Сумерки богов

– Прости, но я не знаю, что сказать, – кротко ответила Вера, понимая, куда может завести этот разговор.

– Расскажи мне о них.

Ну вот опять! Разумеется, у неё есть прошлое, но оно никого не касается. Почему оно вызывает такой лихорадочный интерес? Чего он хочет? Чтобы она в подробностях рассказала истории тех отношений? Так она уже и сама их толком не помнит, их было-то раз, два и обчёлся. Вера полагала, что забвение предыдущих отношений – непременное условие для счастья отношений зарождающихся.

– Послушай, не подливай ты, ради бога, масла в огонь. Я же не спрашиваю, сколько у тебя было женщин.

– А ты спроси. Не много. Ровно столько, сколько было необходимо.

– Представь себе, мне это неинтересно.

– А мне интересно.

– Дорогой, ты заставляешь меня говорить о том, про что я давно позабыла. Это всё равно что вспоминать сны пятилетней давности.

– Так они были в твоей жизни пять лет назад?

– Киану, прошу тебя. Так ведь и до ненависти недалеко.

– Вот оно что! Уточни, пожалуйста, ради них ты уже готова меня возненавидеть?

– Да нет же, нет, я хочу любить тебя, но… ты не даёшь мне такой возможности, – сказала Вера, а про себя подумала: «Но… если мужчина ухаживает за женщиной и даже считает возможным устраивать ей сцены, то было бы недурно подарить ей цветы, хотя бы из соображений собственного нарциссизма».

– А где цветы? – неожиданно для себя самой спросила Вера.

– В следующий раз – непременно.

– Так может, и свидание с выяснениями перенесём на следующий раз?

Она тяжело вздохнула. В сущности, этот вздох был более чем уместен. Если бы в тот момент кто-нибудь спросил Веру, зачем она, собственно, здесь сидит и чего дожидается, разумеется, она ответила бы, что остаётся с Киану не по принуждению, а лишь потому, что ей самой так хочется, словно она должна была непременно посмотреть развязку.

– Согласен?

Глядя, как бледность покрывает лицо Киану, как он безостановочно скручивает и раскручивает бумажную салфетку, Вера положила свою ладонь на его пальцы, чтобы успокоить их. Киану решительным жестом отдёрнул руку.

– Послушай, Ки, разве в любви нужно задавать столько вопросов, разве нужно так настырно ворошить чужое прошлое?

– Я учёный, я приверженец здравого смысла, следовательно, я привык докапываться до сути вещей.

– Очень мило с твоей стороны, но мне кажется, что моему прошлому ты уделяешь внимания гораздо больше, чем требовал бы простой здравый смысл…

Киану отбросил в сторону салфетку и расслабил руки, потом равнодушно отвёл глаза в сторону, как бы говоря, что его воодушевление поостыло, вопрос исчерпан и более его не интересует. Однако Вера знала, что через мгновение-другое лихорадочная энергия вновь забурлит в нём с удвоенной силой, что эта лихорадка быстро оживит его руки и наполнит нехорошим блеском голубые глаза.

– Даже если я не буду о них знать, – мрачнел Киану, – они не исчезнут из твоей жизни. Мужчине всегда полезно узнать, кто рядом с ним: скромная овечка или развязная пантера, повязывать ей на шею бантик или же надевать ошейник.

По всему было видно, что он хотел выразиться поядовитее.

– А мне казалось, что от допросов, бантиков и ошейников чувства не становятся крепче, наоборот, они… – Вера оценивающе на него посмотрела, – они быстрее проходят.

Соблазн подняться и уйти усиливала назойливость Киану. Чудесный вечерочек он ей устроил. Это не свидание, а странная несообразность, неужели он не понимает, что его слова причиняют ей боль? Скорее всего, нет. В сущности, ему нет дела до чувств других, он не принимает их в расчёт. Скорее всего, он и сам страдает от своего переменчивого настроения, для него самого убогая сцена ревности мучительна. Вероятнее всего, его скандальные выпады в первую очередь служат наказанием ему самому. Каким-то внутренним чутьём Вера полагала, что в его поведении сокрыта возможная внутренняя жестокость. Ревность и невоздержанность, разумеется, не в счёт. Она догадывалась, что законопослушные хлипкие ботаники, без единой мышцы под кожей, могут быть куда более жестокими, нежели мускулистые качки в стиле голливудских боевиков.

