Автобиография троцкизма. В поисках искупления. Том 2

Судя по языку описания оппозиции, 1928–1930 годы можно назвать промежуточными во всем, что касается внутрипартийной борьбы. Оппозиционеров то прощали, то усугубляли их вину и преследовали. В это время термин «троцкизм» наполнялся конкретной историей и более или менее стабильным содержанием, все чаще ассоциируясь с контрреволюцией. Как бы ни менялись политические ярлыки и как бы расплывчато ни определялся внутренний враг, оппозиционеров перестали медикализировать и «лечить» – их третировали и исключали. Дискурсивные сдвиги происходили в контексте острых схваток в партийных верхах. Дискурс давал сторонам не только оружие, рычаг воздействия, но и метод осмысления политических событий.

Вслед за «землетрясением» декабря 1927 года и исключением сторонников Троцкого и Зиновьева из партии последовала целая серия добавочных «толчков», вносивших все больший разлад в ряды руководства ВКП(б). События разворачивалась на фоне серьезного кризиса, охватившего экономику страны сразу после окончания XV съезда. Курс на «сверхиндустриализацию» за счет выкачивания средств из деревни принудил крестьян массово придерживать хлеб, ожидая повышения цен; в партии начали говорить о так называемой «кулацкой хлебной стачке». Срыв хлебозаготовок привел к перебоям в снабжении городов, у продовольственных магазинов выстраивались длинные очереди, кое-где были введены продовольственные карточки. У партийных пропагандистов спрашивали на заводских собраниях: «Почему на одиннадцатом году революции не хватает хлеба? Почему кризис всех товаров первой необходимости?»1

Еще на съезде, в декабре 1927 года, дано было указание плановым органам исходить из «более быстрого, чем в капиталистических странах, темпа народнохозяйственного развития» и переноса центра тяжести в область производства средств производства, а не средств потребления2. Уже через восемнадцать дней после окончания работы съезда Сталин в письме Политбюро от 6 января 1928 года объявил о проведении в деревне ряда экстраординарных мер – вопреки решениям съезда и без ведома Центрального Комитета. Апрельский пленум ЦК и ЦКК одобрил новую политику задним числом, заявив в своем решении: «…мы можем с полным основанием констатировать, что указанные мероприятия в партии, в известной части носившие чрезвычайный характер, обеспечили крупнейшие успехи в деле усиления хлебозаготовок»3. Крестьян обязали продавать зерно государству по твердым, ниже рыночных, ценам. Тех, кто отказывался сдавать хлеб государству, привлекали к судебной ответственности по 107‑й статье Уголовного кодекса (лишение свободы до одного года с конфискацией всего или части имущества). «Мы хотим убить у середняка веру в перспективу в отношении повышения цен на хлеб», – разъяснил Сталин на закрытом бюро Сибкрайкома ВКП(б) в ходе своей командировки по Сибири для преодоления затруднений с хлебозаготовками в январе 1928 года4.

Споры внутри сталинско-бухаринского блока о желаемой экономической политике начались весной 1928 года, усиливаясь по мере углубления экономических проблем в стране и все более частого их решения путем голого администрирования. Апрельский пленум ЦК ВКП(б) обязался предотвратить угрозу общехозяйственного кризиса, обеспечить снабжение хлебом городов, отстоять взятый партией темп индустриализации страны5. Разногласия внутри Политбюро стали очевидны на июльском пленуме ЦК при обсуждении доклада Микояна о политике хлебозаготовок. «Мы не можем зарекаться, раз навсегда от применения чрезвычайных мер», – оправдывал свою политику Сталин, выдвинув тезис об «обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму»6. Придерживаясь другого мнения, Бухарин, Рыков и Томский выступили против «чрезвычайщины» в экономике, полагая, что она приведет к дисбалансу в промышленности и сельском хозяйстве. Бухарин возмутился положением о «сверхналоге» на крестьянство – временной «дани», принимающей форму «ножниц» между ценами на индустриальные и сельскохозяйственные продукты7. «Линия Бухарина – Рыкова» временно восторжествовала, и в резолюции пленума указывался «временный характер» чрезвычайных мер, которые «органически не вытекали из решений XV съезда партии об усилении наступления на капиталистические элементы деревни…»8.

