Желания требуют жертв

IV

В это время дня служебный буфет, как правило, пустовал, пока все прилежные ученики не отходят от станка и, как трудолюбивые рабочие лошадки, изнуряют себя до седьмого пота, пока им всё на свете не осточертеет, ну а менее прилежные уже озверели и под благовидными предлогами отправились на все четыре стороны наслаждаться свободой…

Буфетчица Ивета Георгиевна, старая, проворная и быстроглазая, старательно выкладывала на пирожковые тарелки крохотные морковные котлетки с такой же крохотной порцией салата из свежей капусты и разливала по доисторическим гранёным стаканам клюквенный морс из большого стеклянного кувшина, держа при этом мизинец отдельно от всей кисти. Она была довольно стройной, несмотря на свой возраст, темноволосой, с небольшим острым носом, немного выкатывающимися из орбит глазами и независимым нравом.

Увидев очень прямую спину вошедшей Аси Петровской, Ивета машинально кивнула ей, не отрываясь от морса.

– Веточка, зелёный чай, пожалуйста. Нет, пожалуй, лучше кофе.

– Что-то у тебя ручки дрожат, Асенька? – участливо спросила Ивета тонким и звучным голосом, медленно моргая глазами. Она ко всем относилась с симпатией, со всеми была доброжелательна, со всеми – на короткой ноге, а выглядела так, словно ей было известно значительно больше, чем она говорила. Ко всему прочему, ей всегда и до всего в театре было дело.

– Всё в порядке, Веточка. Спасибо! – Ася принуждённо улыбнулась, поджав тонкие губы.

– Эх, девочка, кого хочешь обмануть? Старую Вету? Знаешь ли ты самую распространённую ложь на свете? Это ваше «всё в порядке» и есть первостепеннейшее враньё. Ну да ладно, попей кофейку, глядишь, и повеселеешь.

Софья Павловна Романовская заглянула в буфет будто бы случайно, но, обнаружив там Асю Петровскую, запивающую чёрным кофе свой очередной рабочий день, хитро заулыбалась, подмигнув ей от двери.

– Давай наконец-то сознаемся друг другу, – иронично заговорила Соня, усаживаясь без разрешения за Асин стол, – сознаемся, что хорошая отбивная с жареной картошкой, гораздо интереснее, чем все эти чаи, кофеи и яблочные муссы вместе взятые. А, Асенька? На фоне отбивной ты бы смотрелась гораздо лучше.

– Восхитительная мысль, – быстро отозвалась Ася. – Привет, Сонь. Кофе – это ещё что? И без него есть от чего затосковать.

– От чего же ещё, Асенька? Молодёжь заурядная, что ли? Темпераменты не живописны? Или я ничего не понимаю в искусстве?!

– Молодёжь? – зачем-то переспросила Ася.

– Она самая, та, что теперь совершенно не интересуется окружающими людьми, боже их упаси, а интересуется исключительно собой, да ещё тем впечатлением, которое она производит на окружающих людей. Кстати, как там мой сынок? Говорят, он будет танцевать Альберта. По-моему, они с Милкой Соловьёвой отлично смотрятся? Плохо только, что эта сумасбродка Милка помешана на сцене и собственной независимости, а то я, глядишь, могла бы и внуков понянчить. А так, видно, не удастся.

Говоря всё это, Соня внимательно наблюдала за Асей и отметила, что та при упоминании о Серже и Милене как-то вдруг дёрнулась и постаралась незаметно для Сони выпустить задержанное на мгновение дыхание, но Соня эту крохотную деталь всё-таки заметила.

На лице у Аси появилось неловкое выражение, она даже улыбнулась невинной улыбкой простушки, не понимающей о чём, собственно, идёт речь. Однако же ей очень хотелось, чтобы говорящая Соня сию же минуту замолчала. Ася никогда не придумывала себе нарочно огорчений, но эти банальные женские разглагольствования доставили ей почти что физическое страдание.

– Что такое, Асенька, что случилось? Сейчас у тебя вид сотрудника из агентства ритуальных услуг.

Ася хоть и пыталась делать большие глаза, всё равно выглядела подавленной и уставшей.

– Уверена, тебе давно никто не говорил, что ты хороша, что выглядишь ты соблазнительно, – не унималась Софья Павловна.

– Именно это я слышала сегодня ночью и даже утром, – уверенно солгала Ася.

