Автобиография троцкизма. В поисках искупления. Том 1

– В чем заключается конкретно зиновьевская пропаганда?

– Я был троцкист и был не согласен с Зиновьевым по отношению к Троцкому.

Самодиагноз «троцкист», «зиновьевец» уже через пару лет будет восприниматься как признание в политическом преступлении, но на тот момент это были технические термины. Описывая себя так, человек не ожидал осуждения – это была просто констатация факта оппозиционности.

В декабре 1923 года Троцкий опубликовал в «Правде» цикл статей под названием «Новый курс». «Центр тяжести, неправильно передвинутый при старом курсе, должен быть передвинут в сторону активности, критической самодеятельности, самоуправления партии, – утверждал создатель Красной армии. – Партия должна подчинить себе свой аппарат, ни на минуту не переставая быть централизованной организацией. Внутрипартийная демократия – не кость, брошенная „низам“ в момент кризиса. Это необходимое условие сохранения пролетарского характера партии, связи партийных „верхов“ с партийными „низами“ и избегания дорогостоящих ошибок. <…> Только постоянное взаимодействие старшего поколения с младшим в рамках партийной демократии может сохранить „старую гвардию“ как революционный фактор, – настаивал Троцкий. – Иначе старики могут окостенеть и незаметно для себя стать наиболее законченным выражением аппаратного бюрократизма». Среди мер демократизации, предложенных Троцким, было увеличение доли рабочих среди членов РКП(б) и возможность критики «снизу» – критики руководства и ответственных партийных работников со стороны большевистских низов. Трудно пройти мимо сходства позиции Троцкого с позицией «децистов» (демократических централистов), одной из первых оппозиций; однако впоследствии и Троцкий, и Зиновьев, и другие оппозиционные группы манипулировали взглядами «предыдущих» оппозиций, часто используя их тезисы и при этом жестко критикуя.

5 декабря 1923 года совместное заседание Политбюро и Президиума ЦКК одобрило резолюцию «О партстроительстве», которая была спустя два дня опубликована с отдельными сокращениями в «Правде». В резолюции указывалось на необходимость открытого обсуждения всеми членами партии важнейших вопросов партийной жизни, а также выборности должностных лиц и коллегий снизу доверху. «Только постоянная, живая идейная жизнь может сохранить партию такой, какой она сложилась до и во время революции, с постоянным критическим изучением своего прошлого, исправлением своих ошибок и коллективным обсуждением важнейших вопросов»85.

Во время последующей дискуссии Троцкий делал ставку на партийную молодежь. Он называл ее «вернейшим барометром партии» и предлагал допустить ее – с новыми идеями и инициативами – до руководящих постов, которые занимали преимущественно члены старой гвардии, большевики с дореволюционным стажем86. Идеи Троцкого получили значительную поддержку красного студенчества. Не оставили они равнодушным и Редозубова. Уже во время изучения исторического материализма в Сибирском комвузе он знакомился с такими темами, как «Вопрос о перерождении партии, так называемая партийная олигархия» и «Внутрипартийная демократия и ее границы». Теперь он читал статьи Троцкого в «Правде» с нескрываемым интересом.

21 декабря 1923 года партактив Томска обсуждал декабрьскую резолюцию ЦК и ЦКК. Большинство голосов одобрило право ЦК РКП(б) утверждать секретарей губкомов, однако было предложено прекратить эту практику в отношении профсоюзных руководителей. Двумя днями позже, 23 декабря, состоялось заседание актива городской парторганизации. На этот раз партийное руководство поставило вопросы: «Правильно ли решение ЦК о внутрипартийной рабочей демократии?», «Верна ли позиция заместителя председателя ВСНХ Тимофея Владимировича Сапронова и председателя Финансового комитета ЦК РКП(б) Евгения Алексеевича Преображенского в отношении пересмотра постановлений X и XI съездов о запрещении фракций и группировок?»