30 сентября 1928 года «Правда» опубликовала статью Бухарина «Заметки экономиста. К началу нового хозяйственного года», предостерегавшую против чрезмерно высоких темпов индустриализации. Бухарин писал о необходимости обеспечения «экономического равновесия» между промышленностью и сельским хозяйством и критиковал идею форсированных капиталовложений в промышленный сектор. Орджоникидзе писал Ворошилову: «Зря он выскочил с такой статьей <…> Бухарчик в этой статье открыто не осмелился сказать, чего он хочет, а потому вышло и левым, и правым, в результате все недовольны»9. Политбюро констатировало 8 октября 1928 года, что редакция «Правды» не должна была публиковать статью без его ведома, в силу наличия в ней «ряда спорных положений», и Бухарина сняли с поста главного редактора газеты10. Аспирант Академии наук СССР Дмитрий Петрович Марецкий, человек правых убеждений, признáется потом на следствии, что

Бухаринские «Заметки экономиста» выражали позицию правых не целиком, а вполголоса или даже в четверть голоса. Чтобы «не дразнить гусей» (т. е. чтобы не вызвать резкого возмущения партийных масс), нам приходилось слегка «расшаркиваться» перед курсом на индустриализацию и коллективизацию; нам приходилось, как я иногда выражался, «ставить свечки перед иконами, перед ходячими догмами». Откровенные разговоры велись за спиной партии. Вот примеры такого рода разговоров. В связи с применением чрезвычайных мер против кулака мы говорили о «чрезвычайщине» в экономике и «чрезвычайщине» в политике (Бухарин). Мы утверждали, что страна «на всех парах» идет к кризису и к хозяйственному краху. Я говорил об «индустриализации на осадном положении». Центральный Комитет партии – «организатор голода» (Бухарин). Практика коллективизации – это режим «аракчеевщины» в деревне; новые фабрики – «голые кирпичные коробки»; в магазинах, де, нет ничего кроме «портретов вождей». А. И. Рыков даже закрытие «черной биржи» ставит партийному руководству в минус (срывается, де, рубль). Происходит, де, гибельный возврат к военному коммунизму. Ведется «политика пролетарского балбеса» (Бухарин). <…> Выражения вроде: «цезаристская социальная демагогия» Сталина, «автократическая система управления», «Сталин – Чан-Кай-Ши», «чингисхановское руководство» партией, – были в большом ходу у Бухарина и у нас11.

19 октября 1928 года Сталин делал доклад на пленуме Московского партийного комитета и Московской контрольной комиссии ВКП(б). «Есть ли в Политбюро какие-либо уклоны? – спрашивал он. – В Политбюро нет у нас ни правых, ни левых, ни примиренцев с ними». В то же время он анонсировал «правый уклон»: «Что касается правой опасности, которая существовала и раньше, и которая теперь выступает более выпукло в виду усиления мелкобуржуазной стихии в связи с заготовительным кризисом прошлого года, то она, я думаю, не так ясна для известных слоев нашей партии. Поэтому задача состоит в том, чтобы, не ослабляя ни на йоту борьбы с левой, троцкистской опасностью, сделать ударение на борьбе с правым уклоном и принять все меры к тому, чтобы опасность этого уклона стала для партии столь же ясной, как ясна для нее троцкистская опасность»12.

