Девочка Мажоров - 2

Глава 11.

Он по крайней мере на данный момент никак не был готов расставаться с только что полученным призом в виде Надюши. Слишком сладко было ощущение обладания — как будто он наконец получил то, что давно хотел, но боялся признаться даже себе.

— Почему обломится? — опять встревоженно переспросил Леха, и в его глазах что-то дрогнуло, метнулось — темная тень страха, которую он пытался скрыть, но не успел.

Вадим видел это. Чувствовал, как приятель напрягся всем телом, как изменилось его дыхание — стало чаще, поверхностнее.

— Ну вот и не зли меня, чтобы не обломилось, — напомнил ему Вадик, и слова эти прозвучали тихо, почти мягко, но в них была сталь. Холодная, твердая угроза, которую невозможно было не расслышать. Он помнил — и знал, что Леша тоже помнит — что у него есть чем расстроить грандиозные планы приятеля на будущее.

— Вадь, ну пойми, — Леша заговорил быстрее, слова сыпались, спотыкаясь друг о друга, почти захлебываясь в спешке. — Ну тогда реально так было лучше. А то еще бы твой отец... Да и не дай бог, Гошича начали бы что-то... Ну пиздец бы был полный. Его батю знаешь...

Он пытался оправдать свой обман, и каждое слово звучало все более отчаянно. Вадим смотрел на него, прищурившись, пальцы медленно постукивали по рулю — ритмичный, почти гипнотический звук.

— Да ладно, проехали, — Вадим резко переменил тон, махнув рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Просто давай расскажи мне подробно, как все было. С начала до конца.

Он хотел, грубо говоря, сверить показания Леши и Нади. Проверить, не врет ли кто-то из них. Разложить по полочкам эту историю, которая грызла его изнутри.

И они совпали. Практически слово в слово. Детали, которые нельзя придумать, интонации, паузы в нужных местах. Потому что Леха не хотел сейчас ничего выдумывать — слишком опасно, слишком много поставлено на карту — и тем более не хотел подставлять Надю, которая явно не могла ничего придумать от себя. Она всегда была слишком бесхитростной, слишком прозрачной.

— Вадь, не говори Гошичу, — тоже стал его просить Леша, голос потерял напор, стал тоньше, жалобнее. — У него же отец пиздец какой-то, сам знаешь...

— Вообще-то его это в первую очередь касается, — отметил Вадим холодно, разглядывая свои ногти с преувеличенным вниманием, будто там было что-то невероятно интересное.

— Его уже ничего не касается, год прошел! — логично заключил Леша, резко повысив тон, в котором прорезалось раздражение. — Какой смысл ворошить?

Вадим поднял глаза, встретился взглядом с Лехой. Пауза затянулась, стала тяжелой, липкой.

— Я подумаю, — примирительно сказал Вадик, но лицо его оставалось непроницаемым, как маска. По нему было невозможно понять, что он решит. И это пугало больше всего.

Повисла пауза, наполненная каким-то особенным напряжением.

— С Надей все хорошо? — с некоторым испугом, но стараясь говорить небрежно, буднично, уточнил Леша. Горло сжалось — он с ужасом представлял, как Вадя мог отреагировать в тот самый момент, когда только узнал. Мог же и ударить ее. Мог наговорить такого... Мог сломать что-то внутри нее.

— Все отлично, — Вадим улыбнулся, уголки губ поползли вверх, и в глазах вспыхнуло что-то довольное, даже самодовольное. Явно думал о чем-то своем. — Дельфинчика сегодня опробовали.

— Чего? — не понял сразу Леша, брови сдвинулись, образуя морщинку между ними.

— Вибратор, — спокойно и даже как-то буднично пояснил Вадик, будто речь шла о новой модели телефона.

— Блять, ты как всегда, — вздохнул Леша, и вздох этот был тяжелым, протяжным. Вспомнил про его озабоченность всякими игрушками и сексом в целом.

