- -
- 100%
- +
Всю эту юридическую тираду министр юстиции произнёс буквально на одном дыхании, и теперь вертел головой по сторонам, словно ища поддержки у присутствующих. Он понимал, что именно сейчас, от его слов зависит, быть может, будущее всей Российской Империи. Для чиновника, пусть даже и министерского ранга, это было серьёзным испытанием.
– Я считаю, что больше никаких сомнений быть не может, – произнёс Николай. – Константин Карлович! Николай Валерианович! Убедительно прошу вас и ваших подчинённых ни с кем не делиться о моих повелениях. Даже с вдовствующей Императрицей, моей матерью. Все бумаги должны быть подготовлены незамедлительно и в самом секретном порядке. Я вас не задерживаю, господа… Если возникнут какие-либо непонятные моменты, обращайтесь к Иллариону Ивановичу.
Ошарашенные полученными повелениями, Муравьёв и Ренненкампф быстро удалились, вслед за ними вышел Николай Николаевич.
Камердинер принёс на подносе завтрак Императору, но кусок не лез в пересохшее горло больного. Аликс настойчиво уговаривала его подкрепиться, затем стала кормить из ложки. Неожиданно Николай закашлялся, лицо его побагровело, после чего наступило забытье. Испуганная Аликс приказала позвать доктора Вельяминова.
Камердинер позвал Вельяминова. Вслед за доктором в гостиную буквально ворвалась вдовствующая Императрица и Великий Князь Владимир Александрович.
– Что? Ему стало хуже? – спросила Мария Фёдоровна графа Воронцова-Дашкова, не видя Николая, над которым склонились Аликс и доктор Гирш.
Не дав ответить Воронцову-Дашкову, Великий Князь Владимир Александрович стал высказывать ему свои претензии.
– Граф! Вы, как министр двора, обязаны обеспечить порядок во дворце! А Вы заняты тем, что выставляете часовых, которые пытаются не пустить меня к царю!
– Ваше Императорское Высочество! Я уже не министр двора… Государю было угодно назначить меня министром внутренних дел, – негромко ответил граф. – Министром двора назначен генерал-адъютант Рихтер.
– И я только узнаю об этом? – вскипел Великий Князь. – Это уже просто наглость!
Он направился к топчану, на котором лежал царь. Вельяминов уже сделал укол, и Николай стал приходить в себя.
Аликс сидела рядом, держа мужа за руку. Мария Фёдоровна, по-дойдя, тихо спросила:
– Ники! Мы все молимся за твоё излечение… Господь не оставит
нас своими милостями. Вчера Николай Александрович запретил тебя тревожить… Как ты себя чувствуешь?
– Мама́, спасибо, мне немного легче. Мои доктора не оставляют меня, и Аликс всю ночь была рядом со мною…
– Ники! Но что это за поспешные назначения? Милый, я только узнала, что ты сделал Николая Николаевича командиром Гвардейского корпуса, а Иллариона Ивановича – министром внутренних дел. К чему такая поспешность?
Император не успел ответить матери, так как Владимир Александрович вмешался в разговор. В свойственной ему грубой манере, не умея и не желая сдерживать накопившиеся у него эмоции.
– Ники! Что тут вообще происходит, чёрт побери? – голос Великого Князя загремел на всю гостиную. Голос человека, привыкшего повелевать и распекать нерадивых подчинённых. – Ты ранен, меня не пускают к тебе со вчерашнего дня! Ты назначаешь Николая командиром Гвардейского корпуса без моего ведома! Я пока что Главнокомандующий и без моего согласия никто не смеет производить назначения в гвардии! Никому не позволено так поступать со мною!
Великий Князь уже не мог остановиться, высказывая свои претензии. Царь, услышав грозные интонации, впал в ужас и не мог вымолвить ни слова. Несмотря на свою слабость, Николай со всех сил сжал руку жены, как будто ища у неё защиты. И Аликс не выдержала. Она вскочила, и закрыла собою Императора.
– Ваше Высочество! Я прошу Вас покинуть нас. Разве Вы не видите, что царь болен, и что Ваши слова пагубно воздействуют на него? – голос Аликс, обычно тихий, застенчивый, на сей раз звучал резко, в нем проскальзывали нотки ненависти, которые не могли оставить никого равнодушным.
Великий Князь, шокированный подобным поведением племянницы, немного смутился и пытался возражать, что вызвало ещё большую реакцию со стороны Императрицы.