У левой оппозиции были свои объяснения причин кризиса и свой набор мер для его преодоления: «Зигзаг Сталина влево» и его борьба с правыми проходят при продолжении и усилении курса на строительство социализма в одной стране, при продолжении и усилении репрессий в отношении левой оппозиции, члены которой содержатся в тюрьмах и ссылках. Индустриализация, говорили далее в этих кругах, сопровождается резким снижением уровня жизни рабочего класса, снижением его доли в национальном доходе, подавлением активности масс, зажимом внутрипартийной демократии. В деревне проводится неплановая и непродуманная политика, «экстраординарные меры приводят к затруднениям при заготовках хлеба, а коллективизация проводится путем усиленного административного нажима»13. В пику заявлениям сталинской группы «левые оппозиционеры» утверждали, что экономическое обострение выросло вследствие обострения экономических диспропорций, связанного со слишком медленными темпами индустриального роста. Е. А. Преображенский не соглашался с Бухариным, винившим во всем «слабое развитие сельского хозяйства». В его программной статье от ноября 1928 года под ироническим заглавием «Заметки экономиста на „Заметки экономиста“» Преображенский утверждал, что главная проблема, провоцирующая хозяйственный дисбаланс, «заключается в том, что промышленность систематически не покрывает товарного спроса деревни, закупоривает процесс развития и товаризации сельского хозяйства». При недостаточном предложении промтоваров «не получается не только социалистической смычки с кооперированными середняками и бедняками, но и капиталистической смычки с кулаком», объяснял Троцкий VI конгрессу Коминтерна в июле 1928 года. Центральной составляющей альтернативной программы преодоления экономических трудностей являлся тезис о необходимости ускорения индустриализации. По мнению Преображенского, крупная промышленность нуждалась в периоде «первоначального социалистического накопления», в ходе которого средства для развития индустрии должны были изыматься из деревни. На первых этапах индустриализации требовалось безвозмездное перемещение какой-то доли прибавочного продукта из сельского хозяйства на заводы. Желаемого результата можно было добиться через регулирование цен, обеспечивающее индустрии прибыли, достаточные для ее неуклонного развития, и гибкую систему налогообложения, позволяющую систематически отчуждать в распоряжение государства часть излишка, производимого в зажиточных крестьянских хозяйствах14.

На ноябрьском пленуме ЦК 1928 года сталинцы все еще продолжали отстаивать центристские позиции. Развитие тяжелой промышленности возможно лишь при более быстром обороте легкой индустрии, соглашались они с правыми. Но переход к уничтожению остатков экономических свобод и жесткому администрированию был явным сдвигом влево. В одиннадцатую годовщину Октябрьской революции на партсобраниях можно было услышать официальные лозунги, ранее ассоциировавшиеся с Троцким и Зиновьевым: «Опасность справа!», «Ударим по кулаку!», «Согнем нэпмана!», «Ускорим индустриализацию!»15

Хотя юридически нэп был прекращен только 11 октября 1931 года, с принятием постановления о полном запрете частной торговли в СССР, апрельский пленум партии 1929 года сломал экономический и социальный строй, провозглашенный Лениным после окончания Гражданской войны. На пленуме Бухарина обвинили в «недооценке новых форм смычки социалистической промышленности с сельским хозяйством, недооценке роли совхозов и колхозов при явной переоценке возможностей развития мелкого крестьянского хозяйства». Сталин сказал о нем: «Вчера еще личные друзья, теперь расходимся с ним в политике»16.

Повредило правым разглашение попытки Бухарина в июле 1928 года обсудить возможность блока с умеренным крылом левой оппозиции17. При встрече с Каменевым, которая держалась в секрете, Бухарин предостерегал левых против соглашения со Сталиным и предлагал объединить для борьбы с ним усилия всех внутрипартийных течений: «Он нас перехитрит. Он – новый Чингис-хан, он нас уничтожит. <…> Если Сталин победит, не останется и помину о свободе. Корень зла в том, что партия и государство слились. <…> Старые деления стали недействительными… Сейчас речь идет не о нормальном различии в политике, но о сохранении партии и государства и о самосохранении противников Сталина. <…> Для него важны не идеи, он беспринципный политикан, жаждущий власти, он знает только месть и удар в спину. Надо объединиться для самозащиты»18.