Опять что-то неприятно защемило внутри — острое, колючее чувство, смесь вины с чем-то еще. С завистью? С сожалением? Образ Нади всплыл перед глазами — как она сейчас, что с ней, как она с этим? Нормально? А может, ей даже понравилось...

Он резко мотнул головой, прогоняя эти мысли, которые лезли, как тараканы из щелей.

+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++++

Надя.

Вадим вернулся не так быстро, как я ожидала. Прошло минут сорок, а может, и больше — я не следила за временем, только дергалась от каждого звука за дверью, от каждого шороха в подъезде. Нервы были натянуты до предела, вибрировали, как гитарные струны перед разрывом.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать ровно.

Перед самым его приходом пришла эсэмэска от Леши: «Все хорошо, не волнуйся, мы поговорили».

Телефон вибрировал в ладони, буквы расплывались перед глазами. Я перечитала сообщение раз, другой, третий.

Значит, все хорошо? Правда? Или он просто пытается меня успокоить? Может, все еще хуже, чем я думаю?

Вадим зашел какой-то задумчивый, брови слегка нахмурены, взгляд отсутствующий. Он прошел мимо меня к окну, движения замедленные, будто он шел сквозь воду, постоял там, глядя куда-то вниз на улицу. Спина напряженная, плечи чуть приподняты. Потом развернулся — резко, одним движением — и поднял на меня глаза:

— Я решил не говорить пока Гошичу ничего, — объявил он, и губы тронула легкая, едва заметная ухмылка.

— Но все будет зависеть от твоего поведения.

Внутри все сжалось, скрутилось в тугой, болезненный узел. Воздух застрял где-то на полпути к легким.

— Какого поведения? — выдавила я, и голос прозвучал тоньше, выше, чем хотелось.

Что именно он теперь будет требовать? Что я должна делать? Или не делать? Какие новые правила игры он придумал?

Он подошел, движения неспешные, уверенные, кошачьи. Каждый шаг отдавался в моих висках. Обнял меня, руки скользнули по спине — теплые, тяжелые — и притянул близко к себе, так что я почувствовала тепло его тела, жар, исходящий от него, услышала биение его сердца — ровное, спокойное, совсем не похожее на мое бешеное.

— Шучу, — он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде проскользнуло что-то мягкое. — Че ты так испугалась?

— Не надо ему ничего говорить, — повторила я, и в голосе все еще дрожала мольба, слова выходили неровно. — Пожалуйста.

— Ну так я и не говорю, — он пожал плечами, легко, беззаботно. Потом добавил, разглядывая меня: — Ты же у меня живешь — правильно?

А... Вот что! Он про это...

Так я и так получается здесь живу... Пока...

+++

Дни потекли один за другим. Я так никуда и не переехала — все откладывала, откладывала, находила причины, а потом просто перестала об этом думать. Мысль о переезде растворилась где-то на задворках сознания.

Ваде нравилось, как я готовлю. Он всегда с нетерпением ждал, когда я наконец поставлю все на стол, садился, откидывался на спинку стула и смотрел с ожиданием. Смотрел, как я нарезаю овощи — ритмичный стук ножа по разделочной доске, — как помешиваю что-то на сковороде, прислушиваясь к шипению масла, как расставляю тарелки, раскладываю приборы. И его глаза в эти моменты становились теплыми, почти мягкими, в них появлялось что-то домашнее, уютное.

Я время от времени убиралась, но, честно говоря, он с такой скоростью загрязнял и захламлял квартиру — оставлял вещи где попало, разбрасывал носки, бросал мокрые полотенца прямо на пол в ванной, не убирал за собой чашки, которые появлялись на всех горизонтальных поверхностях — что я бы сама не справилась. Поэтому клининг два раза в неделю был очень кстати. Запах чистящих средств, свежесть выстиранного белья — это приносило ощущение порядка, хотя бы временного.

Секс был частым, но уже не настолько, как в первые дни. Вадя часто пользовался своими игрушками, чтобы довести меня до оргазма. Он считал, что это необходимо — что я должна получать удовольствие каждый раз. Это было его принципом, что ли.