Редозубов понимал, что вопрос не мог быть поставлен более принципиально. После Октября среди большевиков появились различные течения, группировки и даже фракции, например «левые коммунисты», «рабочая оппозиция», «децисты». Боясь раскола, Ленин провел на X съезде партии 8–16 марта 1921 года резолюцию «О единстве партии». Единство и сплоченность рядов партии были провозглашены необходимыми, особенно учитывая то, что с введением нэпа предполагалось усиление давления мелкобуржуазной среды. Все фракции, то есть замкнутые группы внутри партии с особой программой и со своей групповой дисциплиной, должны были быть распущены. Разногласия требовалось рассматривать на заседаниях партии открыто, а не в кулуарах и кружках, чтобы не создавать почву для обособления и раскола. На XI партийном съезде (март – апрель 1922 года) Ленин подверг критике выступления Преображенского и других оппозиционеров, пытавшихся ревизовать линию партии, и пригрозил исключить из партии наиболее злостных нарушителей партийной дисциплины. Многие оппозиционно настроенные коммунисты – среди них и Редозубов – считали эту строгость временной и все больше склонялись к мнению, что настало время расширить рамки внутрипартийных дискуссий87.

Удивительно, но в своей критике аппаратного засилья Редозубов нашел союзника в лице секретаря Томского губернского комитета Василия Степановича Калашникова. На общем собрании Кузнецкой организации 4–5 января 1924 года Калашников утверждал, что ничего вредного и опасного в предложениях оппозиции нет и что письмо Троцкого вполне адекватно оценивает партийную молодежь. Присутствующие критиковали его: «Калашников нам говорил, что секретари губкомов – это каста. Почему Калашников не сказал, что, мол, это дворяне, покрытые для видимости коммунистической шкурой? Калашников считает, что он велик, а старые подпольщики ничто. Рано Калашников начинает забывать старых работников и разрушать партию, которую он не создавал»88. Один за другим выступающие находили неуместными идею о возможном перерождении партии и вождей и противопоставление молодежи партии и классу89. Через несколько дней Калашников уехал в Москву на партийную конференцию, где ему разъяснили его ошибку. В марте 1924 года на общем собрании второго городского райкома Томска он докладывал о только что закончившейся XIII партийной конференции. Предложения оппозиции по массовому обновлению партийного аппарата теперь казались ему ошибочными, и вообще Калашников отныне предлагал отказаться от деления коммунистов на старых и молодых.

Калашников был старым большевиком, членом РСДРП с 1906 года. За его спиной были два с половиной года тюрьмы, три года ссылки, комиссарская должность в Гражданскую войну. Он избирался делегатом VIII съезда РКП(б) от Иваново-Вознесенской организации. Несмотря на все это, накануне отъезда из Москвы Калашников выражал Я. Э. Рудзутаку озабоченность недостаточной подготовкой к должности секретаря Томского губкома, которую он занимал с сентября 1923 года. Калашников, соглашаясь с назначением, жаловался, что все время находился в аппарате и не имел возможности пополнить свои знания, выражал опасения, что у него нет ораторских способностей, «что в Томске расценивается как большой недостаток»90. Зато Калашников умел крепко пить и нашел в лице Редозубова отличного собутыльника. На опросе Редозубов рассказывал: «Приблизительно в декабре месяце я пришел в квартиру Стаценко, где находился т. Калашников, они играли в шахматы, т. Калашников сказал, что у него есть три рубля, а я сказал, что у меня десять, на которые мы и решили выпить, сначала купили одну бутылку водки и полбутылки портвейну и закуски, но после нас разморило и мы выпили еще три бутылки, не желая больше надоедать в квартире, мы пошли в столовую Губико, где я не помню, было выпито сколько-то пива, после чего мы вышли и пошли домой». Свое пьянство Редозубов не считал «систематическим», но, по свидетельству того же Калашникова и других, «оно происходило в общественном месте (столовая), сопровождалось появлением в сильно пьяном виде на улице и возращением его на квартиру в бессознательном состоянии». Безусловно, такая выпивка связывалась с общим моральным упадком сторонников Троцкого, их индивидуалистическими причудами и сексуальными отклонениями, она «дискредитировала Редозубова как члена партии».

