Мы вместе, сестричка

Глава 9.

И они работали. По-настоящему. Тридцать минут — графики, таблицы, обсуждение методологии. Аня записывала, переспрашивала, уточняла. Виталий объяснял — терпеливо, подробно, с той увлечённостью, которая загоралась в нём, когда он говорил о генетике. Его лицо менялось — становилось моложе, живее, — и Аня ловила себя на том, что смотрит не на данные, а на него. На то, как он убирает волосы со лба привычным жестом. Как поправляет очки. Как хмурится, вглядываясь в мелкие цифры.

Потом — пауза. Он допил кофе. Она поправила наушник.

— Аня.

— М?

— Как ты вообще?

Простой вопрос. Два слова. Но в них — целый мир. Не «как проект», не «как результаты», не «как Арсений». Как ты. Лично. По-настоящему. Без маски, без фильтра, без привычного «хорошо, Сеня».

— Мне легче, — Аня посмотрела в камеру. На экране — его лицо. Близкое. Внимательное. Ждущее. — Когда я с тобой разговариваю — мне легче дышать. Буквально. Как будто в комнате становится больше воздуха.

Виталий снял очки. Потёр переносицу. Помолчал.

— Мне тоже, — сказал он наконец. Тихо. Без улыбки. С тем серьёзным выражением, от которого у Ани что-то сжималось в груди — не больно, а как-то томительно. Как перед грозой. Когда воздух тяжелеет и электризуется, и ты знаешь, что сейчас будет — молния, гром, ливень, — и боишься, и ждёшь, и не можешь уйти.

К вечеру Арсений измерил температуру — тридцать семь и девять — и объявил:

— Завтра еду.

Аня промолчала. Она знала: завтра он скажет то же самое. И послезавтра. Вирус не подчинялся его графику — и это было единственное в мире, что Арсений не мог уволить, обанкротить или запугать.

Но ночь — ночь снова была её.

Гостевая спальня. Закрытая дверь. Тишина. И тёплый свет телефонного экрана в темноте.

Виталий прислал сообщение в десять вечера: «Спокойной ночи, координатор. Отчёт о сновидениях — завтра утром.»

Аня улыбнулась. Написала в ответ: «Принято. Жду результаты исследований.»

Потом стёрла переписку. Всю. До единого слова. Как стирала каждый вечер. Методично. Аккуратно.

Арсений кашлял уже в спальне, куда Аня заранее принесла все необходимое – чайник с травами, малину, мед, термос для того, чтобы подливать горячей волы, салфетки, лекарства, просто воду. Все по списку. Все как положено. Заранее – без риска, чтобы Арсений «передумал» о том, что жена спит отдельно.

***

На следующее утро всё повторилось.

Арсений снова расположился в гостиной — и снова превратил её в диспетчерскую. К полудню он уже провёл два совещания, написал шесть писем и отругал логистический отдел за задержку с поставкой в самарский филиал. Голос сел ещё ниже — он звучал теперь как человек, который прокурил три пачки за ночь. Но остановиться — не мог. Потому что остановиться — значит признать, что болезнь победила. А Арсений не проигрывал. Никому. Никогда. Даже собственному телу.

А наверху — Аня.

В кабинете, за закрытой дверью, с ноутбуком и видеосвязью. С Виталием — на экране. С документами — для камер. С улыбкой — для себя. Той самой улыбкой, которую она надевала каждый раз, когда видела его лицо на экране, и которую снимала каждый раз, когда спускалась вниз, к мужу, к реальности, к «хорошо, Сеня».

Два этажа. Одна лестница. Целая вселенная — между ними.

***

Вечером сёстры сидели на кухне.

Арсений уснул в девять — раздавленный вирусом и собственным упрямством. Глеб тоже уже спал. В доме стояла та особенная тишина, которая наступает только тогда, когда хозяин — не настоящий хозяин, а тот, кто считает себя таковым, — выведен из игры.

— Анют, — Ева обхватила чашку с ромашковым чаем обеими руками. — Ты светишься.