Мне постепенно стал нравиться анальный секс... ну... он так много всего использовал — смазки с разными ароматами (клубника, ваниль), специальные пробки разного размера (от крошечных до внушительных), вибраторы — и так долго, терпеливо меня «приучал», методично, с каким-то почти научным подходом, что я стала откровенно получать очень яркий, почти ослепляющий оргазм в процессе. Волны накатывали одна за другой, заставляя тело выгибаться дугой. Конечно, с дополнительной стимуляцией клитора — без этого не работало, ощущения были неполными.

+++

В тот понедельник Леша так и не появился на Мосфильме. Я ждала, высматривала его в толпе, вглядывалась в лица, но он не приехал. Пустота странная образовалась — будто чего-то не хватало.

Но... в другую неделю все-таки появился. Я заметила его издалека — узнала бы эту фигуру, эту походку из тысячи. Легкая, довольно быстрая , с характерным разворотом плеч. Сердце ёкнуло, пропустило удар. Однако он даже не подошел ко мне, только как будто чисто по-дружески махнул рукой на расстоянии — коротко, быстро, почти формально, без улыбки.

Я ответила тем же, стараясь, чтобы лицо не выдало, как сильно екнуло внутри, как горячая волна прошла по телу.

Я не хотела портить его планы. Ну раз так сложилось... Раз он так решил... Ну пусть... Живет своей новой жизнью, строит свое будущее с Юлей.

Однако он все равно теребил мою ранку ночными редкими сообщениями. Они приходили обычно поздно, когда я уже почти засыпала, и телефон вспыхивал в темноте ярким квадратом. «Как дела?» «Все хорошо?» Простые слова, которые причиняли боль именно своей простотой.

Я не понимала, зачем это. Зачем он пишет, если мы больше не вместе? Какой смысл в этих вопросах? Но все равно радовалась каждому сообщению, сердце подпрыгивало при виде его имени на экране, перечитывала их по нескольку раз, пыталась уловить между строк что-то большее, какой-то тайный смысл.

Вадя часто видел эти сообщения — он беспардонно просматривал мой телефон, когда я отходила в душ (слышала, как экран разблокировался характерным звуком) или на кухню. Брал его со стола, листал экран, читал переписки. Но ничего не говорил. Ни слова упрека, ни вопросов, ни претензий. Просто молчал и клал телефон обратно, и я находила его в том же положении, что и оставляла, но знала — он смотрел.

Глава 12.

+++

Маме про свой переезд к другому мужчине я сказала только через месяц. Каждый раз, когда я брала телефон, чтобы набрать её номер, пальцы замирали над экраном. Слова рассыпались, не складываясь в предложения. Как объяснить то, что я сама до конца не понимала? Как преподнести эту новость — про Вадима, про новую квартиру, про всё, что изменилось так стремительно?

Она очень удивилась. Я слышала это в паузе на другом конце провода — такой длинной, тягучей паузе, в которой уместилось всё. Слышала, как изменилось её дыхание, как она, наверное, села — скрипнул стул на кухне, тот самый, с продавленным сиденьем. Её голос стал другим — натянутым, как струна, которую вот-вот тронут.

— Так быстро? — только и спросила она.

В этих двух словах было столько всего: и беспокойство, от которого у меня защипало в носу, и недоумение, и осуждение, которое она пыталась скрыть, но оно всё равно просачивалось сквозь интонацию, как вода сквозь пальцы.

И даже, мне кажется, не одобрила. Но промолчала в целом. Не стала устраивать допрос с пристрастием, не стала читать нотации про поспешность решений — хотя я почти физически ощущала, как эти слова теснятся у неё на языке, готовые сорваться. Только попросила — и голос стал твёрдым, приобрёл ту интонацию, которую невозможно игнорировать, ту самую материнскую сталь, которая появлялась в самые важные моменты — чтобы у неё был адрес и телефон Вадима.

Ну, я бы и сама хотела, чтобы мои родители знали, где я и с кем. На всякий случай. Мало ли что может случиться в жизни. Эта мысль царапнула изнутри холодком, но я отогнала её.