– Не думал об этом, – почти выкрикнул Ки.

В отличии от Киану, не скрывавшего своих чувств, кроткая Вера героически старалась не обращать внимания на его выпады и вела себя более сдержанно. По правде сказать, Киану выглядел полным кретином, когда корчил из себя гончего пса, напавшего на свежий след. Уж кто-кто, а Вера-то знала, что вокруг неё давно нет никаких следов. Тогда почему она чувствует себя жертвой? Да потому что он постоянно травит её. И что ей теперь делать? В её положении ничего не оставалось, как сделать хорошую мину при дурной игре, и, главное, никаких пессимистичных настроений, ведь его последняя реплика говорила о том, что он уже выдохся.

Зная навязчивую склонность Киану ревновать и драматизировать, Вера в такие моменты замыкалась и ненадолго уходила в себя, поскольку порывать с ним пока не собиралась. Как только Вера умолкала, он останавливался, не доходя до последней точки, постепенно приходил в себя и смиренно шёл на попятную, словно бешеный демон, внезапно окроплённый святой водой. Чувствуя свою вину, он становился нежным, долго извинялся, и всё заканчивалось перемирием. Тогда злость Веры начинали сменять вспышки девичьей надежды. Именно так произошло и в этот раз.

– Верочка, дорогая, прости, пожалуйста, я сегодня что-то погорячился… – он протянул через стол немного дрожащую руку и нежно коснулся её чёрных волос. – Такое больше не повторится… Теперь всё будет по-другому, клянусь тебе, вот увидишь… Обещаю всё исправить…

Как и предполагала Вера, Киану перескочил с минуса на плюс так же внезапно, как полчаса назад поменял плюс на минус.

По правде сказать, Киану и сам толком не понимал, что с ним происходит. Во время подобных сцен он буквально терял рассудок. Отдавал он себе отчёт в собственной истеричности или нет, было не очень ясно, но ему явно хотелось поскорее замять неловкость ситуации, которую он сам же и создал.

Вера сидела тихо, но всё же чувствовала некоторое облегчение. На её лице вновь проступила покорность. «В общем и целом, – успокаивала она себя, – каждый человек сконцентрирован на себе самом, так что её кавалер в этом смысле не хуже и не лучше других».

– Ты же знаешь, когда мы в ссоре, я не могу работать, не могу думать, – с обезоруживающей откровенностью сказал Киану. – А для меня умственная смерть страшней физической.

Она ничуть не удивилась его обратной перемене, и, не говоря ни слова, разглядывала его. Она наблюдала, как Киану покидает буйнопомешанный свирепый зверь, как возвращается его привычный цвет глаз, как зрачок из тёмного превращается в светло- голубой, а покрасневшая роговица вновь белеет, как отталкивающее лицо хищника вновь становится красивым, как неприятный жалящий голос сменяет спокойствие.

– А давай мы с тобой отправимся в путешествие на летних каникулах, – с видом преданного, но виноватого пса предложил Киану. – Мы поедем в страну моего детства, в мой старый дом, к моему родному брату-землепашцу. Он живёт отшельником. Соглашайся, Верочка! Там настоящий деревенский рай, прекрасный мягкий климат, зим почти не бывает, петухи кукарекают в строго назначенный час, но при этом в доме есть все удобства. Соглашайся!

Вера его слушала и не слышала. Разумеется, он была польщена и заинтригована, но старалась это скрыть, а потому кивала головой, как сломанная кукла. Её больше заботило, как избавиться от начинающейся мигрени, причину которой можно не разъяснять.

– Знаешь, говорят, что деревня – это противоядие от той городской отравы, в которой мы не без удовольствия варимся, – говорил всё ещё смущённый Киану. – Вот и поглядим… Или подтвердим, или опровергнем. Согласна?

Она вновь рассеянно кивнула.

