвратился в 1917 году, и в 1920 году уехал на рабфак.

Вопрос: К какой партии принадлежала сестра?

Ответ: Я знаю, что в 1917 году была в партии социал-демократов, а в 1918 году вышла из партии.

На собрании потребовалось больше деталей о политической эволюции Клейна. Кто-то предложил: «Пусть выскажутся из Томских товарищей по рабфаку, как он учился и работал [там]». Один из членов ячейки (Мальгин) оценивал кандидата положительно: «Вполне выдержанно проводил линию партии по отношению к профессуре, на рабфаке хорошо учился и потому быстро кончил». Другой (Епифанов) думал иначе: «Принимая во внимание взрослость т. Клейна и работу сестры не могу согласиться, чтобы он ничего не знал. Он знал, но эта категория людей берет власть Советов на выдержку, „если возьмет, то примкну к партии руководящей, а если нет, то чистым останусь“. Лично я против Клейна ничего не имею, наоборот, обаятельная личность, но в партию принять – нужно воздержаться».

Смысл отвода состоял в том, что политическое сознание Клейна, зрелого и образованного человека, должно было сформироваться еще до окончания Гражданской войны. Если Клейну не пришло в голову подать заявление в партию в период «великого испытания», он был ей чужим. С точки зрения Епифанова, Клейн просто хотел присоединиться к победителям, извлечь выгоду из членства в партийной организации.

Другой присутствующий, Голяков, подверг сомнению аргументы Епифанова. По его мнению, не имело смысла ожидать, чтобы интеллигент в один день стал коммунистом. «Клейн не мог вступить [в партию] сразу, потому что он не воспитывался на производстве, откуда же он мог узнать о партии? <…> Но т. Клейн, работая в общественных организациях, теперь твердо встал в убеждениях и поэтому не прав Епифанов, что нужно отклонить».

Борьба мнений приняла еще один поворот благодаря позиции товарища Попко: «Тогда, когда партии нужны были работники [в Гражданскую войну] и особенно развитые, тогда т. Клейн не пошел в партию. И насчет развития его мне кажется, что нельзя окончить рабфак в первый год, имея образование приходской школы». Попко заключил, что Клейн был уже «развит до вступления на рабфак», поэтому его политическая неграмотность в период Гражданской войны была надуманной. «Пусть Клейн выйдет в производство и там зарекомендует себя, и там вступит [в партию]». Как мы знаем, фабрика умела распознавать настоящих пролетариев.

Рассчитывая уничтожить недостойного кандидата в партию, еще один член ячейки привел смертельный аргумент: «Мне вспоминается, что Клейн показывал анкету на поступление еще в 1920 году на рабфаке». Сокрытие того, что тот уже подавал заявление в партию, доказывало, что кандидат – приспособленец. Клейн поспешил парировать обвинение: «Да, подавал, но райком замешкался, и я автоматически выбыл». Однако «голоса с места» не были удовлетворены версией Клейна:

– Почему не указал в анкете?

– Такого вопроса нет.

– А в примечании, почему не указал?!

Последняя графа в анкете требовала от кандидатов информации, о которой их напрямую не спрашивали. «Не заметил» – вот все, что Клейн нашелся ответить.

Один из членов ячейки выразил подозрение многих: «Я думаю, что Клейн не взял билет в 1920 году, потому что было напряженное состояние тогда, я помню случай, когда некоторые побросали билеты, вышли из партии».

Подходя к кандидатуре «с точки зрения социального положения», бюро «нашло возможным принять» Клейна в партию. Голосование на ячейке тоже пошло в его пользу (за – 59). Но неприязнь части партийной ячейки была настолько сильной (против – 23; воздержались – 31), что прием не был утвержден райкомом[204].

