- -
- 100%
- +
Но самое главное, что несли новые «Временные правила», это определение, кого следует считать евреем в Российской Империи. Впервые стал применяться не принцип веры, а принцип крови. Если до того речь шла о лицах иудейского вероисповедания, то теперь речь шла о лицах, в чьих жилах течёт еврейская кровь. Таким образом, все евреи, перешедшие в православие или лютеранство, все эти хитромудрые выкресты, возвращались в первозданное состояние. А потому до 1-го августа 1895 года они должны были вернуться за черту оседлости. Крещение перестало быть той хитрой лазейкой, при помощи которой евреи могли обходить запреты.
Вводились ограничения и для тех, кто вступал в брак с евреем или еврейкой. Заключившие такой брак обязаны были проживать в пределах черты оседлости, а дети от смешанных браков считались евреями со всеми вытекающими последствиями. Теперь дети от смешанных браков не могли наследовать имущество, которое находилось за пределами черты оседлости.
Ежели в смешанный брак вступал представитель дворянского сословия, то дети от такого брака дворянами уже не являлись.
Особо было сказано о дворянах еврейского происхождения. Граф Игнатьев посчитал, что не следует позволять евреям проникать в дворянские общества. Губернские дворянские собрания следовало оградить так же, как земства и городские думы, участие в деятельности которых было евреям запрещено ещё с 1890 года. Поэтому правила запрещали включение дворян-евреев в губернские родословные книги, а дети даже потомственных дворян еврейского происхождения дворянами отныне не считались.
Неизвестно, с чьей именно лёгкой руки новые игнатьевские правила окрестили «Александринскими законами», но русская либеральная интеллигенция моментально подхватила это название, зайдясь в параксизме ненависти к Императрице, которая посмела войти в противоречие с общественным мнением передовой просвещённой Европы, где евреи занимают важное место.
Сильнее всего «Александринские законы» ударили по богатым евреям. Можно себе представить, что теперь чувствовали те, кто долгими десятилетиями выбивался в люди, шёл вверх, покупая фабрики, земли и золотые прииски, добывая чины и титулы, когда они узнали, что всё кончено. В своём стремлении к лучшему евреи не останавливаясь ни перед чем. Отрекались от иудейской веры, давали огромные взятки, создавали банкирские дома, ворочали миллионами, становились баронами и пили чай с министрами…
И вот теперь оказывается, что всё это было напрасно. Владеть землёй вне пределов черты оседлости евреям запрещено, а это значит, что нельзя иметь в собственности не только сельскохозяйственные угодья, но и леса, и земли, на которых расположены шахты, рудники и прииски. Заниматься финансовой деятельностью тоже запрещено, а это значит, что теперь иудеи и выкресты не могут не только быть владельцами банковских учреждений, но они не могут вообще быть акционерами банков, не могут работать в банке даже кассиром… Они больше не могут наживаться на ростовщичестве… Заниматься юридической деятельностью евреи теперь тоже не могут, так что прощай адвокатура… Состоять на государственной службе тоже запрещено… Даже ювелирным делом запрещено заниматься…
И жить теперь иудеям и выкрестам можно только в пределах черты оседлости. И придётся покидать Петербург и Москву. Хотя в Киеве и Варшаве тоже неплохо, но проклятые «Александринские законы» запрещают жить в губернских городах. Таврическая губерния исключена из черты оседлости, и потому уехать в Ялту не получится. Так что в течение двух месяцев нужно всё продать здесь, и успеть переселиться туда… Куда? А в какое-то Богом забытое еврейское местечко. Грязное и вонючее. Бердичев, Литин или Коростень… Где нет не только театра или Английского клуба, но где нет даже электричества.
Граф Игнатьев при подготовке новых правил о евреях постарался предусмотреть всё, чтобы нанести такой удар, который уничтожит еврейское засилье во всех областях экономики.
Нужно ли говорить, что банковское дело в Российской Империи в 1895 году практически полностью было в руках евреев?