– Ладно, пойдём из этого шалмана туда, где более аппетитные запахи, – с взволнованной улыбкой проговорил Киану. – Сегодня такой хороший вечер, я буду вымаливать у тебя прощение, и ты рано или поздно мне его подаришь…

«Рано или поздно мне всё это наскучит, и тогда я уйду, – равнодушно подумала Вера, потирая деревенеющие виски, – а сейчас пусть говорит что угодно!» Она облегчённо вздохнула и посмотрела в окно. Вечер густел, в небе повис месяц, золочёный купол старинного собора светился в окружении россыпи звёзд, подёрнутый лёгкой поэтической дымкой. Автомобили разрезали темноту светящимися глазами, в домах напротив вспыхнула вереница окон, мир вновь ожил.

Городской университет стоял в стороне от города. Когда юный Киану впервые увидел его, то был несколько обескуражен, поскольку в воображении молодого человека университет должен был бы походить на здание в историческом стиле, возвышающееся в своём неподражаемом великолепии. Нет, ничего подобного. Здание напомнило Киану большую серую коробку, по чьему-то недосмотру забытую в пригородном парке. Коробку, правда, не картонную, а из стекла и бетона, что по большому счёту никак не улучшало картины. Несколько разочарованно молодой человек смотрел на это далеко не блестящее достижение архитектуры: никаких вам башен, арок, метоп и триглифов, никаких карнизов и пилястр – словом, ничего, что могло бы порадовать его эстетический глаз. Глядя на эту скуку, можно было предположить, что архитектор, проектировавший её, не то чтобы не был знаком с архитектурой в самом лучшем, в самом возвышенном её смысле, но ему даже не попадались на глаза открытки небольших европейских городов, не говоря уже о Риме, Париже, Лондоне или Праге. В общем, ни на классику, ни на модерн не было даже намёка. Какая идея определила эту форму, юноша затруднялся предположить, одно совершенно очевидно: архитектурный шедевр она не напоминала, разве что поликлинику для слепых и слабовидящих. Но может быть, здраво рассудив, маэстро предположил, что обитающие там математики и физики настолько увлечены своими цифрами и расчётами, настолько далеки от прекрасного, что ничего вокруг не замечают. С этим Киану категорически не согласился бы. Всё же в оправдание архитектора юноша предположил: возможно, тот подумал, что любознательность в области физики не может идти рука об руку с художественным восприятием мира, что точные науки – это киты, на которых покоятся лишь факты и истины. К чему, спрашивается, любителям цифр трепещущее чувство понимания прекрасного? Они не порабощены красотой. А раз так, это многое объясняет.

Впрочем, красота мира в эту обитель сдержанности и аскетизма всё же прокралась, и бетонную коробку, отведённую под университет, окружал восхитительный парк, таинственный, просторный и одичавший. Старые располневшие дубы и клёны с обнажёнными корнями и густыми кронами, усыпанными снегом зимой; непокорные раскидистые кусты сирени, источающие дурманящие запахи надежды весной; квадратные и овальные лужайки, затянутые пёстрым бархатом цветов летом; множество тропинок и аллей, пламенеющих багрянцем, устланных листвой и моросящим дождём осенью. Среди этой прокравшейся красоты можно было гулять сколько душе угодно, однако обитатели университетской коробки из стекла и бетона красоты почти не замечали. Или молодому человеку так только показалось. Сам же он на первом году обучения нередко отмечал и чистоту снежной зимней пороши, и стеклянные подтёки наледи на кронах, и кремовое вечернее небо над летним засыхающим клевером, и лимонно-оранжевый свет, падающий на бетонную коробку, и зелёный навес из дубов и клёнов. Со временем мысли Киану всё плотнее переплетались вокруг науки, и он перестал замечать и незатейливый абрис, и красоту парка. Со временем вступает в силу привычка, которая перемешивает в нашем восприятии красоту и полное её отсутствие или же подменяет одно другим.

Правда, один раз в году, в июне, восхитительный полупустой и полудикий парк наполнялся жизнью. По случаю торжественной выпускной церемонии толпы разгорячённой шумной молодёжи заполняли парк со всеми его аллеями и клумбами и особенно площадку перед главным входом. Турникетная дверь непрерывно крутилась, впуская и выпуская счастливую, празднично и взвинченно настроенную юность.