Говоря о «Новой оппозиции», Редозубов заявил: «После прочтения „Ленинизма“ я не был согласен с некоторыми положениями тов. Зиновьева». В сентябре 1925 года Зиновьев, все еще член Политбюро, выпустил брошюру «Ленинизм», в которой утверждалось, что победа социализма в СССР возможна только в случае успешных революций в Европе и Северной Америке. Книга включала целый раздел о борьбе с кулачеством. Зиновьев считал, что в деревне идет процесс расслоения, «растут два крайних полюса – кулак и бедняк», и ссылался на Ленина: «Мы стояли и будем стоять в прямой гражданской войне с кулаком – это неизбежно». Он называл кулака «мироедом», «пиявкой», «вампиром на теле народа», «самым зверским, самым грубым, самым диким эксплуататором».

Редозубов недавно услышал об отстранении Зиновьева от руководства Ленсоветом и Исполкомом Коминтерна и о решении пленума ЦК вывести его из Политбюро. Контрольная комиссия интересовалась, что Редозубов думает по поводу этих мер.

– Не было ли с Вашей стороны организации группировок на почве Зиновьева?

– Никаких организационных форм я не проводил. В настоящий момент я не троцкист и всецело стою за резолюции съезда.

Присутствовавший на XIV партсъезде Л. Д. Троцкий имел лишь совещательный голос и в прениях участия не принимал. Его блок с Зиновьевым был делом будущего.

В чем же суть инакомыслия Редозубова? Главная часть дознания касалась того, что было написано в письме. От ответчика требовалось пояснить, что он имел в виду под той или иной фразой, например:

– Что значит «знамя восстания поднято»?

– Это значит, что знамя восстания поднято против Зиновьева, и это я объясняю тем, что до этого против оппозиции ЦК не предпринимала ничего и все хотела изжить между собою, но на съезде этот вопрос поднялся открыто.

– Что значит Ваш [призыв] «нейтральности быть не может»?

– Это относилось по отношению к Ширяеву на его письмо, что он не должен занимать нейтральности, а должен быть на стороне ЦК. И лозунг «знамя восстания поднято» не относится к вызову группировки или действия против партии.

– Что значит «наша обывательщина молчит»?

– Это относится к тому, что Томск молчал и не реагировал на то, что делалось на съезде, и спит.

– Как увязать вопрос о том, что товарищ был на стороне ЦК, но был против телеграммы Бюро окружкома (в октябре 1925 года состоялась I Окружная конференция ВКП(б), сформировавшая Томский окружной комитет партии, которая и послала поздравления XIV партсъезду. – И. Х.)?

– Я считал, что было бы больше весу, если бы это было послано не одним тов. Цехер, но от организации, для чего нужно было бы собрать парторганизацию. Хотя я не отрицаю, что Бюро Окружкома имело право послать таковую. В ячейку, чтобы собрать актив или высказаться всей организации, я не обращался.

– Что значит «Комитетчики»?

– Я подразумевал под этим только т. Цехер, работающего как в аппарате, но не вообще против аппарата. Я видел в этом бюрократическую посылку и что это можно было сделать иначе.

Арон Абрамович Цехер родился в 1893 году в местечке Обухов Киевского уезда Киевской губернии. Революционер-подпольщик с ранних лет, он стал одним из первых секретарей Томского окружного комитета партии. В 1910 году был приговорен к административной высылке под гласный надзор полиции в Саратовскую губернию; в 1916 году вновь арестован. В марте 1917 года Цехер вступил в РСДРП(б), в первой половине 1920‑х работал в Саратове, Ярославле, Туркестане. В 1925 году Цехер приступил к выполнению обязанностей заведующего Отделом агитации и пропаганды Томской партийной организации, но Редозубов считал его манеру исполнения этой должности низкопоклонничеством:

– Что значит «как признание нашими комитетчиками нового хозяина в защиту места»?

– Поскольку это было послано одним т. Цехер, я считал, что исходит не от Бюро, а от него лично, я подразумевал, что он это сделал в угоду ЦК ради сохранения места, т. к. я не знал, что это решение Бюро и т. к. такая форма посылки могла быть только с целью угодить съезду. Но это было предположение, а не фактическое утверждение. Что здесь был Комитет – это я знал, а также и то, что Цехер оставался за секретаря окружкома.

– Что значит «болото и брюхо»?

– Это мое субъективное увлечение по отношению характеристики Томска.

– Что значит «война нужна в Томске»?

– Эту войну я понимал, что она нужна по отношению окружного партийного аппарата, потому что он ничего не делает.

– Чем выражается его ничего неделание?