– Ах, ну если ещё и утром, – ненатурально оживилась Соня, – то это уже почти серьёзно. Кто же этот эстет?

Ася припомнила свою прошлую ночь, одиноко проведённую в обнимку с зачастившей бессонницей, и своё одинокое, раздражённое пробуждение. Да, ей уже довольно давно не говорили нежных слов, погружающих любую, даже очень взрослую и даже очень умную женщину в состояние глупой, лёгкой беззаботности. Да, сегодня утром она проснулась одна на своей широченной ледяной кровати, сегодня она в одиночестве сделала пару глотков очень крепкого чёрного кофе, в одиночестве затянулась несколько раз сигаретой, нервозно раздавила её о пепельницу и опять же в одиночестве отправилась на работу. Ася прикрыла глаза, поджала бескровные тонкие губы, чтобы сдержать гнев и не послать Соню ко всем чертям, или ещё куда подальше, и желательно при этом не быть стеснённой в выборе фраз.

– Сонечка, ты ведь отлично осведомлена о нас с Сержем. Зачем же ломать комедию? Он интересуется мною уже целый год, и ты это знаешь.

– Брось ты, Аська, – Соня небрежно махнула рукой, – в его нежном возрасте мужчины интересуются всякими разными женщинами, а бывает что и не только женщинами. Как же это называется… подожди, сейчас вспомню. Транзисторность. Вот как это называется. Сексуальная транзисторность.

– Транзиторность, Софья Павловна, – сквозь зубы поправила её Ася.

– Я ведь не о нём печалюсь, подружка. У него вся жизнь впереди, он разберётся. Мне жаль твоего времени, Ася, которого почти не осталось. Ну что тебя ожидает, подумай сама? Безуспешные попытки долго не стариться, чтобы удержать молодого любовника? Ведь так? Но это же слишком утомительно, и даже как-то примитивно для такой здравомыслящей женщины, как ты. А ты же у нас умница, Ася. Или что, по ночам он пробуждает в тебе нереализованное материнство?

Софья говорила тихо, неестественным тоном, совсем не свойственным ей – шумной, громкоголосой. Говорила, словно ядовито насмехалась. Так, во всяком случае, показалось Асе. И она машинально потёрла лоб рукой, словно там было написано нечто, не позволяющее окружающим, и Соне в том числе, оставить без внимания её душевное состояние.

– Сонь, а ты с ножа есть не пробовала? Тебе надо начинать с ножа есть, чтобы злее быть, а то ты какая-то добрая в последнее время. Извини, у меня репетиция. – Ася торопливо встала и длинными шагами вышла из буфета.

– Иди, Асенька, иди, прививай детишкам душевное благородство.

V

Ася шла по коридору не просто быстро, она шла с такой энергией, будто разрезала кусок мрамора кухонным ножом. Её сильно задел этот отвратительный разговор якобы по душам с Соней Романовской. Да пропади оно всё пропадом, подруга называется. Змея подколодная. Почему Соня так с ней разговаривала, откуда такая жестокость? Что она, Ася, ей такого сделала? Ведь Соня умна, слишком умна, а умный человек не может быть жестоким. «Или она попросту ненавидит меня, – рассуждала Ася Петровская, – или ненавидит Милену? Либо пытается меня на неё натравить. Но зачем? Женская ревность? Интриги, милые сердцу интриги, обожаемые слабым полом междоусобицы?» Асе захотелось застать Сержа где-нибудь случайно у выхода или на улице и откровенно пригласить его к себе домой, чтобы немедленно опровергнуть беспощадные рассуждения Софьи Павловны и зачем-то доказать себе обратное, но он, как назло, нигде не попадался ей на глаза. А она жаждала его объятий, и это не было простым желанием одинокой, тоскующей женщины, – сейчас они стали бы самой настоящей болеутоляющей таблеткой, прямым массажем сердца.