Содержание переговоров Бухарина с Каменевым известно было Зиновьеву из подробного письма Каменева к нему в Воронеж, написанного в тот же день, и он тоже был не прочь прозондировать почву. Во время VI конгресса Коминтерна Бухарин увез его к себе. «Вместе ночевали и проговорили до самого утра, – вспоминал Зиновьев. – Прежняя личная близость еще больше развязала языки. Вражда к Сталину объединяла нас обоих, и беседа лилась совершенно непринужденно. Мы изливали друг перед другом эту вражду к Сталину наперебой. Бухарин, чтобы показать мне, какие он и его единомышленники „хорошие“ оппозиционеры, с места в карьер сообщил мне, что они (правые) иначе не называют Сталина, как такой-то ультрабранной кличкой (по сути – черносотенной). И в этом бухаринцы не отставали теперь от зиновьевцев!»19

Присутствовавший при встрече заведующий отделом агитации и пропаганды в Белоруссии С. М. Гессен помнил примерно то же: «Зиновьев и Бухарин сравнивали роль Сталина для партии с ролью Столыпина и Плеве для царского режима. Бухарин давал Сталину ряд эпитетов, проникнутых жесточайшей личной ненавистью и выдержанных в уголовном жаргоне. <…> Подозревая у Зиновьева „иллюзии“ о возможности „договориться“ с ЦК, Бухарин всячески старался их рассеять. Он рассказывал, что правые в Политбюро стояли за досрочное (т. е. раньше установленных XV съездом 6 месяцев) восстановление зиновьевцев в партии, но что это „сорвал“ Сталин. О Сталине Бухарин говорил: „Он вам ходу не даст“. О Молотове: „Он физически ненавидит тебя и Каменева“. Нащупывая возможность блока с Зиновьевым, Бухарин оговаривался, что с Троцким сейчас дело не выйдет. К Троцкому в ЦК общая ненависть всех – „без различия пола и возраста“». По воспоминаниям Гессена, беседа коснулась также прошлых разногласий: «Бухарин признавал свою „роковую ошибку“ в том, что он поддержал Сталина. Отвечая на упреки Зиновьева по поводу теории о возможности построения социализма в одной стране, Бухарин говорил ему: да это не моя теория, это Сталин выдумал. Я был против вас только потому, что вы очень уж упирали на техническую отсталость России, а надо исходить не из этого»20.

Письмо Каменева, дословно излагавшее разговор с Бухариным, попало в копии к Троцкому и было им опубликовано в виде нелегальной листовки. Общее недовольство тоном переговоров выразил Менжинский: «Никто не обязан любить Сталина и пр. Но, во всяком случае, обращаться к людям, против которых наравне с троцкистами вчера велась ожесточеннейшая борьба тем же Бухариным, – это никуда не годится. По-видимому, он чувствует себя к ним ближе, чем к членам Политбюро»21.

17 марта 1929 года Сталин писал Орджоникидзе о Каменеве:

Нет оснований сомневаться, что в лице Каменева и его друзей мы имеем беспринципную группу, подменивающую принципиальную политику беспринципной «политикой» верхушечных комбинаций. Это не политика, а политиканство. Факты последнего периода: 1) сначала «каменевцы» пробовали зондировать почву для блока с троцкистами (после разрыва с ними!). Об этом прямо говорит Троцкий в своем октябрьском письме. Подумай только: объявить троцкистов контрреволюционерами и вместе с тем искать блока с ними. 2) Потом они зондируют почву для блока с «бухаринцами» (после объявления их «правыми»!), – против кого? Против большинства, с которым они на словах солидаризируются. Блок «левых» («каменевцев») с «правыми» («бухаринцами») против «левых» (т. е. большинства ЦК), – подумай только. 3) А теперь, после того, как они («каменевцы») добились оклеветания (устами Бухарина) руководства партии: и ЦК («запись» Каменева, «украденная» троцкистами, которая была известна всей троцкистской братии еще в октябре 1928 г., но о которой ничего не было известно ЦК, – по милости подозрительной «конспирации» Кам. и Зин., – до ее опубликования троцкистами), они предлагают нам по сути дела блок («готовы помочь партии») против вчерашних своих союзников. И это после того, как они же распространяют слухи о том, что мы (большинство) являемся представителями «грядущей керенщины» <…>.