– Я Ваша царица, – перешла Аликс на русский язык. – И я приказываю Вам оставить нас, чтобы доктора могли заняться лечением!
Её, до того холодные, синие глаза сверкали, как у пантеры. Чуть припудренный шрам на левой щеке побагровел, ярко выделяясь на матовой коже.
Пробормотав что-то невнятное, Владимир Александрович резко развернулся и вышел из гостиной. Аликс, успокоившись, вновь присела возле топчана, а Мария Фёдоровна стояла в растерянности.
Дверь распахнулась, и в гостиную вошёл Великий Князь Сергей Александрович. Очень высокого роста, широкоплечий, отмеченный той весьма породистой красотой, присущей потомкам Императора Николая Первого, всегда чрезвычайно элегантный, сегодня он был бледный, как полотно. Тонкие черты лица, густые светлые волосы, подстриженные ёжиком, маленькая, аккуратно подстриженная бородка.
Следом вошла Елизавета Фёдоровна. Элла, как её называли родственники, была в дорожном платье, украшенном единственной бриллиантовой брошью. Высокая, хрупкая блондинка с очень правильными и тонкими чертами лица, с серо-голубыми глазами. Несмотря на утомлённость от ночного переезда из Москвы, она производила необычайный эффект, как всегда прекрасная и величественная.
Их приход разрядил напряжённую атмосферу. Поцеловав руку Марии Фёдоровне и Аликс, Сергей Александрович склонился над Императором. Александра Фёдоровна, увидев сестру, с трудом сдержала слёзы.
Николай, обрадованный прибытием Великого Князя, приободрился. Его паника, вызванная выговором от Владимира Александровича, уже прошла.
– Мама́! – обратился он к Марии Фёдоровне. – Мне нужно переговорить с дядей Сергеем наедине. – Потом посмотрел на жену. – Аликс! Прошу тебя, пойди пока с Эллой к Ксении. Потом я вас всех позову.
Графу Воронцову-Дашкову и докторам ничего говорить не пришлось, они понимающе вышли из гостиной. Аликс и Элла последовали следом. Мария Фёдоровна не хотела уходить, но поняла, что сейчас с сыном лучше не спорить, и вышла с гордым видом, не желая никому показать своё поражение в невидимой войне.
Сергей Александрович пробыл у Императора более пяти часов. Их общение дважды прерывали доктора, которые осматривали Николая, и Ренненкампф, принесший Николаю на подпись бумаги.
Придворные, которые чувствовали, что происходит что-то очень важное, пытались прознать о содержимом подписанных документов, но Ренненкампф был нем, как рыба. Проявляя чудеса дипломатии, он умело уклонялся от вопросов, говоря, что он всего лишь исполняет волю Императора.
Глава 3
«Повторяя данный Родителем НАШИМ священный пред Господом Вседержителем обет посвятить по завету НАШИХ предков всю жизнь НАШУ попечениям о благоденствии, могуществе и славе России, МЫ призываем НАШИХ верноподданных соединить их молитвы с НАШИМИ мольбами и повелеваем им учинить присягу в верности Ея Императорскому Величеству Государыне Императрице Александре Феодоровне, которой и надлежит вступить на Прародительский Престол Российской Империи и нераздельных с нею Царства Польскаго и Великаго Княжества Финляндскаго в случае НАШЕЙ смерти, ежели Богу не угодно будет благословить наш брак рождением Сына.
Дано в Санкт-Петербурге, во 2-й день Апреля, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот девяносто пятое, Царствования же Нашего в первое.
На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано: «НИКОЛАЙ»…
* * *
Смятая газета лежала на зелёном сукне стола. Великий Князь Владимир Александрович был в ярости и не мог найти себе места… Утренние петербургские газеты вышли с Высочайшим манифестом о порядке престолонаследия, который у многих вызвал шок. Великий Князь не был исключением, он был шокирован безрассудством своего царственного племянника. Фактически Императрица Александра Фёдоровна объявлялась наследницей престола. Самое главное – с Владимиром Александровичем никто даже не счёл нужным посоветоваться.