Процедура вступления в партию контролировалась разными инстанциями, каждая из которых могла приостановить или вообще отменить прием[205]. В какой-то момент ячейка ЛГУ даже ходатайствовала о том, чтобы каждое дело рассматривало не более шести инстанций[206]. Даже беглый взгляд на движение дела К. В. Филатова (1924–1926) свидетельствует о характере подобного документооборота:

Подано заявление о вступлении – 5 апреля 1924

Бюро партячейки рассмотрело заявление – 22 октября 1924

Общее собрание партячейки отклонило заявление – 10 ноября 1924

Бюро вторично рекомендовало вступление – 14 апреля 1925

Общее собрание утвердило вступление – 16 апреля 1925

Василеостровский райком утвердил решение ячейки – 19 августа 1925

Губком запросил характеристику – 2 ноября 1925

Бюро отправило характеристику в райком – 18 января 1926

Райком вторично утвердил прием в кандидаты – 17 марта 1926

Губком аннулировал решение райкома ввиду «недостаточной общественной работы» – 7 июня 1926

Более двух лет потребовалось, чтобы отклонить кандидатуру студента Филатова, тогда как промышленные рабочие получали партбилет в течение полугода[207].

Инструкция ЦК «по постановке учета в губкомах, укомах, райкомах и в ячейках РКП» устанавливала порядок, согласно которому велся учет членов и кандидатов в партию, их перемещение по работе и т. д. Учет в ячейках должен был вестись по спискам, ответственность за правильность ведения которых возлагалась на секретаря[208]. В укомах и райкомах хранились личные дела, состоявшие из анкеты, регистрационной карточки и других материалов. Изъятие какого-либо документа из личного дела допускалось лишь в экстренных случаях и при условии обязательной замены их распиской, в которой говорилось, когда, кем и для чего данный материал был взят. Губкомы вели учет выбывших и прибывших в организацию, учет выданных партбилетов и учет исключенных из партии. Для регламентации всех этих вопросов было создано «Положение о едином партийном билете», где указывалось, что он является единственным бесспорным удостоверением члена РКП. Номер партбилета сохранялся за членом партии на все время его нахождения в партии, а в случае утери билета выдавался дубликат с тем же номером. Правом выдачи партбилетов обладали райкомы, но их бланки находились на строгом учете Секретариата ЦК[209].

Коммунисты часто жаловались на то, что ячейки плохо справляются со своими административными обязанностями. Один из студентов Ленинградского комвуза недоумевал: «При поступлении в университет в сентябре 1923 г. я сдал свое личное дело в секретариат. Через некоторое время я видел его в бюро коллектива университета. Почему меня вызвали в бюро коллектива и попросили заполнить бланки и анкету „для заведения нового личного дела“? Хотя в материалах ячейки значилось „что мое дело сдано в райком РКП“, его там не оказалось, как нет его и в бюро коллектива. <…> Я прошу выяснить вопрос, т. к. считаю, что подобное отношение к документам партийных товарищей ни в коем случае не допустимо»[210]. Другой студент того же вуза также негодовал: «Я не вижу необходимости составления на меня дубликата личного дела, ибо таковые в двух экземплярах уже имеются в райкоме или бюро. При командировании меня в вуз [сентябрь 1922 года] мною было представлено в бюро коллектива личное дело, где находились все аттестации о прежней моей деятельности. Второй экземпляр личного дела был составлен в райкоме центрального района при выдаче мне нового партбилета, 25 октября 22 года. Прошу разыскать указанные дела в райкоме, тем более что в декабре 1923 года, когда меня вызвали в контрольную комиссию, там было мое дело налицо»[211].

Аппарат ячейки комвуза, в свою очередь, хотел быть уверенным в правильном ведении документации. 4 октября 1923 года секретарь одной из ячеек запрашивал Нижнетагильский уком о сведениях на Красилову: «Имеется партбилет, на котором было написано имя, фамилия, и организация красными чернилами, а сверху [что-то] написано черными чернилами. Товарищ указывает, что ей исправили в вашем укоме при встрече. Во избежание недоразумений просим срочно ответить»[212]. А вот телеграмма в Одесский губком (осень 1923 года): «У тов. Школьника имелась на руках кандидатская карточка с 1921 года. На карточке нет отметки о прохождении партчистки и переписи кандидата. <…> По указанному адресу т. Школьником были запрошены материалы, но ответа не последовало». Спрашивалось, был ли Школьник членом партии или только кандидатом[213].