— Что? — Аня подняла голову от телефона. Она только что стёрла очередную переписку.

— Светишься. Как лампочка. Тебя за километр видно. Если Арсений выздоровеет и увидит тебя такой — он всё поймёт. Он не дурак.

Аня побледнела. Улыбка — та самая, непроизвольная, которую она носила на лице последние дни, — погасла. Как свечу задули.

— Я не знаю, как это остановить, — тихо сказала она.

— А не надо останавливать, — Ева отпила чай. Посмотрела на сестру — тем новым, взрослым, стальным взглядом, который появился у неё в этом доме. — Надо прятать. Лучше.

Они помолчали. За окном — сад. Темнота. Фонарь, освещающий дорожку, выложенную ёлочкой. Всё как всегда. Декорация. Сцена. Театр.

Но внутри этого театра — что-то менялось. Невидимо. Неслышно. Как корни, которые взламывают асфальт — снизу, из темноты, медленно, но неотвратимо.

— Ева, спасибо.

— За что?

— За то, что ты — есть.

Ева улыбнулась — светло, тепло, той самой улыбкой, от которой у Ани всегда щемило в груди. Несломленной — несмотря ни на что.

— Мы вместе обязательно справимся, - сказала сестра тихо, но уверенно.

На следующий день Арсению стало лучше.

Объективно — потому что он лечился. Агрессивно, как воюют с противником, которого нельзя недооценивать. Ингаляции, капли, спреи, растирания — всё это было выстроено Аней в чёткий протокол и выполнялось с педантичностью, которой он бы гордился, если бы замечал. Но он не замечал. Принимал как должное. Как воду из крана — открыл и течёт.

К вечеру температура упала до тридцати шести и девяти. Голос, правда, всё ещё хрипел, как у человека, прокурившего всю ночь в прокуренном кабинете. Но взгляд — взгляд стал прежний. Хищный. Оценивающий. Тот самый взгляд, который Аня научилась читать за шесть лет, как моряки читают облака перед штормом.

Он лежал в гостиной на диване, уже не под пледом, а просто в домашних штанах и футболке, с ноутбуком на животе и телефоном в руке. Смотрел какой-то фильм вполглаза — вторым глазом просматривал биржевые сводки. Арсений не умел отдыхать. Отдых был для него формой простоя — а простой, как известно, убыток.

Аня занималась чем-то на кухне. Или делала вид. Потому что на самом деле она просто передвигала предметы с места на место — чашку чуть правее, полотенце на другой крючок, банку с мёдом — на полку ниже, — и всё это для того, чтобы не возвращаться в гостиную. Чтобы лишний раз не попадать в его поле зрения.

Ева ушла наверх укладывать Глеба.

А значит — они остались вдвоём.

Глава 10.

— Анют, иди сюда, — позвал он из гостиной.

Голос был мягкий. Почти ласковый. И именно поэтому — тревожный. Арсений говорил таким голосом только в двух случаях: когда что-то от неё хотел, и когда уже получил.

— Сень, тебе что-то надо? — почти автоматически откликнулась она.

Привычный ответ. Дежурный. Из той же серии, что и «хорошо, Сеня». Ежедневная валюта. Мелкая монета, которой она расплачивалась, не задумываясь, — как расплачиваются за проезд в транспорте, не глядя на водителя.

— Надо… — протянул он. И Аня услышала в его интонации улыбку — ту самую, которую узнавала по одному слову, по одной паузе. — Иди уже сюда наконец.

И вот тут у неё щёлкнуло.

Щёлкнуло внутри — как замок захлопнулся. Как в старых фильмах, когда героиня слышит за спиной звук поворачивающегося ключа и понимает: всё, комната стала ловушкой.

Ева наверху. С Глебом. Укладывает его минимум на час — с чтением, с водой, с «мам, ну ещё одну сказку». В доме, кроме них двоих, — никого, если не считать камер в коридорах и датчиков движения, которые писали тишину в архив.