А ещё газеты пестрили царскими указами и приказами, из которых следовало, что столь уравновешенная система власти, созданная покойным Александром Третьим, была изменена за одну ночь. И всё это из-за сопливой гессенской девчонки. С лёгкой руки Великой Княгини Марии Павловны молодую Императрицу при дворе уже успели прозвать «гессенской мухой», но кто же знал, что муха эта окажется такой назойливой…
После смерти Александра Третьего молодой Император до сей поры не сделал ни единого шага, не посоветовавшись предварительно со своими дядьями, Владимиром Александровичем и Алексеем Александровичем. Тем паче, что Николай Второй вовсе не горел желанием что-либо менять в государстве, считая созданную покойным царём систему близкой к идеалу. И вдруг за одну ночь всё это рухнуло, а он, Великий Князь, Главнокомандующий русской гвардией, узнаёт обо всём этом из газет… С ним даже не сочли нужным посоветоваться…
Прочитав газетные сообщения, и получив доставленный курьером из Зимнего дворца «Высочайше утверждённый порядок присяги» за подписью нового министра двора генерал-адъютанта Рихтера, Великий Князь уже был готов подать в отставку со всех постов в знак протеста против такого дерзновенного нарушения всех устоев. Рассудительная Мария Павловна уговорила его не принимать скоропалительного решения. Великому Князю пришлось согласиться с высказанным женою мнением, что отставка удалит от двора не только его самого, но и его сыновей, а великокняжеская чета всё ещё не переставала надеяться, что настанет тот день, когда если не сам Владимир Александрович, то его сын будет коронован короной российских императоров.
Немного успокоившись, Владимир Александрович вызвал камердинера и приказал подать парадный мундир. Облачившись в свитский мундир с эполетами, аксельбантом и орденами, надев через плечо голубую муаровую ленту32, Великий Князь накинул роскошную «николаевскую» шинель с бобровым воротником, и вместе с Марией Павловной выехал в Зимний дворец. Хотя от великокняжеского дворца до Зимнего было рукой подать, Великий Князь потребовал карету.
Ночью выпал снег. День стоял ясный и холодный. Дворцовая набережная патрулировалась конными разъездами кавалергардов, у Дворцового моста стоял пикет семёновцев.
Карета Великого Князя подъехала к Салтыковскому подъезду. Владимир Александрович и Мария Павловна поднимались по лестнице, когда им встретился Великий Князь Николай Николаевич. Владимир Александрович резко остановился, и, даже не поздоровавшись со сво-им двоюродным братом, высказал ему всё, что у него накипело с утра:
– То, что сделали ты, Павел и Константин, это хуже, чем заговор. Это просто безумие!!! Вам что, так захотелось повторения 1825 года? Но вы забыли, что тогда, слава Богу, Россию спас от новой смуты наш дед Николай Павлович!!! Кто будет спасать нас от новой смуты теперь? Вы ночью, по-воровски…
Голос Владимира Александровича гремел так, что придворные старались поскорее куда-либо спрятаться, лишь бы быть подальше от великокняжеского скандала. Он кричал и буквально задыхался от возмущения.
– Как вы смели забыть о своём долге? Как вы смели скрыть от меня и Алексея? Это вы вместе с Аликс подбили несчастного Ники на это безрассудство, и теперь по вашей вине Россия стоит на краю пропасти! Ники всегда прислушивался к моему мнению, и без подсказки со стороны он бы никогда не решился…
Николай Николаевич молча слушал яростную тираду. Одетый в парадную генеральскую форму Лейб-Гвардии Гусарского полка, он выглядел не просто торжественно, а даже величественно. Белый ментик с бобровой опушкой, расшитый золотом алый доломан, бобровая шапка с султаном – всё это органично дополняло импозантную долговязую фигуру Великого Князя. Казалось, что он абсолютно спокоен, и только хорошо знавшие Великого Князя люди могли бы определить, что он взбешён. Его властное, строгое, гордое лицо было искажено.
– Так это я виноват, что вы с Алексеем постоянно орали на Николая? – отозвался Николай Николаевич. – Это я виноват в том, что Император не хочет вас видеть? Ты не давал ему даже слова сказать, обращался с ним, как с мальчишкой!!!
– Но позволь…
– Не позволю! – голос Николая Николаевича, резкий, громкий, немного гортанный, звучал злобно, враждебно, с какой-то полупрезрительной небрежностью. Взгляд его глаз был пристальный, хищный, ничего не прощающий.
– Никто не смеет упрекнуть меня в том, что я исполнил Высочайшую волю! – воскликнул он. – Это мой долг, долг Великого Князя и долг русского генерала! И я его исполню!