XI съезд партии устанавливал кандидатский стаж для рабочих и красноармейцев из рабочих и крестьян «не менее 6 месяцев», для крестьян и кустарей – один год, а для студентов – два года. Пункт партийного устава об уплате кандидатами членского взноса и об их праве посещать открытые общие партсобрания с совещательным голосом оставался в силе. Съезд подчеркивал, что перевод из кандидатов в действительные члены не может производиться «механически». Необходимо было рассматривать каждый раз действительную пригодность переводимого «как со стороны революционной преданности, так и со стороны политической сознательности»[214]. Инструкции Петроградского горкома в марте 1923 года требовали от университетских партбюро проверить, заручился ли кандидат свежими рекомендациями, прошел ли курс политграмоты[215]. Только те, кто следил за партийной прессой и «прорабатывал» решения партийного руководства, могли ожидать обретения статуса постоянного члена[216].

3. Испытания

Идея о том, что партия должна проводить кандидатов в ее члены через «испытания», зародилась еще в Гражданскую войну. Институт «сочувствующих», внедренный в 1918 году, создавал буфер между сообществом избранных и остальным населением. «Сочувствующие» имели право голоса в отношении проблем местного масштаба. В общеполитических вопросах у них был только совещательный голос. Сначала вступление в ряды «сочувствующих» было простым: рекомендаций не требовалось, и даже несогласие с отдельными пунктами в тактике большевиков не считалось непреодолимым препятствием. Кроме того, пребывание в кругу «сочувствующих» было не всегда обязательным для вступления в партию. Надежные представители пролетариата могли перескочить эту ступень. Осенью 1918 года местные парторганизации начали ограничивать ряды «сочувствующих», принимая только тех, кто доказал знакомство с партийной программой. К концу Гражданской войны институт «кандидатов» заменил прежнюю когорту «сочувствующих». Постепенно была создана трехступенчатая система: вступающий сначала становился «сочувствующим», затем «кандидатом» и только затем полноправным членом партии. Наконец, VIII партсъезд установил обязательный статус «кандидата» – партия получала возможность изучить человека на протяжении определенного отрезка времени и отменила институт «сочувствующих»[217].

Студент, признанный «чужим» для партии, получал от последней прямой и безапелляционный отказ. История неудачной попытки хранилась в партийных бумагах и могла превратиться в компромат, если тот или иной студент пытал свое политическое счастье в другой парторганизации. Нашедшим же правильный путь, но все еще нуждавшимся в развитии предлагалось подать документы вторично и по прошествии определенного времени. В таких случаях обычно говорилось о том, что кандидат «недостаточно развит». На заявления о вступлении в партию в Ленинградском институте путей сообщения в 1923–1924 годах накладывались следующие резолюции: «Отклонить. Предложить подготовиться по политграмоте и истории РКП(б)» или «Внести на утверждение коллектива и обязать пройти в кружках коллектива историю РКП(б)»[218]. Одного из студентов Томского технологического института задержали в кандидатах, «чтобы он больше проявил себя» (1928)[219].

Только политически сознательные и грамотные кандидаты в партию могли стать ее членами. Несмотря на то что студент Константиновский из Ленинградского комвуза вел себя как настоящий большевик и в 1918 году примкнул к красным во время Гражданской войны на Украине, он вступил в партию только после того, как «окончательно оформился». Время его вступления – партийная неделя в ноябре 1919 года, совпавшая с мобилизацией новобранцев на фронт, – доказывало, что Константиновский был должным образом идеологически мотивирован.

Заявки о переводе в действительные члены партии должны были исходить от самих кандидатов. Когда в 1921 году стало ясно, что Соболев Ф. И. из Смоленского политехнического института задержался в кандидатском статусе, появились подозрения, не выжидал ли он, кто победит в Гражданской войне, прежде чем закрепить свой политический выбор. По мнению его друзей и сторонников, «долгое нахождение тов. Соболева кандидатом РКП» оправдывалось «частым откомандированием из одного учреждения в другое, где он попадал в новую обстановку и неизвестную среду». Один из членов ячейки обеспечил положительный результат рассмотрения этого дела, подчеркнув пролетарское происхождение Соболева, «продолжительную и ответственную службу в особом отделе 53 дивизии» и «активное участие в подавлении Кронштадтского мятежа»[220].