Они одни.

И эта многообещающая улыбка в его голосе.

Наверное, в какой-то другой ситуации — нормальной, как она сама себе говорила, — жена должна была бы обрадоваться. Муж болел. Муж выздоравливает. Муж снова её хочет. Радуйся, дорогая. Всё как у людей.

Но сейчас — в голове Ани был сплошной Виталий.

Сплошной. Как помехи в эфире, которые забивают любой другой сигнал. Как запах, который въелся в ткань и не выветривается. Она чувствовала себя не тридцатилетней замужней женщиной, а первокурсницей, влюбившейся впервые — по-настоящему, по-взрослому, с этим дурацким сердцебиением при виде одной строчки в мессенджере, с этим идиотским жаром в щеках, с этой бессонницей, от которой не спасают ни ромашка, ни мелатонин, ни тысяча раз отрепетированное «возьми себя в руки».

И сейчас — от одного звука мужниного голоса из гостиной — она напряглась. Всем телом. От макушки до пяток. Мышцы плеч сжались, челюсть сжалась, пальцы на ручке чашки сжались — так, что побелели костяшки.

Даже можно сказать — оцепенела.

Как зверёк, услышавший шаги охотника.

— Ань?.. — повторил он.

Уже без мягкости. С той капризной, детской, недовольной ноткой, которая появлялась у Арсения, когда мир не подчинялся ему в первую же секунду. С ноткой, за которой — Аня знала — шло раздражение. А за раздражением — что-то похуже.

— Да, Сень, — она ожила. Поставила чашку. Вытерла руки полотенцем. И пошла.

Ноги несли её сами — привычно, механически, по знакомой траектории: кухня, коридор, гостиная. Шесть лет этой траектории. Тысячи одинаковых шагов по одинаковой дорожке из тёмного дуба. Она могла бы пройти этот маршрут с закрытыми глазами. Наверное, и проходила — когда возвращалась с ним поздно ночью, полусонная, полупьяная от усталости, когда он говорил «пойдём наверх» тем же тоном, каким сейчас сказал «иди сюда».

Он поднял руку — жестом хозяина, подзывающего официанта, — и, как только она подошла, схватил её за запястье. Не больно. Но цепко. И потянул к себе — сесть рядом, на диван.

От него пахло лекарствами. Мятой. Чем-то эвкалиптовым, приторным. Сквозь это — его обычный парфюм, едва уловимый, с лёгкой горчинкой. И — тёплая кожа. Кожа человека, только что встававшего с постели. Слишком знакомая. Слишком родная — нет, не родная, — слишком известная.

— Анюта, ну я не сильно в форме… — он усмехнулся, прищурившись. — Но ты же можешь… ты у меня умница…

И — жест. Красноречивый, неторопливый, уверенный. Приспустил домашние штаны. Высвободил. Его дружочек — как он это сам называл, в тех редких случаях, когда снисходил до шуток в спальне, — несмотря на то, что температура тела ещё не была абсолютно нормальной, выглядел бодро. Даже слишком бодро. Как будто жил собственной жизнью, не подчиняясь ни вирусу, ни здравому смыслу.

Аня отвела глаза.

Не из стыдливости — шесть лет брака убили в ней любой остаток стыдливости, — а потому что смотреть было физически невозможно. Как невозможно смотреть на солнце. Только тут никакого света. Только тьма.

Его рука скользнула ей на затылок.

Запуталась в волосах.

Он всегда обожал это делать.

Запустить пальцы — хозяйски, с оттяжкой — в её шелковистые, длинные, пышные волосы с медным отливом. Волосы, которые он требовал не стричь короче лопаток. Волосы, за которыми она ухаживала как за экспонатом в музее: маски, масла, кондиционеры, раз в месяц у стилиста. Волосы, которые принадлежали, по сути, не ей, а ему — как принадлежали ему дом, машины, картины на стенах, их общий брачный контракт и, в какой-то момент, она сама.