– Это относится к газете «Кр[асное] Знамя», т. к. там работающий Хейфец политически неграмотный, и что содержание газеты не отвечает запросам партийцев. Лично я не чувствовал руководства Окружкома в городе Томске. Понимая безыдейность Окружкома не в смысле политических ошибок, а потому, что ничего не делает. Это значит, что не было удобного случая выступить на собрании против Окружкома по тем сомнениям, которые у меня накопились. Я имел в виду, что при выступлении буду не один, но в организационные формы это не вылилось и предварительной подготовки к этому я не вел. С этим я делился с Шейном, но никакого круга лиц не собирал. Какого мнения об этом Шейн, я не знаю. Слово «подождем» относится только ко мне. (Подчеркивания, здесь и далее, даются в соответствии с оригиналом. – И. Х.)

Партийная политика была ареной, где при помощи сложных дискурсивных маневров устанавливалось, кто проводник верной линии. Истина была одна для всех, и ее мог оспорить каждый. Невозможно было предугадать, кто в тот или иной момент окажется прав и какую позицию в партийной иерархии он будет занимать. Носителем истины мог оказаться даже такой совсем молодой и малозначимый коммунист, как Редозубов; вопрос заключался в том, мог ли он убедить в этом всю парторганизацию. Устав не предлагал способа разрешения кризисов авторитета, которые периодически сотрясали организацию томских коммунистов. Партийная линия выяснялась путем чрезвычайно взрывоопасного столкновения различных мнений. Сознательные партийцы имели право критиковать любого – не случайно Редозубова спрашивали о его теоретической подготовке, – но им нельзя было ставить под вопрос сам принцип партийной субординации: такое поведение расценивалось как «фракционность».

– Чем объяснить Ваши выступления: «я не буду петь дифирамбы секретарю Окружкома, как это делал Полонский».

– Это отнюдь не относилось к аппарату Комитета, только к Полонскому.

– Чем конкретно должна выразиться борьба против Окружкома?

– Я считал, что, когда будет доклад Окружкома, я выступлю с критикой по докладу. Подготовки к оформлению группировок с моей стороны не было.

– Считаете ли Вы антипартийным Ваше письмо и выступление?

– Я это не считаю антипартийным, т. к. оно отражает мое личное мнение, считаю антипартийным тогда, если бы я оформлял это организационно и пошел бы через голову партийных организаций91.

Если Редозубов не понимал, что он стал инструментом в руках чуждого течения в партии, то тем хуже для него, считали в контрольной комиссии. Поскольку он «заранее готовился к выступлению против партаппарата с целью дискредитировать его, готовя и группируя вокруг себя единомышленников», его действия были нацелены на раскол партии. Рассказывая «своим единомышленникам» о своих намерениях, «Редозубов не попытался поставить в известность ни бюро ячейки, райкома и контрольную комиссию о якобы замеченной им неправильности и ненормальности в работе окружкома». Вместо этого он «выступил перед широкими партмассами, чем сделал попытку частично реализовать свой план похода на Окружной партаппарат». Группа Редозубова могла оказаться независимой политической сущностью, течением, тайно манипулирующим авторитетом вождей в целях привлечения сторонников, – в последующие годы это будут называть «вербовкой».

На следующий день Матч вызвал на опрос Михаила Ильича Шейна из Сибирского технологического института. Своими близкими знакомыми опрашиваемый назвал Мальгина и Кликунова «из нашей ячейки», а также, конечно, Редозубова, которого знал с 1922 года, а близко общался с 1923-го, когда Редозубов стал студентом. Шейн считал, что Редозубов «политически развит средне», или, в другой формулировке, «о Редозубове скажу, что он политически грамотен, но не вполне выдержан».

Уровень «выдержки» часто упоминается в документах как предписанное качество большевика. Этот термин полисемантичен, в разных ситуациях он означает разное, и на этих тонких отличиях партийные следователи часто будут играть: «невыдержанность», «несдержанность» может выступать как оправданием, так и обвинением. В суждениях о характере Редозубова просматривается вся сложность самогерменевтики. Набор качеств коммуниста, нюансы в их определении раскрывают тонкости оценки состояния души. Партия отличала поведение («дисциплина») от внутреннего настроя («выдержанность») и наклонностей. Насколько партиец должен быть активным, открытым, преданным, подчиняться ли ему партии любой ценой или же можно сохранять определенную автономию мысли – вот главные оценочные вопросы внутрипартийных споров середины 1920‑х годов. Перед нами отличный пример высоких ожиданий от опытного, хотя и очень молодого большевика. Почему Редозубов будоражил партию во время дискуссии, а не помогал ей? Почему его голос только мешал во время прений?