Когда-то Киану был здесь лучшим студентом, чемпионом всех олимпиад и университетской знаменитостью, а после окончания обучения остался здесь же преподавать на кафедре вычислительной физики, здесь же защищал диссертацию. Эту обитель он знал как свои пять пальцев. В этом заповеднике науки и цивилизованности, не имеющим ничего общего с действительностью внешнего мира, в этой другой герметичной вселенной Киану чувствовал себя значительнее и масштабнее. Здесь все жизненные перипетии сглаживались, отходили на второй план, а цена его жизни заметно повышалась, что, разумеется, не могло не радовать. Короче говоря, как только Киану въехал на территорию alma mater и университетские ворота сомкнулись за его спиной, на него сразу снизошёл дух умиротворения и значимости, витающий здесь повсюду.

Киану взглянул на часы, поправил воротник рубашки, манжеты и запонки. До начала ещё полчаса, а крайне возбуждённые выпускники уже сгорали от нетерпения. «Без меня не начнут», – подумал Ки, и эта мысль принесла ему удовольствие. Припарковав машину во внутреннем университетском дворе на стоянке, он взял свой портфель, пересёк площадку, вошёл в святая святых и стал неторопливо подниматься по ступеням лестницы.

Актовый зал был битком набит молодыми людьми в чёрных мантиях и академических квадратных шапочках с кисточками (составляющими особый известный шик), родственниками, гордыми оттого, что имеют право здесь быть, уставшими до предела преподавателями и грудастыми выпускницами, чьи головы украшали сложные причёски, и первокурсницами с трогательными белыми бантами, которые выглядели слегка комично. Киану небрежно усмехнулся. По правде сказать, он не особенно почитал женщин в науке, не то чтобы был уверен в их умственной безнадёжности или неполноценности, нет, скорее он не верил в их способность подняться над тленной суетой мира, способность думать о сути вещей строго математически, считая их пригодными лишь для того, чтобы рожать, баюкать и штопать носки, ну, в крайнем случае – созерцать. Поэтому он полагал, что тут они понапрасну тратят силы, время и здоровье. И каждый раз, когда его студентки проваливали экзаменационные работы, Киану наслаждался неоспоримым доказательством их ограниченности и глядел на них с высокомерным состраданием. И не то чтобы он таким образом реализовывал свою склонность унижать женщин, скорее всего, таким ему представлялся порядок вещей. Разумеется, исключения случались, но они лишь подтверждали правило, ибо эти умненькие очкастые девочки с неумеренными амбициями, эти зубрилки-отличницы, эти синенькие чулочки выглядели устрашающе. По непонятным причинам они забывали стричь ногти, пломбировать кариозные полости, брить ноги, подмышки, выщипывать чёрные усики над верхней губой – словом, по большей части походили на мужчин и вели себя соответствующе. Женщины-коллеги тоже не прельщали Киану, и не потому, что были предсказуемы, исполнены здравомыслия, смотрели рассеянно и холодно, а обычным любовным заигрываниям и безрассудству предпочитали научно-интеллектуальный обмен, нет, скорее потому, что точно так же, как и их юные последовательницы, не придавали никакого значения своей чудесной женской сути, доставшейся им по факту рождения, а ценили в себе лишь профессиональные достижения, стройность и строгость суждений, аналитические способности и ещё чёрт знает что вместе взятое. Один вид этих представительниц прекрасного пола вызывал у Киану интуитивное неприятие или даже сочувствие и нагонял скуку. На их фоне тонкая, черноволосая и белолицая Вера Ким (даже не удосужившаяся получить высшее образование), равнодушная к статусам, дипломам, всяческим ярлыкам и предрассудкам, казалась Киану верхом привлекательности, утончённости, женского простодушия и, как это ни странно, ума.

Врождённое превосходство, одарённость и иногда гениальность оставались за мужчинами. Таковым представлялось Киану естественное положение вещей, мужских и женских сфер в мире точных наук.

Однако же Киану знал, что в этом тесном мирке сам он является объектом поклонения, центром мироздания, осью земли, что все студентки склоняют перед ним голову и тайно ему благоговеют. И благоговеют не из-под палки, не из-за отметок или других учебных благ, а по своему естественному чувству. Как это приятно и как правильно! Воистину женщинам больше по душе склонные к деспотизму диктаторы, чем бесхарактерные услужливые тряпки. Так что в этой обители Киану не знал поражений. Временами это не могло ему не льстить, но чаще воспринималось им как должное.