На последнем повороте, у самого гардероба, Ася услышала громкий смех одевающийся молодёжи, беззаботной театрально-местной молодёжи, среди которой был он, Серж. Ей давно не случалось видеть Сержа так от души, вот как сейчас, смеющегося рядом с ней, с Асей. Она остановилась за колонной, но так, чтобы её не было видно, сжалась и обхватила себя руками. В этот момент, на выходе из театральной двери, он показался ей невероятно, пьяняще-ликующе счастливым, и, что самое неприятное, счастливым без неё. Какая жалость! Она не любила этот дурацкий, бессмысленный смех, который всегда сопутствует молодости. Ей стало вдруг как- то неуютно, неловко, холодно, словно она поступает очень дурно, подглядывает за ним в замочную скважину, по всему её худенькому телу пробежал сильный сквозняк ревности и ностальгии по давно прошедшей молодости. Однако, немного постояв в терзаниях за колонной, она набралась духу и окликнула его:

– Романовский! Можно вас на минутку… – Неожиданно для неё самой голос её прозвучал оглушительно громко, совсем как у старого полкового командира.

Серж быстро обернулся, подошёл к ней, подавляя остатки смеха, и уставился на неё внимательными карими глазами, одновременно завязывая нелепый узкий галстук, который суетливо путался у него между пальцев.

– Прости, прости что отвлекаю… – она запнулась, и её тонкие трогательные губы сделались ещё трогательнее и тоньше. – Ты сегодня как-то неестественно весел. Серж, со мной ты так никогда не радуешься, со мной ты вообще редко смеёшься. И за последнюю неделю ни разу меня не вспомнил. Почему, Серж? Тебе со мной скучно? – едва произнеся всё это, Ася тут же пожалела об этих своих ненужных словах.

– Ась, ты чего? Задаёшь вопрос и сама же на него отвечаешь, – стараясь не улыбаться, чтобы не раздражать, но довольно дружелюбно ответил Серж. – Ты ж сама отдала главную мне. Мне, а не Платону, а теперь упрекаешь, что я счастлив. Здрасте вам! Да и видимся мы каждый день. Ну, в смысле на репетициях видимся. Ты чего, Ась?

– На репетициях, – монотонно повторила Ася, задумчиво глядя ему в глаза, – на репетициях, мы видимся на репетициях. Так, значит, у нас с тобой всё прекрасно, раз мы видимся на репетициях?

От неловкости она не старалась быть обольстительной, у неё не было на это сил, напротив, сейчас Ася выглядела очень уставшей, посеревшей, задёрганной жизнью, и даже как будто больной, и Сержу стало совестно, что он заставляет страдать женщину, что он уже две или даже три недели, пользуясь всевозможными предлогами, пытается избежать обязанностей любовника.

– Ладно, ладно, я не то сказал. Извини, Ась. Я тебе сегодня вечером позвоню. Честное слово. И обязательно заеду. Ну, я побегу, Ася Николаевна, а то неудобно, ребята ждут.

Он торопливо ушёл, она посмотрела ему вслед с мрачной недоверчивостью и опустила на глаза тяжёлые веки. Его молодость и красота, его мужественность, перемешенная с остатками детскости, делали его недоступным и причиняли ей боль. Он опять поставил её в режим невыносимого ожидания. Позвоню. Позвоню. Нет-нет, это не он её поставил, не следует лукавить, это не он ей навязывается, это она сама вынудила его воспользоваться листом ожидания. Разница в возрасте, разница во времени. Презрение ко времени хорошо только на словах, ещё оно хорошо в музыке, в танце – да, на сцене и в сорок лет можно, сколько хочешь, девочек танцевать. А в жизни… Как долго она сможет выносить это пренебрежение? Пренебрежение. Как правило, мужчины пренебрегают именно теми нетребовательными женщинами, которые сами же им навязываются, так что жаловаться особенно не приходится. Кажется, круг замкнулся. На сколько у неё хватить выдержки, чтобы внешне казаться нетребовательной, всем довольной женщиной? Да, она всегда боялась болезненного женского смирения в отношениях с мужчинами, даже с очень молодым любовником. Неважно.