Шейн был делегатом недавней конференции Томского 1‑го района. «Разговоры с Редозубовым бывали политические и об аппарате Окружкома, был разговор до съезда». Товарищи во многом соглашались друг с другом: «Мы рассуждали о том, что у нас какое-то затишье, что мало разбирается вопросов о партийной работе. На собраниях ячейки я говорил, что у нас затишье. Я говорил также, что работы Окружкома не чувствуется, что видно из‑за затишья ячеек. Я сам лично не хотел выступать по работе Окружкома и с Редозубовым об этом не говорил».

– Что говорил Вам Редозубов об антизиновьевской пропаганде?

– Он был троцкистом и объявил, что он [в] ленинизм зиновьевский не верит. Во время съезда о «знамени восстания» он не говорил, но он говорил, что писал Ширяеву, что в настоящее время не может быть нейтральности, а должен быть или за ЦК, или за оппозицию. Письма Ширяева я не знал, но о некоторых моментах этого письма он говорил: «Я являюсь сторонником решений съезда».

– Читали ли Вы телеграмму съезду от бюро, и как ее считали?

– Я считал, что посылка телеграммы была лишней, т. к. при просмотре газет ни один Губком в это время не посылал, и не было большинства Бюро, о чем я говорил с Редозубовым.

– О сохранении мест комитетчиками, в связи с посылкой телеграммы, Редозубов не говорил, а говорил, что она не от Бюро, а от Цехера, т. к. подписана им одним, и что большинство членов Окружкома отсутствовало.

– О необходимости войны или бучи в Томске он не говорил.

– О конкретных мероприятиях борьбы против Окружкома также со мной не говорил. О содержании письма Ширяева я узнал только вчера от него самого, а что он писал письмо, это я знал раньше.

Матч дал Шейну возможность заявить о своей лояльности.

– Какого мнения о работе Окружкома Вы в настоящее время?

– В настоящее время работа Окружкома видна, хотя бы по тем собраниям АПО Коллектива и активистов92.

Явно озабоченный следствием, Редозубов стремился показать, что интерпретация ОГПУ его письма была тенденциозной. На следующий день после опроса он срочно писал в Ленинград своему тезке и товарищу:

Здорово Митя.

Сейчас мне писать некогда. Напишу через несколько дней большое письмо. Сейчас у меня есть к тебе просьба: вышли заказным письмом обратно то письмо, которое я тебе писал и которое датировано, кажется, точно не помню, 2 января. Его ты получил, как только приехал из Москвы. Обратно я его прошу потому, что копия его [частично] находится в окружной контрольной комиссии и по этому письму ведется следствие. Для полноты мне, а также окружной контрольной комиссии, нужен оригинал. Сделай это как можно скорее.

Привет ребятам.

P. S. Литературу: Саркиса, Сафарова и пр. получил. Особенно ценна для меня книжка Залуцкого «Звеновые организаторы», т. к. в Томске ее нет. <…>

Ширяев сразу понял, что дело серьезное. 27 февраля он сообщал:

Вчера получил письмо и сегодня высылаю. Писать пока ничего не буду: дождусь обещанного тобой подробного письма. В общем и целом, твое письмо (последнее) произвело на меня скверное впечатление. Хочется выругаться и сказать тебе «Шляпа».

P. S. Как получишь, сообщи, хоть бы открыткой, сейчас же.

Письмо «от Митьки Митьке» являлось сердцевиной дела, одновременно главной уликой и главным оправданием – в зависимости от интерпретации. Переписка доступна только с середины, не совсем понятен ее контекст. Очевидно, во всяком случае, что два молодых студента-коммуниста были лучшими друзьями, связанными своим далеким прошлым в Павлодаре и недавним в Томске. Или, точнее, – так как личные и политические отношения были в принципе неотделимы – они были «товарищами». Политика была для них личным делом. Студенты состояли в постоянной переписке, обсуждали события, оценивали друг друга. Бросается в глаза независимость их мышления, вера в право на собственное мнение и собственный голос.