Владимир Александрович, всегда гордый и самоуверенный, не выдержал такого напора, стушевался и проследовал вверх по лестнице. Мария Павловна последовала за ним, гордо задрав подбородок. Когда они вошли в Арапский зал, там уже собралось довольно много народа. Собрались практически все царские родственники. Мужчины в парадных мундирах, сверкающие орденами, золотым шитьём и эполетами. Дамы в русских платьях и кокошниках, с красными орденскими лентами.33 Несмотря на всё это внешнее великолепие, обстановка в зале была нервная, тревожная.
Старейший член Императорского Дома, председатель Государственного Совета Михаил Николаевич, великан с седеющей бородой и красно-сизым носом, крепко сжимающий в руке фельдмаршальский жезл, был вместе с сыновьями, Сергеем и Георгием.
Генерал-адмирал Алексей Александрович, которого на флоте давно уже прозвали «семь пудов августейшего мяса», еле слышно беседовал с герцогом Евгением Лейхтенбергским,34 рогоносным мужем своей многолетней метрессы, прекрасной Зины Скобелевой.
Великая Княгиня Александра Иосифовна, «тётя Санни», когда-то одна из первых придворных красавиц, а теперь совсем седая строгая старуха, общалась со своей невесткой Елизаветой Маврикиевной. Огромные голубые глаза, пышные волосы, прямой нос и красивый рот и сейчас делали Александру Иосифовну необычайно обаятельной.
Пётр Николаевич, спокойный, уравновешенный и застенчивый человек, стоял рядом со своей женой Милицей, дочерью черногорского князя Николы, поклонницей сочинений восточных мистиков, оккультных наук и спиритизма.
Особняком ото всех держался принц Александр Петрович Ольденбургский,35 который не входил ни в какие дворцовые коалиции. Он стоял в сторонке, с женой Евгенией Максимилиановной и сыном Петром, скромным и неприметным гвардейским поручиком.
Великая Княгиня Елизавета Фёдоровна что-то говорила молодой Императрице. Александра Фёдоровна слушала сестру невнимательно. Пустой и напряжённый взгляд, пятна на щеках, всё это свидетельствовало о том, что все мысли её сейчас только о несчастном муже, что происходящее вокруг доставляет ей невыносимые страдания.
У самой двери в Малахитовую гостиную стояли Константин Константинович в преображенском мундире и Павел Александрович в тёмно-зелёном гродненском доломане с ментиком, оба с новенькими генерал-адъютантскими аксельбантами. Рядом стоял Великий Князь Дмитрий Константинович, долговязая каланча в мундире Конно-Гренадерского полка.
Владимир Александрович размашистым шагом подошёл к ним и громко спросил:
– Где Сергей?
– Он у Николая, вместе с Воронцовым-Дашковым и Рихтером, – ответил Павел Александрович. – У врачей неутешительные прогнозы. Николаю всё хуже и хуже. Сергей очень долго сидит у него, что-то обсуждают.
– И что, вы готовы принести присягу Аликс? – снизил тон Владимир Александрович. – Ежели случится новая смута, вы все будете отвечать перед Богом!
– Гвардия уже приведена к присяге Аликс, – тихо сказал Константин Константинович. – Как и весь гарнизон Петербурга… Сейчас нужно не скандалить, сейчас всем нужен мир и согласие.
В это время в зале появилась Императрица Мария Фёдоровна, в сопровождении Михаила и Ольги. Ни на мгновение не останавливаясь, она проследовала прямиком к Александре Фёдоровне.
– Ты очень зря радуешься тому, что мой несчастный сын сделал это безумство! – голос вдовствующей Императрицы дрожал от негодования. Трудно было представить, что эта хрупкая, грациозная, быстрая женщина может превратиться в злобную фурию, готовую выцарапать глаза любому, кто посмеет посягнуть на благо её детей. – Что же ты задумала такое? Украсть престол у моих сыновей?
– Ваше Величество, я поступаю так, как хочет мой муж и Ваш сын, – робко отозвалась Александра.
– Не ври мне, – перебила Мария Фёдоровна. – Твой муж лежит на смертном одре, а ты, вместо того, чтобы молить Бога о его спасении, плетёшь интриги!!! А эти смутьяны, – махнула она рукой в сторону Павла Александровича и Константина Константиновича, – рады стараться, услужить тебе… Был бы жив Саша… Я не стану тебе присягать!!! Не стану!!! Боже, если ты меня слышишь, не позволь случиться узурпации!
В зале воцарилась мёртвая тишина. Открытый протест Марии Фёдоровны находил поддержку в душах большинства присутствующих, но поддержать эту смелую женщину почти никто не решился.