С детства, с самого детства Ася терпеть не могла нелепую, ненужную, бессмысленную покорность андерсеновской русалочки. Эта трогательная история любви никогда не приводила её в восторг. Любовь даётся людям для жизни, а не для смерти. Впрочем, в юности все девчонки жаждут принести себя в жертву ради единственной вечной любви и даже гордятся своими переломанными шеями. А чуть позже выясняется, что единственная и вечная может неоднократно и неожиданно повторяться много раз. Асе Петровской всегда больше нравился образ лукавой и хитрой итальянки Мирандолины, ловко перебирающей мужчин, словно чётки между пальцев. Когда- то она и сама пыталась быть такой, но те времена давно прошли, забылись, почти стёрлись из памяти, отошли куда-то в мир иной. И теперь вот ей, хоть она и не русалочка, приходится терпеть чёрт знает что. Разница в возрасте… Лет двадцать назад ей, конечно, не пришлось бы прятаться за колонну, краснеть, бледнеть и раздражаться на его юношескую беззаботность. Да, он беззаботен, он юн и ни за что не отвечает, в этом вся его вина. Её, взрослую женщину, подобное не должно выводить из себя. Не должно, но выводит. Лет двадцать назад она бы, не задумываясь, подошла к нему, поцеловала бы его в щёку при всех, не стесняясь, не борясь с искушением просто постоять рядом. Сейчас она бы многое отдала за это. От таких мыслей в Асе шевельнулась жалость к себе, но только жалость эта была вперемешку с чувством презрения – за собственную слабость, за отказ от принятия решения, за выученную женскую беспомощность, за упоение любовными горестями, чёрт бы их побрал. Если бы она умела плакать, то непременно бы всплакнула, но она давно разучилась, и сейчас ничего не оставалось, как твёрдо дать себе обещание по возможности в самое ближайшее время избавиться от подобных трагических красок.

VI

Низкие серые тучи, кое-где подмазанные светлыми пастельными нитями, расползались плотной тяжёлой пеленой, постепенно смешиваясь со скучным тёмным небом. В сыром воздухе растворялись звуки проезжающих машин. Разноцветные огоньки сквозили, дребезжали в подползающих сумерках, булыжник под ногами блестел мокрым металлом. Ася Петровская уже давно вышла из театра и стояла посреди широкой улицы, словно в лёгком опьянении, упрямо упираясь глазами в проходящих мимо осенних людей с хмурыми осенними лицами, не видя, не замечая их. В её голове, в её сознании и в области грудной клетки, как навязчивая галлюцинация, расстилался унылый мрак, и вдобавок опять же он – слишком юный Серж Романовский. Серж стоял с улыбкой на открытом смуглом лице, естественно развёрнутыми плечами, и блаженный взгляд его византийских глаз был нацелен в пустоту. Да, он младше её на много лет, и с этим ничего нельзя поделать. Видимо, ей следует уехать в другой город… А что, это идея! Сменить работу, окружение, не видеть его больше, не иметь возможности даже издали за ним наблюдать. А зачем ей за ним наблюдать? На нём что – свет клином сошёлся? Нет, наверное, сегодня выдался не слишком удачный день, и она, Ася, всё несколько драматизирует. Так уж ли она к нему прикипела? Или ей просто-напросто грустно по вечерам возвращаться в собственное одиночество? Может, нужно перестать хныкать как маленькая стареющая девочка и попытаться покончить с назойливой мольбой о любви, наконец-то избавиться от осознания своей горькой обречённости, перестать мучиться невозможностью хоть сколько-нибудь близких отношений? Может, взяв себя в руки, утереть собственный чудесный носик и чего-нибудь выпить? Хотя бы кофе. Да, она, Ася Петровская, не сумела привязать его к себе, да и чем?! Мужчины ведь любят глазами! Она не оставит даже случайный след в его жизни, он ей этого не позволит. Ну и что? Очень скоро он вообще перестанет её замечать, её – женщину в возрасте. А женщина бессильна перед возрастом, об этом не следует забывать. Хотя робкая надежда на женское счастье все равно теплится где-то внутри, но в ней, в Асе, достаточно здравого смысла, чтобы не пребывать слишком долго в мучительно-неразрешимой ситуации и не платить за любовный акт цену, равную собственному существованию. Да, не платить! Ну что же, превосходно. Впрочем, возможно, это всё пустословие, рассуждать всегда легко.