+++

Это был уже конец октября. За окнами деревья стояли в золоте и багрянце, листья шуршали под ногами — сухо, ломко, как старые письма. По утрам стало по-настоящему холодно: пар шёл от дыхания, клубился белыми облачками и тут же растворялся в воздухе. Пахло опавшей листвой — терпко, с горчинкой, — сыростью от мокрого асфальта и чем-то ещё, неуловимым, тем самым запахом приближающейся зимы, который ни с чем не спутаешь.

В тот вечер мы ужинали на кухне. За окном уже темнело рано, и город зажигался огнями — жёлтыми квадратиками окон в соседних домах, красными точками светофоров внизу.

— Батя хочет с тобой познакомиться, — сказал Вадя, не поднимая глаз от тарелки.

Я замерла. Вилка звякнула о край тарелки.

— Что?

Сердце провалилось куда-то вниз, в живот, оставив в груди пустоту и гулкое эхо. Его отец? Зачем? Почему именно сейчас? Мысли заметались, натыкаясь друг на друга.

Вадим поднял голову и посмотрел на меня. Спокойно, ровно. Но в глазах читалось что-то новое — серьёзность, которой раньше не было, какая-то взрослая ответственность, проступившая сквозь обычную его беспечность.

— Он хочет посмотреть на девушку, с которой живёт его сын, — пояснил он, отламывая кусок хлеба. Крошки посыпались на тёмную столешницу, и он машинально смахнул их ладонью. — В принципе логично, да?

Но мне как раз вспомнилось, как он тогда говорил про него. Слова всплыли сами, непрошеные: что ему чуть ли не всё равно, в кого вставлять... Отвратительные слова, которые тогда так поразили меня, обожгли, как кипяток. Я помнила, как внутри всё сжалось от этой грубости, от того цинизма, с которым одиннадцатилетний мальчик мог думать о собственном отце.

Ладно, это, наверное, было давно. Вадиму тогда было одиннадцать лет. Может, с тех пор что-то изменилось. Люди ведь меняются. Иногда.

— Он приедет завтра к нам, — сказал Вадя.

Мне всё-таки казалось, что в голосе сквозит напряжение — тонкое, еле уловимое, — которое он пытался скрыть за показной уверенностью. Плечи его чуть приподнялись, как будто он ждал удара.

Мы как-то не обсуждали его отношения с родителями. Тема эта была закрытой, как дверь в комнату, куда не приглашают. Хотя он звонил маме периодически — я слышала, как он ходил с телефоном по квартире, голос становился тише, интимнее, он уходил в другую комнату или на балкон. Но часто я улавливала фразу: «Ну ты опять, да?» — произнесённую с раздражением, сквозь зубы. Очевидно, что он говорил про алкогольное опьянение.

Когда я пыталась что-то спросить — осторожно, намёками, обходя острые углы — Вадя начинал говорить, что на самом деле всё сейчас не так плохо, ситуация под контролем. Но его раздражало даже её небольшое опьянение. Даже намёк на алкоголь вызывал у него нервную реакцию — он дёргал плечом, отворачивался, губы сжимались в тонкую линию.

+++

Удивительно, но его отец оказался ниже Вадима ростом. Довольно-таки в теле, упитанный, так сказать — прям вот такой лоснящийся депутат с предвыборного плаката. Но внешне привлекательный мужчина, если отбросить недостатки веса. Хотя для его возраста в общем ничего необычного.

Хотя сказать, что он вот прям толстый, всё-таки было нельзя. Скорее плотный, солидный. Такой, которого называют «представительным». Костюм сидел хорошо — дорогой, сшитый на заказ, ткань мягко обнимала фигуру, скрывая недостатки. Часы блестели на запястье — массивные, золотые, из тех, что стоят как автомобиль.

От него пахло дорогим парфюмом — что-то древесное, с нотами сандала и кожи. Запах заполнил прихожую, как только он переступил порог.