Санкт-Петербургский учётный и ссудный банк и Варшавский коммерческий банк – это барон Леопольд Кроненберг. Московский Международный торговый банк, Орловский коммерческий банк, Московский земельный банк, Петербургско-Московский коммерческий банк и Русский Торгово-промышленный – это Лазарь Поляков (и пусть никого не введёт в заблуждение его фамилия и предполагаемое отцовство балерины Анны Павловой). Донской Земельный банк, Азовско-Донской и Петербургско-Азовский банки – это Яков Поляков. Варшавский учётный банк – это Мечислав Эпштейн. Санкт-Петербургский Международный коммерческий банк – это Лазарь Бродский. А ещё был филантроп Ипполит Вавельберг – владелец банкирских домов «Вавельберг Г.» в Варшаве и Петербурге. Леон Гольдштанд – владелец банкирского дома в Варшаве. Иван Блиох – владелец банкирского дома в Варшаве (а ещё учредитель и председатель правлений акционерных обществ Киево-Брестской, Либавской, Лодзинской железных дорог).
Но такое положение было не только в банковской сфере. Куда не коснись, везде увидишь, что евреи владеют заводами, приисками, пароходами, землями.
Барон Гораций Осипович Гинцбург – это Ленские золотые прииски, это банкирский дом «И. Е. Гинцбург», это паи Берёзовского золотопромышленного дела и Миасского золотопромышленного дела, это акции Киевского частного коммерческого банка, Одесского Учётного банка, это Товарищество Могилянского свекло-сахарного завода, владевшего сахарным заводом и сельскохозяйственными угодьями в Подольской губернии.
Борис Абрамович Каменка – председатель правлений: Общества Соединённых цементных заводов, Русского общества вывозной торговли, член правлений: Общества Токмакской железной дороги, Общества костеобжигательных заводов, страхового Общества «Россия», Русского общества «Сименс-Шуккерт», Таганрогского металлургического общества, Общества цементных заводов «Цепь».
Торговля русским хлебом, русским лесом, русским льном – всё это уже полностью или частично перешло в руки евреев.
Еврейские лавки и аптеки, еврейские дантисты и портные, еврейские журналисты и адвокаты, еврейские ростовщики и ремесленники, еврейские булочные и кабаки.
«Александринские законы» положили конец еврейскому засилью. После 1-го июня 1895 года всесильный до того барон Гораций Гинцбург, обсуждавший с министрами государственные вопросы, желанный гость в некоторых великокняжеских дворцах, в Российской Империи стал никем, и звать его никак. Ему бы за два месяца успеть продать своё имущество в Петербурге, да избавиться от акций Ленских золотых приисков. А еще нужно земельку продать в Подольской губернии, плантации сахарной свеклы… И акции банковские… И найти себе новое место жительство… В Бердичеве? Вопрос, сумеет ли он найти так быстро покупателя. Ведь не только барон Гинцбург продаёт свое имущество, но и Бродский, Поляков, Эпштейн. И все они очень хотят, чтобы их имущество выкупила казна. Хоть за какую сумму. А то ведь секвестируют…
То бедственное положение, в которое вогнал евреев граф Игнатьев, не могло не взволновать русскую общественность, которая, решила лишний раз доказать, что либеральные ценности главнее, чем судьба русского народа и всей России. Ведь по давно сложившейся традиции русская интеллигенция отличалась тем, что героически хаяла свою Родину и свой народ, желая угодить «просвещённой Европе».
Граф Лев Николаевич Толстой первым откликнулся и за одну ночь написал памфлет «Запишите меня в жиды». Памфлет этот был опубликован в нескольких воскресных газетах 14-го мая 1895 года. И хотя полиция изъяла большую часть тиража, многие газеты были раскуплены. Сочинение опального графа стало ходить в списках по рукам. А потом попало и в ряд европейских газет… Европа отозвалась мгновенно.