Сейчас ей почему-то вспомнилась первая любовь. Ася поймала себя на мысли, что с тем мужчиной у них была такая же разница в возрасте, только он, наоборот, был её вдвое старше, но так же красив, как Серж, и так же притягателен и недосягаем. Тогда она болезненно пережила разрыв, тогда она искренне не понимала, зачем всё, зачем продолжать жить, если его нет рядом, но прошли годы, и эта рана напоминает о себе всё реже и реже. Однако и по сей день у неё в спальне, в верхнем ящике платяного шкафа, хранится коробка со связками воспоминаний, с толстыми пачками воспоминаний о первой любви. При виде той коробки у Аси до сих пор всё болезненно сжимается внутри. Но иногда она всё же позволяет себе доставать её, раскрывать и вспоминать время, когда впервые в жизни была счастлива. Ася садится на пол, ставит пред собой коробку и с нетерпеливой горечью перебирает старые фото, оказавшиеся невольными свидетелями тех незабываемых мгновений, тех кипящих страстей. Два восхитительных года, которые они провели в объятиях друг друга, их невозможно уничтожить или отменить, потому что всё это было. После разлуки с тем мужчиной, с Евгением, Ася долго-долго грустила, пока не встретила Сержа, – грустила по промелькнувшей, прошмыгнувшей мимо любви, с её чудесными мечтами, смелыми планами, любви нежной и настоящей, обещавшей быть вечной и никогда не закончиться. Ася и сейчас не понимала, как же они посмели расстаться, пережив такое буйное помешательство. Или они его вовсе не пережили? Он оставил прежнюю семью, а она сцену, но они оказались слишком разными людьми и не смогли, не сумели быть вместе. Противоположности, получается, не притягиваются, нет, они существуют в параллельных мирах. Это более логично – если в рассуждениях о мужчине и женщине вообще уместна какая бы то ни было логика. А её, Асю, похоже, всегда привлекало недоступное. Так, стоп! Это было всего два раза в жизни. И подобные рассуждения, как ни прискорбно констатировать, напоминают исповедь прирождённой неудачницы. А что нужно делать, чтобы избежать мучений? Нужно срочно перестать копаться в чувствах, а пытаться наслаждаться текущим днём, ну, или хотя бы чем там, его остатками, и, конечно же, чашкой кофе, очень большой и очень горячей.

Тяжёлые дождевые тучи всё-таки прокололись, прохудились, стал накрапывать нудный мелкий дождик. Но ветер сделался немного спокойнее и тише. Ася Петровская, утомлённая разошедшимися нервами, воспоминаниями, внутренним грохотаньем эмоций и вместе с тем немного успокоенная их временным, пусть и недолгим затишьем, не раскрывая зонтика, а лишь поправив высокие перчатки, наконец зашагала по прохладному булыжному тротуару куда глаза глядят. Она удивилась и обрадовалась, что почему-то сделалась совершенно спокойной. Да, она женщина, а женщина – это как распаханная земля после дождя, готовая к оплодотворению, это естество, в некотором смысле священное, и не из-за чего здесь нервничать и лезть на стенку. Тонкие кожаные каблуки Аси ныряли в грязь между калиброванным булыжником, но Ася не обращала внимания. «Всё не так уж и плохо, – думала Ася, – совсем неплохо, любовь, страсть, радость, мука. Да, пусть всё будет, за исключением одного. Милена Соловьёва, она здесь лишняя».

VII

Сквозь дома был виден едва уловимый дождливый закат. Серж стоял на остановке, дожидался троллейбуса, втягивая в себя прохладный воздух улицы, и заодно с удовольствием и полной боевой готовностью разглядывал проходящих мимо него женщин. Несмотря на тот факт, что Серж был избалован женщинами, пресыщен женщинами, и временами ему казалось, что даже самые разные женщины все более или менее одинаковы, сейчас он с определённым мужским азартом смотрел им вслед, и они, казалось, также не без интереса обращали на него внимание. Он знал, что нравится женщинам, видел, как они любуются его узкими бёдрами, как их пленяет его мощная грудь, сильная шея, он затылком ощущал, как эта мужская победоносная красота их притягивает, как она их привораживает. Только на улице Серж чувствовал себя настоящим хозяином жизни, отчего высоко и глупо задирал свой подбородок. Дома всё было не так. Там вечно опекающая мать, обволакивающая своей заботой, будто он какой-то недоразвитый уродился. В театре Аська с Милкой вцепились в него мёртвой хваткой, просто прохода не дают, даже несмотря на его лёгкое, но плохо скрываемое пренебрежение по отношению к ним. Ася, правда, пытается цепляться за него деликатно, со свойственным ей сдержанным благородством, и на том спасибо, а Милка… ну, Милка есть Милка, это отдельная история.