Ленинский принцип партийной организации – так называемый «демократический централизм» – основывался на сочетании свободы обсуждения до съезда и дисциплины исполнения принятых решений после его окончания. Коммунистам предоставлялась возможность влиять на партийную линию в ходе предсъездовских «дискуссий», во время которых они имели право пропагандировать свои политические платформы. Популярной была аксиома, что политическое участие развивает сознательность и приближает победу коммунизма. Партия старалась искать компромиссы, не выходя за рамки партийного устава: Центральный Комитет принимал критику, а оппозиция уважала решения партийных съездов. Не было единого фронта, который бросал бы вызов большинству ЦК: чтобы выработать такой нарратив, ЦК понадобились годы. Можно сказать, что история становления «оппозиции» как ключевого политического термина – это история концептуализации идеи внутреннего врага в большевистском лагере.

К 1926 году партия начала прилагать особенные усилия, чтобы определить политическую «физиономию» своих членов, вспоминая сказанное товарищами во время недавних дискуссий, пытаясь уяснить, эволюционировало ли их мышление в правильном направлении, способны ли они дать политические оценки себе и другим. Относительно партийной линии возможны были допустимые и недопустимые по амплитуде отклонения. Колебания воспринимались как естественный атрибут обстановки дискуссии, но в силу резолюций съезда линии полагалось затвердеть, а зигзагам – исчезнуть. Редозубов и Ширяев должны были определиться. Ведь они читали партийную прессу, центральную и местную, помогали друг другу достать редкие публикации. Ничего не было надежней «Правды» для «выработки» правильного мнения.

Письмо Редозубова Ширяеву включало пассажи об экономической и политической природе нэпа, о только что завершенной партийной дискуссии и о том, как она освещена в официальной прессе. Ничего не могло быть важнее, чем поиск правильного ключа к внутрипартийному спору. Редозубов претендовал на идейную последовательность. Он хвастался перед товарищем своей прозорливостью: несмотря на авторитет Зиновьева, он раскусил «горе-вождя», когда тот еще был в зените славы. Это доказывало не только осведомленность и теоретическую подкованность Редозубова, но и незаурядное большевистское «чутье». Редозубов не считал себя оппозиционером: он поддерживал Троцкого годом ранее инстинктивно и конъюнктурно, только потому, что Троцкий разоблачал Зиновьева и ленинградскую партийную организацию.

Митька!

Пиши твое отношение к дискуссии. О своих симпатиях. Я не пишу потому, что наступил почти такой же момент, как у тебя по вопросу о троцкизме? И что это? От тебя ли это слышу. Какое может быть колебание в такой ответственный период для партии. «Почти», но в этом «почти» совершенно различное политическое. Митька, я прямо сияю от радости, что ты мне пошлешь «Ленинградскую правду». Ну знаешь, Митя, что бы тебе за это сказать или сделать? Ура! Ей-ей, я давно уже хотел тебя об этом просить. Если возможно, так посылай «фракционную» литературу, как то изд[ательства] Прибой (Ленгиз), «Ленинградскую правду». Эти отступления вызваны моей нетерпимостью – содержание, другой политический смысл, другая философия. Ты лучше знаком с взглядами фракционеров, но я-то ведь, а ты это знаешь, давно веду «антизиновьевскую позицию». Для меня нынешняя дискуссия есть подтверждение правильности моего мнения относительно Зиновьева. Ясно, что я на стороне ЦК. Как же странно, может быть слишком смело, но я никогда не верил Зиновьеву в его 100%. Тогда (а это, как ты знаешь, было очень давно в споре с вами (какой я политик) я, может быть, и защищал Троцкого, но только потому, что другого противопоставляющего взгляда не было в то время. Я чувствую большое моральное, политическое оправдание своей (подчас путаной) позиции. Отношение мое к его книжке «Ленинизм» ты знаешь из предыдущего письма. Я не буду хвастаться, что я «предвидел» все разногласия, но замечу и приведу тебе цитату из моей «работы» (из своих записок)