Вместо принципиальной политики – «политика» верхушечных комбинаций, вместо честной большевистской работы – закулисные махинации по организации блока с любым течением, лишь бы пробраться к руководству – вот тебе вся физиономия «каменевцев». Я думаю, что мы должны так или иначе отмежеваться от этой группы, отмежеваться официально, отмежеваться без оговорок, чтобы все знали, что мы не имеем (и не хотим иметь) ничего общего с политиканством, с беспринципными верхушечными комбинациями22.

Так или иначе формальный блок между левыми и правыми не был тогда заключен. «Но в душу друг другу обе стороны в этих беседах (между Зиновьевым и Бухариным) взглянули внимательно, – комментировал Зиновьев. – И убедились: общий язык найти можем. <…> Заключение прямого блока обе стороны считали еще преждевременным. Бухарин предложил нам согласиться пока на заключение чего-то вроде „договора о ненападении“: мы не должны помогать Сталину бить правых, а они не будут теперь помогать Сталину бить нас»23. «Разгром группы Бухарина» был завершен, а сам Николай Иванович снят с занимаемых постов и 17 ноября 1929 года выведен из Политбюро24. К Каменеву и Зиновьеву тоже никто не прислушивался – они то отправлялись в ссылку, то возвращались из нее, важных должностей не занимали. Сталинское единоначалие заменило коллективное руководство в партии и правительстве. В народе шутили:

– Во что любят играть в Кремле: Сталин играет в «короля» (варианты: в «красного короля» / в «свои козыри»), Рыков – в «пьяницу», Крупская – в «акульку» (вариант: «ведьму»), Калинин – в подкидного «дурака» (вариант: а Ленин уже сыграл в ящик).

– «Почему Ленин носил ботинки, а Сталин – сапоги?» – «Потому что Ленин избегал болота оппозиции, а Сталин прет через него».

– Льва (Троцкого) переименовать в овцу (поскольку уступил Сталину без сопротивления). Иосифа (Сталина) переименовать в Иосифа Прекрасного (за целомудренную чистоту генеральной линии, которую он отстаивает)25.

Жребий был брошен. Логика сохранения и упрочения политической власти партийно-государственного аппарата заставила Сталина взять линию на немедленный разгром частного сельскохозяйственного сектора и скорейшее создание крупной промышленности, вопреки советам как «левых», так и «правых». Политическая победа его группировки означала утверждение курса на форсированную индустриализацию и принудительную коллективизацию. В своей статье «Год великого перелома: к XII годовщине Октября» Сталин назвал 1929 год решающим: в области производительности труда, что выразилось в «развертывании творческой инициативы и могучего трудового подъема миллионных масс рабочего класса на фронте социалистического строительства»; в области разрешения в основном проблемы накопления для капитального строительства тяжелой промышленности, ускоренного развития производства средств производства и создания предпосылок для «превращения нашей страны в страну металлическую»; в переходе земледелия «от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию, к совместной обработке земли, к машинно-тракторным станциям, к артелям, колхозам, опирающимся на новую технику, наконец, к гигантам-совхозам, вооруженным сотнями тракторов и комбайнов». Сталин назвал коллективизацию «революцией сверху», которая была поддержана «снизу со стороны миллионных масс крестьян»26.

В понятиях сталинской мифологемы внутрипартийная оппозиция продолжала мешать проведению правильной политики. Оппозицию эту нужно было распознавать в ее конкретных проявлениях. Выражая те или иные чужие интересы, критики генеральной линии партии всегда имели определенную направленность – так было с самого начала существования РКП. На партсобраниях и в партийной прессе много говорилось о «левом» и «правом» уклонах, еще до того, как в партии появились четко артикулированные платформы, связанные с этими ярлыками (программы Троцкого и Бухарина соответственно). Уклон «влево» понимался как уклон к люмпен-пролетариату, уклон «вправо» – как уклон к мелкой буржуазии. В партии шутили: «мы не гуси», у которых обязательно должно быть правое и левое крыло, – но без этих маркеров большевистской космологии было не обойтись27.