Потом — оголить грудь. Третий размер. Его гордость и удача. Слегка, а иногда и сильно — сжать сосок. И услышать приглушённый стон.

Грудь у Ани была чувствительной.

По-настоящему. Так, как не всегда бывает, когда она большая, — и это Арсений давно выучил, как ученик, натаскавшийся на одном типе задач. Некоторые реагировали сдержанно. Слишком сдержанно. А это его не устраивало. Сдержанная реакция — это провал эксперимента. Это плохой результат. Это повод пойти искать дальше.

Поэтому он упорно искал. Ну хотя бы ещё одну — и большую, и чувствительную. Как коллекционер редких марок. Как гурман, гоняющийся за определённым сортом кофе в далёких странах.

***

Его не смущало, что он женат.

То есть — как не смущало. У Арсения в голове это лежало аккуратно, в двух разных папках, на разных полках, с разными ярлыками. Жена — отдельно. «Исследовательская деятельность» — отдельно. Как бухгалтерский учёт: основной капитал и оборотные средства, нельзя путать.

Жена — она дома. Работает. Ведёт серьёзные, местами даже секретные проекты. Вынашивает — пока что гипотетически — наследника. Состоит в его жизни, как состоит надёжный сейф в банке: стоит на своём месте, открывается строго его ключом, содержит ценности.

А другие — ну это же другое. Это не измена. Это не про чувства, не про душу, не про «бросить семью». Это — «исследовательская деятельность». Так он это называл про себя. И, кажется, даже верил в это определение.

Просто секс. Просто интересно. Просто человеческое любопытство — как оно устроено у другой. Как она дышит, как пахнет, как реагирует. Небольшие полевые эксперименты. Без протоколов. Без отчётов. Без последствий.

Без последствий — это он, разумеется, сам себе обещал.

Глава 11.

Хотя в плане «чистоты» — подходил серьёзно.

Он всё-таки был фармацевтом. Понимал статистику, знал цифры, читал те же отчёты ВОЗ, что и его конкуренты. Поэтому платные услуги отпадали сразу. Вне зависимости от уровня. От самых дорогих закрытых эскорт-агентств, где клиента провожают через четыре двери и подписывают договор о неразглашении, — до любых других форматов. Отпадало всё.

Потому что — ну как такое гарантируешь?

При потоковом, так сказать, обслуживании — как бы там ни клялись мадам с безупречным английским и безупречными ногтями. Ну да, в высоком сегменте это может быть один клиент в сутки. А иногда и реже. Но — всё равно. Частая смена половых партнёров. Специфика профессии такая. Против биологии не попрёшь.

А биология — это уже не мадам с её сертификатами. Это молекулы. Это вирусы. Это то, что не подчиняется ни деньгам, ни договорам о неразглашении.

Арсений к древнейшей профессии относился спокойно, философски. Просто — не хотел. Опасался. И правильно делал.

Тем более что оно и так-то — ничего не гарантировано.

Поэтому «исследовательская деятельность», хоть и существовала, — шла в режиме штучного производства. Не поток. Избранные случаи. Тщательно проверенные объекты.

Меньше, чем могло бы быть, если бы он был менее переборчив. Но — сколько есть. Качество важнее количества. Это тоже было из его внутренних правил.

А вот Инга…

Инга была — на совсем другом уровне.

С ней пока ничего и не было. Хотя могло бы. Хотя — он чувствовал — обязательно будет. Он умел это чувствовать. Как пёс чувствует добычу за три квартала. Инга шла на контакт, но не быстро. Играла. Или не играла, а просто проявляла осторожность?

Сеть её отца не давала ему покоя и сна.

Буквально. В прямом смысле. Он просыпался в четыре утра и думал не о жене, не о Еве, не о будущем ребёнке — а о логистических узлах, которые можно было бы интегрировать, если бы семья Инги вошла в орбиту. Аптечные сети по всей стране. Региональная дистрибуция. Эксклюзивные контракты с производителями. Это была не просто женщина. Это был — выход на следующий уровень. На тот, где уже играют не по российским, а по глобальным правилам.