Итак, церемония началась. После короткой вступительной музыкальной части с плохо настроенными динамиками, после бравурного Gaudeamus на сцену пригласили Киану – декана факультета. Под оглушительные овации, одетый, как всегда, с броской элегантностью, сознавая важность своего положения, чувствуя сотни вонзающихся глаз, Киану в раскованно-щегольской манере вышел на всеобщее обозрение. Женская часть аудитории затаила дыхание. Более восторженные женские лица было трудно себе вообразить. Из-за боязни выглядеть суетливо Киану привык держать голову прямо, по минимуму смотреть по сторонам и поэтому был похож на манекен.

Остановившись у микрофона, он взял положенную паузу, дождался тишины и начал свою речь по стандартному сценарию. Он поздравил выпускников, собравшихся родителей и гостей, напомнил всем, что их факультет – один из самых престижных в университете, а университет – самый лучший в стране, так что комментарии здесь излишни. Не забыл с толикой почтительности воздать должное коллегам, за их, само собой разумеется, благородный труд. Потом говорил, как важен диплом для молодых людей, которые представляют будущее нашей страны, что от них зависит её переустройство, говорил, что выпускники, вооружённые полученными знаниями, начинают самостоятельный путь в мире науки, что теперь они могут воротить горы или продолжать обучение, поскольку физика – это наше всё, начало всех начал, основа всех основ, общее благо; анализировал общую ситуацию в образовании, провозглашал этот день воистину историческим и так далее и тому подобное, и так по кругу, и так без конца и края. Жонглируя словами, изрекая все эти банальные сентенции, Киану поглядывал на море доверчивых восхищённых лиц, обращённых к нему.

По огромному залу разливался низкий уверенный голос. Сам Киану не слишком вникал в собственные слова, но знал, что зал ловит каждое его слово и что у женщин к глазам подступают слёзы. Говорил он слишком механически, без души, но изо всех сил старался спрятать свои тщеславие и равнодушие, ибо ничего, кроме этих чувств, не испытывал. Нет, кое-что он, пожалуй, испытывал ещё: от понимания собственной значимости приятно кружилась голова. Когда-то ведь он и сам сидел в этом зале, среди моря четырёхугольных шапочек с кисточками и смотрел на декана, как на ожившего идола во плоти.

Впрочем, как бы равнодушен ни был Киану к празднику, все же он был обычным живым человеком, и он знал, что в зале сидит Вера, а потому хотел поскорее со всем покончить и увидеть её. Как ни странно, но в первую очередь именно на неё он жаждал произвести впечатление, именно в её глазах он отчаянно желал выглядеть непревзойдённейшим из мужчин. Киану обладал особым даром – чувствовать своё превосходство; должна почувствовать его и Вера. И, как мог, он старался. Ведь именно за этим он её и пригласил. Вера должна была бы не сомневаться в том, что он именно тот, кого она ждала всю жизнь, и, разумеется, должна была бы оценить, что означает любовь такого уважаемого человека. Любит ли он Веру на самом деле, Киану и сам не знал, во всяком случае, до встречи с ней единственной его любовью была любовь к себе. А после их знакомства сдержанность в её глазах подстёгивала Киану, не давала ему расслабиться и заставляла демонстрировать своё превосходство.

…Познакомились они в больнице, когда Киану лежал на хирургическим отделении с… Впрочем, история его недуга здесь совсем не важна, а важно то, что Вера долго и заботливо за ним ухаживала. Киану наблюдал за девушкой и не без удовольствия отмечал её внимание, её крайнюю нетребовательность к самым капризным и сварливым пациентам. Он до сих пор помнил их страдающие лица и запах дезинфицирующих больничных средств.

В отделении лежали мужчины, а это, как известно, особая категория пациентов. На больничной койке мужчина чувствует себя куда более обнажённым, нежели действительно нагой в постели с женщиной. Болеющие мужчины законно демонстрировали Вере свою беспомощность, как маленькие мальчики, отводя взгляд от собственной вены, когда Вера её прокалывала, и бессознательно, хоть и ненадолго, превращались в хныкающих детей, которым всё позволено, коль скоро они нездоровы. Киану видел, как заботливые девичьи руки порхали над их страдающими телами, видел, что по простоте душевной девушка не замечала их гнева, радовала их милой улыбкой, ласковым взглядом своих раскосых глаз, говорила приятные, ничего не значащие фразы, делала перевязки, ставила капельницы, просила прощения за то, что болезнь по неведомым причинам остановила свой выбор именно на них, и как бы невзначай напоминала, что счастлива быть им полезной. Вера была чудесной медсестрой. Она казалась настоящим ангелом-хранителем, избавляющим от одиночества и тоски всё мужское отделение, ангелом, помогающим справиться с болью истинной и болью воображаемой, порождённой собственным страхом.