Я приготовила кролика. Долго мариновала его в красном вине с розмарином, тимьяном и можжевеловыми ягодами — мясо впитывало ароматы почти сутки. Овощи запекла с оливковым маслом — кабачки, баклажаны, перцы, — они получились карамелизированные, с тёмными подпалинами по краям. И картошечка молодая — золотистая, хрустящая снаружи, мягкая внутри. Запах стоял по всей квартире: аппетитный, домашний, обволакивающий.

— Так Надюша ещё и готовить умеет, — восхитился он, пробуя кролика.

Жевал медленно, смакуя каждый кусочек. Глаза прикрылись от удовольствия, он издал тихий одобрительный звук — почти мурлыканье.

— Это одно из её главных достоинств, — самодовольно подтвердил Вадим.

Сказал так, как будто это была его личная заслуга, его достижение, его находка. Откинулся на спинку стула, положил руку на мой подлокотник — жест собственника.

— Но наверное же не единственное, — хитро глядя на меня, спросил его отец.

В этом взгляде было что-то оценивающее, изучающее. Как будто он прикидывал стоимость. У него были глаза почти карие — тёмные, глубокие, с рыжими искрами в глубине. Хотя, может, и зелёные — при определённом освещении они меняли цвет.

Я отвела взгляд, сделала вид, что очень занята своей тарелкой.

— А что же у нас Надюша-то в офисе почти не бывает? — как-то так вдруг, сделав серьёзный вид, нахмурившись театрально, сказал Дмитрий Павлович.

Звякнул прибор о фарфор. Повисла пауза.

— Надюша, — Вадим сделал паузу, дал словам повиснуть в воздухе, как дыму от свечи, — у нас, — показал на себя жестом, красноречивым и чётким, указательный палец ткнул в грудь, — в офисе бывает по необходимости. А когда её нет — работает из дома.

Он указал на большой ноутбук, который стоял на небольшом письменном столе около панорамного окна в зоне столовой.

Мне там очень нравилось работать. Такой красивый вид на город открывался — крыши домов, деревья с уже облетевшей листвой, похожие на нервные рисунки на сером небе. Птицы иногда пролетали — вороны, голуби, однажды я видела сокола. Работать за этим столом мне всегда было очень приятно. Рядом стоял маленький столик — чуть ниже, для кофе и чего-нибудь вкусного: печенье, фрукты, иногда шоколадка.

Вадим откровенно намекал отцу, что офис его. Расставлял точки над i, обозначал территорию. Метил, как зверь.

— Ну да, ну да, — ответил папочка.

То ли на то, что офис Вадима, то ли на то, что нет для меня необходимости туда часто ездить. Интонация была неопределённой, скользкой, но в ней слышалось принятие. Пока — принятие.

Я всё больше занималась сценариями, и мне это нравилось. Погружаться в истории, выстраивать диалоги, слышать голоса персонажей в голове, продумывать сюжетные повороты — что, если героиня сделает не так? А если так? На съёмки Вадим всегда возил меня сам. На самом деле он вообще везде меня возил. Ну или ездил со мной.

Ему самому ездить по большому счёту никуда не надо было. Все переговоры, которые у него были, проходили по телефону или по видео. Я слышала обрывки разговоров из соседней комнаты — цифры, названия компаний, какие-то коды, сокращения. Очень-очень редко он всё-таки ездил на какие-то встречи, но это случалось раз, может два в месяц, не чаще.

Как я понимала, он управлял активами отца. Но это было неофициально, в тени, в той серой зоне, где всё размыто и ничего нельзя потрогать руками. Это всегда был не то чтобы какой-то обычный легальный бизнес. Схемы, оффшоры, фиктивные контракты, деньги, которые перетекали из одного места в другое, как вода.

+++

Примерно через неделю в офис вроде должен был приехать «клиент». Меня попросили прийти заранее: подготовить кое-какие контракты для подписания, алкоголь выставить на стеклянный столик, бокалы расставить, лёгкую закуску заказать. Канапе, нарезки, фрукты — всё должно было выглядеть богато и небрежно одновременно.

— Я тогда в магазин, и потом тебя заберу, принцесса, — предложил мне Вадим.