И именно из-за неё — отчасти — и возник план с Европой.

Да уж. На Ингу нужно было время.

И — «пространство», так сказать.

Пространство, в котором жена не в соседней комнате. Пространство, в котором Ева с его будущим ребёнком не крутится по дому, не смотрит тем своим новым, неприятно-взрослым взглядом, в котором он всё чаще улавливал что-то похожее на вызов. Пространство, в котором можно, в конце концов, пригласить Ингу в ресторан, в отель, на уик-энд в загородный дом — без расчётов, без алиби, без постоянной оглядки на камеры видеонаблюдения, которые стояли, между прочим, и в его собственном холле.

План показался ему шикарным.

Всё логично. Всё по плану. Всё под контролем.

Жена и Ева — с животом и с ребёнком — в Европе. Под присмотром. Под хорошим, дорогим, надёжным присмотром. Выстроенный режим. Безопасный периметр. Стабильность.

А он тут, в Москве, — пока «поработает» над Ингой.

В кавычках. С усмешкой. Исключительно в исследовательских, так сказать, целях.

А под каким именно присмотром будут Аня с Евой в Европе?

Ну так Арсений уже и об этом подумал.

Арсений вообще всё продумывал заранее. У него для этого были специальные люди. Специальные структуры. Специальные бюджеты. Он не верил в случайности. Случайность — это просто плохо просчитанная закономерность.

Но об этом — потом.

Потом.

* * *

— Ну… давай… а… — Арсений относительно мягко подтолкнул Аню наклониться.

«Мягко» в его понимании.

Ладонь на затылке — не давит, но направляет. Пальцы в волосах — не тянут, но держат. Достаточно плотно, чтобы она поняла: это не просьба. Это предложение, которое не предполагает отказа. Оформлено вежливо — но внутри у оформления всегда стальной каркас.

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА

Аня закрыла глаза.

На секунду.

На одну короткую, бесконечную секунду, в которой в её голове пронеслось всё: гостевая спальня и тёплый свет телефонного экрана в темноте; голос Виталия в наушниках и его «как ты вообще?»; её собственное, произнесённое вчера, — «мне легче дышать, когда я с тобой». И — это. Эта ладонь на затылке. Этот запах мяты и эвкалипта. Этот человек, для которого её рот, её волосы, её грудь, её жизнь — строка в бизнес-плане, графа в таблице, пункт расписания.

«Сорок с лишним ночей, — вспомнилось ей. — Сорок с лишним».

Она открыла глаза.

Наклонилась.

И — как за шесть лет научилась делать всё в этом доме — выключила себя. Как выключают свет в комнате, из которой выходят: щёлк, — и нет никого. Только тело. Только отработанные движения. Только «хорошо, Сеня», растянутое во времени и переведённое на другой, более интимный язык.

Руки сделали всё сами. Без неё. Ей даже не пришлось думать.

Ладонь скользнула ему между ног — привычно, как ключ в замок, выверенно до миллиметра. Взяла яички в руку — мягко, снизу, чуть приподнимая, так, как он любил. Кожа там была гладкая, тёплая, слегка влажная — он только из душа, от него пахло его гелем: мята, эвкалипт, ещё что-то хвойное, дорогое, с отдушкой, выбранной дизайнером по запахам где-то в Милане.

Это он ей и рассказал когда-то. С гордостью. Как рассказывают о породистой собаке.

Она наклонилась ниже.

Провела языком по головке — сначала чуть, пробно, как пробуют температуру воды пальцем, — потом медленнее, по кругу. Потом спустилась по уздечке, вниз-вверх, вниз-вверх, тем самым ритмом, который за шесть лет стал для её языка чем-то вроде мышечной памяти. Как гаммы у пианиста. Можно думать о другом, руки сами знают.

Арсений над ней протяжно выдохнул.