Тогда Киану отказался принять поведение девушки за чистую монету, ему даже показалась забавной эта профессиональная игра, но чуть позже он всё-таки счёл, что Вера не играет в простоту, а ведёт себя абсолютно искренне. И даже истые ворчуны на отделении, видя её неоспоримое душевное богатство, смягчались, умилялись её добротой, благодарили за чуткость, мирились со своим положением и просили Веру посидеть с ними ещё. Так дети преисполняются нежности к воспитателю, который в ответ на плохое поведение проявляет доброту и великодушие. И Киану не стал исключением, правда, открытостью Веры не злоупотреблял, однако отсутствие соперников на этой территории тут же отметил.

Замаранные простыни, переполненные, напрочь лишённые сексуальности ночные утки, – словом, об эротике здесь речь не шла, равно как и о соперничестве самцов. Иначе говоря, в этой вполне банальной больничной ситуации, при полном отсутствии мужской конкуренции Киану чувствовал себя как рыба в воде. Хотя он не относился к породе мужчин, жаждавших поиметь всё, что движется и шевелится, однако твёрдо принял решение по выздоровлению играть роль соблазнителя, то есть звонить, обольщать, приглашать, писать, выдумывать комплименты и признания до тех пор, пока девушка не сдастся. Чего ради он будет прилагать усилия (ради сиюминутного наслаждения или же для того, чтобы перевернуть своё существование), он пока не знал. Главным образом потому, что для начала он должен был не только удовлетворить своё любопытство, но и постичь, насколько эта женщина сочетается с его представлениями о женщинах вообще, способна ли она оценить его научные изыскания, или же, в конце концов, их отношения пойдут по привычной канве…

…Наконец его глаза отыскали в зале яркое пятно в белом шёлковом платье и черноволосую голову. Его взгляд встретился с её раскосым карим, оттенённым длинными чёрными ресницами. Вера мягко улыбнулась, но её глаза остались полуприкрытыми. На её красиво очерченных скулах играли утренние лучи, делая их волшебно-перламутровыми. В первое мгновение Киану почувствовал прилив уверенности, но не разгадал взгляда Веры, и его лоб покрыли две глубокие укоризненные складки. Жаль всё- таки, что человеческие души непрозрачны, что их малейшие колебания не видны, что их нельзя математизировать, разложить на иксы и игреки. Как всё-таки жаль, что душа – непредвычислимое понятие, и этим всё существенно осложняется. Киану был убеждён, что логическое построение мысли приводит в порядок всё, чего бы оно не коснулось, всё, кроме, как выясняется, человеческой души. И даже такие непревзойдённые мастера жизни, как одноногий ушастый игрек и четырехлапый икс здесь беспомощны, даже им неподвластна та неведомая сила, что зовётся душой. Он вновь внимательно посмотрел на Веру…

…Будучи абсолютно здоровой, Вера вдруг почувствовала себя нехорошо. Несколько раздосадованная, она осознала, что в такой кульминационный, помпезный, торжественный момент всеобщего воодушевления на неё накатила неожиданная тоска. «Шикарный мужчина, – меланхолично думала она, – внешне он прекрасен, и индивидуальность в нём есть, ничего не скажешь, но… но…» Да, это «но» всегда существовало, и оно всегда беспокоило Веру.

В её жизни любовных приключений было не так много, а претендентов на предложение руки и сердца и того меньше, но если бы мужчин можно было классифицировать по внешним характеристикам, самоуверенности и элегантности, то Киану, бесспорно, возглавил бы рейтинг, ибо он превосходил все мыслимые и немыслимые стандарты. Так почему же, в самом деле, она не трепещет и не радуется, как школьница, которая вытащила удачный билет? Почему её внутренний голос не дрожит от восторга в недрах сознания?