Вдовствующая Императрица, не обращая внимания на застывших у дверей дворцовых гренадеров, ворвалась в гостиную. Николай лежал на топчане под пледом. Бледное лицо и глубоко запавшие глаза свидетельствовали о том, что этому человеку довелось пройти через сильную боль. Рядом с топчаном сидел Великий Князь Сергей Александрович, нервно теребя пальцами наконечник аксельбанта. Министр внутренних дел граф Воронцов-Дашков и министр двора Рихтер стояли рядом. Лейб-хирург Вельяминов возился у столика с медицинскими принадлежностями.
– Ники, как ты мог это сделать? – обратилась к Императору Мария Фёдоровна. – Кто надоумил тебя на это безумие? Я не позволю этой гессенской гордячке узурпировать русский престол! Я не стану ей присягать и детям своим не позволю! Ники! Прошу тебя, одумайся, отмени свои указы, пока не поздно! Или ты хочешь ввергнуть Россию в смуту? Умоляю, отмени свои указы! Твоё слепое безрассудство приведёт Империю в пропасть. Всем святым заклинаю тебя, Ники, спаси Россию!
– Если Вы не заметили, Ваше Величество, то я как раз сейчас занят тем, что спасаю Россию, – тихо отозвался Император. – Спасаю от хаоса. Или Вы хотите, чтобы после моей смерти Георгий царствовал и управлял Россией прямо из Аббас-Тумана? Врачи воспретили ему приехать даже на похороны Папа́, петербургский климат губителен для его слабого здоровья. А ты желаешь, чтобы он царствовал? Или Мишка в свои шестнадцать лет годен для престола? Нет, я не могу, не имею права оставить престол тому, кто не способен править… Тем паче сейчас, когда Россия стоит перед опасностью…
– Ты не прав, сын мой, – яростно запротестовала Императрица. – То несчастье, которое произошло с тобой, оно не может поставить под сомнение преданность народа царю. Я уверена, что ты преувеличиваешь опасность, или кто-то наговорил тебе… Саша передал тебе царство, Богом ему вручённое, оставил тебе Россию сильную и неруши-мую, с мудрыми министрами и сановниками. А ты хочешь всё это по-ломать ради твоей Аликс!!!
Мария Фёдоровна сорвалась на рыдания:
– Мой бедный Ники, дай Бог тебе силы и мудрость в это страшное время, чтобы найти необходимые меры, чтобы побороть это зло …
– Моё решение неизменно, моя дорогая Мама́! Ты правильно сказала, что Папа́ передал мне царство, и я хорошо помню, как он сам принял власть после злодейства первого марта, среди смуты… И его святой пример… укрепляет меня и даёт мне силы сейчас… и надежды… Я обещал ему охранять самодержавие…
Николай говорил сбивчиво, как будто спешил высказать всё, что у него накопилось:
– И то, что я делаю, я делаю даже не ради Аликс, которую очень люблю, а делаю ради России. Я несу ответственность за судьбу моих подданных пред престолом Всевышнего. Я знаю, что очень скоро умру… Но я чувствую, я знаю, что я не один, что за меня молится кто-то, который очень близок к Господу Богу… Я уверен, что дорогой Папа́ там, на небесах, понимает меня и поддерживает мои начинания.
– Минни, – обратился к Императрице Сергей Александрович, – сейчас не время для личных прихотей. Николай принял единственно верное решение, как бы кому оно не казалось безрассудным. Божья милость не оставит Россию, но если Аликс разрешится девочкой, что тогда? Ники принял решение на случай, если воля Господня призовёт его к ангелам, и, если так будет угодно Всевышнему, Аликс придётся исполнить свой священный долг. Разве Саша в случившихся обстоятельствах оставил бы трон больному Георгию? Про Мишу я и говорить не хочу, он ещё совсем юнец, мальчишка.
Великий Князь встал с кресла. Серо-зелёные глаза, под белесыми бровями, смотрели жестоко и колюче. Он стоял прямо, с поднятой головой, выпятив грудь, прижав локти к бокам, и пальцами вертел кольцо с драгоценными камнями, которое обычно надевал на мизинец.