А Серж мечтал встретить недоступную женщину, ускользающую женщину, женщину-видение, женщину-призрак, которую нужно долго и трудно завоёвывать. В чём он как раз видел неиспытанное доселе наслаждение, ибо таких женщин ему пока не довелось повстречать. В долгие ухаживания он вкладывал особый смысл, для него они означали зарождение главного, ещё неиспытанного, неведомого чувства. В этом-то, как ему казалось, была особая прелесть душевного наслаждения, совершенно несравнимая с наслаждением физическим. Он понимал, что такие отношения не имеют ничего общего с обыденной заученной фальшью, которой сейчас все так ловко научились пользоваться.

Подобные юношеские фантазии, конечно же, ничуть не мешали ему обращать внимание на женщин в целом, не сторониться их, но на его лице всё чаще и чаще стала появляться циничная мужская ухмылка. О чём эта бесовская усмешка, было понятно только ему самому да ещё, пожалуй, его ясновидящей матери Софье Павловне.

Наконец-то замёрзший, продрогший Серж увидел вдали приближающиеся огоньки. В троллейбусе было немноголюдно и тепло, усталая кондукторша из последних сил окидывала сканирующим взглядом вошедших, таких же усталых пассажиров. Ей бы очень хотелось, чтоб все поскорей расплатились и ушли, и вообще чтобы весь этот день – впрочем, как и все предыдущие и все последующие – побыстрее уже закончился. В троллейбусе сидели люди с лицами не то чтобы опустошёнными или потерявшими надежду, бедняги, измученные тяжким трудом, но люди как будто слишком уставшие от жизни, с печатью отчаяния в глазах, отчаянием, не маскирующимся этикетом, а, напротив, хорошо читающимся по их вечерним лицам.

Серж, не обращая особого внимания на окружающих, уселся на двойное сиденье из коричневого, сильно потрёпанного дерматина, засунув руки поглубже в карманы брюк и запрятав подбородок и всю нижнюю часть лица в высокий воротник куртки. Ему хотелось и отдохнуть, и отогреться. Троллейбус с глухим скрежетом медленно тащился по освещённому проспекту, городские мерцающие фонари сначала плыли ему навстречу, а поравнявшись, на мгновение замирали и потом разбегались в разные стороны. В тепле троллейбуса Сержа разморило, появилась лёгкая осоловелость от привычной езды по одной и той же дороге, и ему захотелось спать. Он поуютнее укутался в свою куртку из искусственного меха, прижался головой к прохладному запотевшему стеклу и быстро задремал. Перед глазами тут же возникла женщина в тёмном платье с выпуклыми пуговицами на полной груди и почему-то белыми босыми ногами. Она медленно наклонила своё свежее молодое незнакомое лицо к лицу Сержа, а затем, проведя кончиком пальца по его щеке, осторожно прикоснулась к ней пухлыми губами. Серж испытал чарующее восхищение, смешанное с жадным мужским любопытством к её волнующим формам. Горячая волна прошлась по его телу, от затылка до пяток, мурашки так и побежали по голове. Ему тут же захотелось ощутить на себе всю тяжесть её крепкого, упитанного тела и в тишине уснувших мыслей, но пробудившихся желаний погрузиться в теплоту её женских объятий и поскорее позабыть давно опостылевшую балетную худобу вместе с костлявой утончённостью его нынешних подруг. Он даже почувствовал лёгкую ломоту в шее и спине и, предвкушая наслаждение, собирался протянуть руку, чтобы половчее и покрепче обнять девушку. Но тут же так некстати проснулся. Девушка исчезла, а всё его тело ломило от неудобного положения. В первое мгновение пробуждения Серж растерялся, щека ещё чувствовала поцелуй и оттого горела, а ему самому не хотелось отрываться от сладостных фантазий. Он снова сомкнул веки, чтобы увидеть её ещё раз, но вместо прелестной незнакомки появилось просящее, умоляющее лицо Аси Петровской. Серж быстро открыл глаза, спать ему резко расхотелось. Сегодня он опять сам себе пообещал наконец-то ей позвонить или даже забежать к ней на часок перед сном, и опять, кажется, обманул. Не её обманул, нет, он обманул самого себя. Ася, конечно, не первой свежести невеста, это понятно, но когда он её ласкает, в ней проступает что-то очень настоящее, волнующее, цепляющее за душу, что-то такое неподдельное, чего он никогда не встречал у других женщин. И ему это нравится. Жаль, что она не родилась лет на двадцать позже. Возможно, тогда у них бы вышла чудесная love story[5].