Она слышала этот выдох — низкий, горловой, с лёгкой дрожью на конце. Звук работающего механизма. Сеня получает удовольствие. Пункт расписания — в процессе исполнения.

Аня спустилась ниже. Втянула яички в рот — почти полностью, одно за другим, как он любил; кожа мошонки натянулась у неё на языке, гладкая, чуть солоноватая. Он застонал — громче, с каким-то почти детским удивлением в голосе, как будто каждый раз это было впервые, как будто он сам не знал, что умеет так стонать.

— Ох, Анют… — выдохнул он. — Ну ты… умница…

«Умница».

Она отметила это слово — отстранённо, как бюрократ отмечает галочку в ведомости. «Умница» — это из его лексикона про собак, про стажёров, про секретаршу, которая вовремя принесла договор. «Умница, Анют». Спасибо, Сеня. Ваша оценка принята.

Она выпустила яички.

И — уверенно, без паузы, не давая ни ему, ни себе возможности сбиться с графика — взяла его член в рот. Глубоко. Сразу на ту глубину, которая у них отработана за годы: чуть-чуть не до горла, ровно настолько, чтобы ему было максимум, а ей — без рвотного рефлекса. Математика. Геометрия. Инженерный расчёт, произведённый её ртом и нёбом давным-давно и закреплённый практикой.

Его ладонь снова легла ей на затылок.

Не давила. Просто лежала. Тёплая, тяжёлая, хозяйская ладонь — как лежит хозяйская ладонь на холке любимого пса: вот ты, вот я, всё на своих местах.

Глава 12.

Аня закрыла глаза.

И ушла.

Куда-то внутрь себя — туда, где не было ни этой гостиной, ни этой ладони, ни этого мятно-эвкалиптового запаха. Где была гостевая, и телефон под подушкой, и голос в наушниках, и «как ты вообще?», произнесённое так, как будто ответ действительно важен. Где был тёплый потолок с тенью от торшера, и её собственный смех — тихий, чтобы не услышали, — и ощущение, что её кожа снова её собственная.

Язык, губы, щёки — работали сами.

Она знала, что и как. Когда ускориться. Когда сжать плотнее. Когда провести языком по уздечке — тот короткий, рваный жест, от которого он всегда вздрагивал всем телом. Когда замедлиться, чтобы продлить. Когда, наоборот, довести до края — потому что Сеня не любит долго, Сеня — человек дела, ему нужен результат, а не процесс.

Процесс — это у Виталия. У Виталия, который даже руку ей на плечо клал — и то с паузой. С вопросом в самом движении: можно? Сеня никогда не спрашивал «можно». Сеня просто клал.

Арсений задышал тяжелее. Чаще. Короче.

Его пальцы в её волосах сжались — не больно, но крепко. Знак. Сигнал. «Близко». За годы она выучила и эту азбуку.

Ещё несколько движений.

Ещё.

Он кончил с тем же низким гортанным стоном, с которым всегда — длинным, утробным, почти обиженным. Тёплое, вязкое, знакомое. Она проглотила — как обычно, не думая.

Проглотила. Выдохнула. Провела языком по губам.

Всё.

Пункт выполнен.

Где-то наверху Ева пела Глебу колыбельную. Тихо. Почти не слышно. Но Аня знала, что она поёт, — и эта мысль, как тонкая нить, вела её изнутри к свету. К тому, что есть ещё.

Что есть — ещё.

Кроме этого.

* * *

Арсений откинулся на подушки и выдохнул — долго, удовлетворённо, с тем самодовольным полузакрытием век, которое у него всегда означало: «всё по плану».

Ему было лучше. Объективно. В целом. Он лечился активно, по собственной схеме, с собственными препаратами, и результат — вот он, измеряемый, осязаемый.

Аня привычно выпрямилась. Провела тыльной стороной ладони по губам. Потянулась за салфеткой на тумбочке — той самой, бумажной, в серой коробке с тиснением, которую Арсений выписывал из Италии, потому что обычные, магазинные, «царапали кожу».