– Сейчас нам всем нужна сильная направляющая воля, способная укрепить самодержавие, – продолжил Сергей Александрович. – Ники не только мой племянник, он, прежде всего, мой Государь. Я буду первым из верноподданных, охраняющих престол и самодержавие. Минни! Вы обязаны подчиниться воле Государя, Вашего сына. Памятью незабвенного Саши… Заклинаю! Поймите, что нам сейчас нужен внешний и внутренний мир. Россия должна развиваться, крепнуть и богатеть, а это возможно только при самодержавии. Саша был прав, когда говорил, что ежели рухнет самодержавие, то рухнет и Россия. И чтобы этого не допустить, не ввергнуть Россию в катастрофу, сегодня мы все обязаны исполнить наш долг! Вам негоже подавать другим пример непослушания! Вы русская Императрица! Ваш долг – поддержать Государя в столь трудный час!
Великий Князь говорил взволнованно, очень эмоционально, что было так непривычно для этого всегда строгого и исключительно холодного человека, чьи тонкие губы сейчас были сжаты в прямую линию.
Мария Фёдоровна не выдержала, рухнула в кресло, закрыла лицо ладонями.
– Поступайте, как знаете, – буквально простонала она. – Моё сердце истекает кровью. Я не могу убедить своего сына, я могу теперь лишь просить Господа облегчить последствия этого слепого безумия. Ты, Ники, ввергаешь Россию в пучину смуты. Ты возлагаешь на слабые плечи юной Аликс ярмо, которое она не в силах будет нести.
– Государь, – обратился к Николаю генерал-адъютант Рихтер, – всё уже готово для присяги. Прикажете начинать?
– С Богом, Оттон Борисович, начинайте …
Рихтер вышел из гостиной в зал и оповестил о необходимости проследовать во Дворцовую церковь. Александра Фёдоровна, закусив губы, первой, как и положено по протоколу, вышла из Арапского зала. Следом за ней, в порядке старшинства, медленно потянулись особы Императорской Фамилии.
В ротонде уже ожидали первые чины Императорского двора, которые возглавили шествие. За членами Императорского Дома следовали придворные дамы. При входе в церковь Императрицу встречало придворное духовенство с крестом и святою водою.
Александра Фёдоровна приложилась к кресту и проследовала к месту, указанному министром двора.
В церковном зале стояли гвардейские взводы со знамёнами и штандартами. Там же стоял небольшой инкрустированный стол с золотой чернильницей, на котором после присяги члены Императорского Дома должны были подписывать присяжные листы.
Сам Император остался в гостиной под присмотром докторов. Утренний врачебный консилиум пришёл к неутешительным выводам, и теперь врачи ни на минуту не отходили от Николая, периодически осматривали ногу.
По окончании литургии началась присяга. Посреди церкви поставили аналой с крестом и Святым Евангелием. Присягу в верности Государыне Императрице Александре Фёдоровне по очереди читали вслух, а затем ставили подписи и передавали присяжные листы престарелому министру иностранных дел князю Лобанову-Ростовскому,36 для хранения в Государственном Архиве.
Все присутствующие на церемонии заметили, что вдовствующая Императрица и Великий Князь Владимир Александрович делали немалые усилия для того, чтобы дочитать присягу до конца. Мария Фёдоровна держалась стойко, но слёзы на глазах свидетельствовали, что Императрица невыносимо страдает. Владимир Александрович прочитал присягу быстро и отрывисто, как будто спешил поскорее исполнить столько неприятную для него обязанность.
Процедура приведения в присяге прошла в напряжённой зловещей атмосфере. Мысли большинства присутствующих были лишь о том, как долго ещё проживёт несчастный Император. После похорон Александра Третьего прошло всего пять месяцев, и снова призрак смерти бродит в царских покоях.
После принесения присяги все сразу же разъехались по домам. Никаких банкетов и салютов, никаких торжеств не было. Всё прошло нервно, скомкано и напряжённо.
По возвращению в Аничков дворец Мария Фёдоровна удалилась в кабинет и стала писать письмо в Копенгаген своей матери, королеве Луизе.
«Ангел мой, мама! Большая жертва принесена мною сегодня. Вместе с остальными членами Императорского Дома я приняла присягу в верности моей невестке Аликс. Если бы ты знала, как тяжело было мне исполнить этот ужасный долг. Если бы милый Саша был жив, он бы никогда не допустил такого моего унижения перед этой гордячкой, моей невесткой. Она уже узурпировала престол. Она уговорила моего бедного Ники сделать её де-факто наследником русского престола. Бедный Ники! Я присутствовала в церкви только ради моего несчастного сына в столь трагический момент его жизни. Ты не представляешь, как моё разбитое сердце истекало кровью при виде Аликс, которая стояла с таким видом, будто она полновластная хозяйка России. Нас ждут тяжкие времена».