Оказаться левым было, конечно, предпочтительней. Продолжатели дела якобинцев, большевики изначально позиционировали себя как левая политическая сила. Отречься от «левизны» как от безусловного блага было психологически трудно. На X партийном съезде Ивар Смилга предостерегал против «всяческой оппозиции справа», уточняя: «Я, безусловно „Рабочую оппозицию“ и „Демократический централизм“ считаю не левыми, а правыми крыльями и утверждаю, что они являются рупором мелкобуржуазной стихии в нашей партии»28. Но левизна вскоре утеряла сакральный статус. 13 ноября 1922 года Сталин выразил свое недоумение по поводу интервью, где Ленин освящал существование левого коммунизма «как партийно-законного явления. Практики считают, что теперь, когда левый коммунизм во всех его формах (не исключая рабочей оппозиции) ликвидирован, опасно и нецелесообразно говорить о левом коммунизме как о законном явлении, могущем конкурировать с коммунизмом официально-партийным <…>»29. Тут было самое подходящее время вспомнить, что и сам Ленин любил поговаривать о болезни «левизны», предупреждать об инфантильном радикализме некоторых своих товарищей.

И все-таки «большевики-ленинцы» в пику большинству ЦК продолжали называть себя левыми и в конце 1920‑х годов, причем так делали не только децисты, но и многие троцкисты. «Правые» же было чисто внешним определением. Ни один большевик не назвал бы себя так – это не была да и не могла быть большевистская идентичность. Никто не выбирал для себя такой идентичности, никто не говорил о «правой» позиции как о чем-то, с чем он солидаризировался. «Правый» – это был критический, а позже уничтожающий ярлык, изобретенный сталинским руководством для обозначения ложной враждебной позиции: «правых» обвиняли в умеренности, склонности к компромиссу, страхе перед быстротекущим социалистическим строительством. Когда Зиновьев писал о «правых и „левых“ опасностях в партии» в 1930‑е годы, он брал в кавычки только понятие «левые». Этим он хотел сказать, что речь шла об узурпаторах, симулянтах, что существовал зазор между словом «левый» и стоящей за ним действительностью. «Лжекоммунисты» в его понимании не заслуживали описания как истинно «левые»30.

А вот правым в этой системе координат нужно было называть себя именно «правыми». Если бы Бухарин пришел к этому самоназванию вовремя, вероятно, он осознал бы, что заблуждается. На допросе 1937 года Бухарин заговорит о «нас, правых». 10 марта того же года его ученик Марецкий тоже скажет: «платформа для нас, правых». Наконец, Макс Людвигович Левин признается следователю 14 марта 1937 года: «Я заявил ему (Бухарину), что в основном разделяю взгляды правых. <…> В этой же беседе Бухарин сообщил мне, что <…> кадры правых целы», – но все это говорилось уже тогда, когда оппозиционеры полностью потеряли контроль над своим языком, когда им пришлось говорить языком следователя31.

Несмотря на то что разные политические группировки внутри партии еще не были полностью унифицированы, трудно было уйти от ощущения, что «оппозиция» – это некая сущность, нечто постоянно возникающее, бросающее все новые и новые вызовы партийной линии, иногда под очень странной маскировкой. Никаких послаблений в отношении Троцкого и Зиновьева и их последователей не предполагалось. Изменилась правовая оценка деятельности нераскаявшейся оппозиции, чьи группы были признаны антисоветскими. Суровым чисткам подверглись учрежденческие и вузовские ячейки, а также ячейки в Красной армии. Те, кто однажды приобрел ярлык оппозиционера, оставались в проскрипционных списках навсегда.