Английско-еврейский банкир Натаниэл Ротшильд74 тут же выступил в палате лордов с пламенной речью на тему «Россия – Империя зла!» В течение полутора часов лорд Ротшильд говорил, что хотя русские цари сбрили бороды и выучили английский язык, Россия была и будет азиатской страной. При этом Россия опасно усилилась и расширила свои границы, куда только смогла. Ротшильд не погнушался привести и цитату из сочинений господина Энгельса: «когда читаешь русские газеты, можно подумать, что вся Россия увлечена царской завоевательной политикой; повсюду – сплошной шовинизм и панславизм, призывы к освобождению христиан от турецкого ига, а славян – от немецко-мадьярского»75.
Французский же барон Альфонс де Ротшильд,76 глава парижского банка «Rothschild Freres», также выступил в прессе и заявил о прекращении всяких финансовых отношений с Россией, «страной дикарей, которая возвращается в мрачный шестнадцатый век».
В самой же России многие высокопоставленные царедворцы были обеспокоены тем, что притеснения евреев отрицательно отразятся на развитии государства, которое таким образом одновременно лишается большого числа образованных людей, в том числе врачей, фармацевтов, юристов, да и просто ремесленников. Хотя, если не лукавить, больше всего этих царедворцев волновал вопрос получения денег от еврейских дельцов, что давно уже вошло в привычку. Чего уж греха таить, даже некоторые члены Императорской Фамилии частенько обращались к еврейским банкирам, чтобы получить нужную сумму.
* * *
Возмущённый происходящим бывший министр финансов Витте даже обратился к графу Игнатьеву, пытаясь убедить того, что Россию ждут тяжёлые времена, если сейчас же, немедленно, не остановить эти безумные притеснения еврейского населения.
Канцлер очень внимательно его выслушал и ответил:
– Сергей Юльевич! Россия много веков обходилась без евреев. Думаю, что она и впредь сможет развиваться и не зависеть от евреев. Россия богата талантами, и врачей мы выучим, даже за счет казны. Но я не буду терпеть в центре Империи людишек, которые смотрят на Россию исключительно как на кормушку, при этом в любой момент готовы убить своего монарха. Я всего лишь восстанавливаю историческую справедливость, выселяя евреев в те местности, где они проживали на момент присоединения этих земель к Империи. Ежели кому то так не по душе жить в России, тот волен выехать за её пределы… Никого удерживать мы не будем…
Сергей Юльевич был чрезвычайно удивлён, когда через два дня после этого разговора с канцлером к нему на квартиру прибыл лично помощник начальника Санкт-Петербургского губернского жандармского управления и сообщил, что до 1-го августа 1895 года его супруга Матильда Исааковна Витте, урожденная Нурок, должна покинуть столицу и выехать в пределы черты оседлости.
Сергей Юльевич пытался обращаться за помощью к Императрице Марии Фёдоровне, но ничего не помогло. Семья Витте выехала в Одессу, откуда вскоре эмигрировала во Францию, чтобы больше никогда не вернуться в эту неблагодарную Россию.
* * *
Лето 1895 года стало беспокойным для множества еврейских семейств, которые спешно покидали насиженные места и перебирались к новому месту жительства. По-разному сложились их судьбы, у кого-то более удачно, у кого-то менее.
Семья художника Исаака Иосифовича Пастернака была выслана из Москвы и вернулась в Одессу. В 1899 году, когда Одесское градоначальство было исключено из черты оседлости, семье Пастернаков пришлось перебраться в Тирасполь. Вместе с семьей переезжал и мальчик Боря Пастернак. Он окончил в Тирасполе мужскую гимназию, после чего работал тапёром в местном кинематографе. В 1910 году Борис Пастернак был призван в военно-рабочие части и проходил службу на строительстве Царицынского орудийного завода. Дальше его следы затерялись.
Семья купца 1-й гильдии Хацкеля Бениаминовича Мандельштама была выселена из Варшавы в Скерневицы. В 1900 году семья Мандельштамов эмигрировала в Германию. Выехал и юный Иосиф Мандельштам. В 1908 году он поступил в Гейдельбергский университет. Пытался писать стихи на немецком, но затем увлёкся кокаином и забросил сочинительство.
Вдова действительного статского советника Мария Александровна Ульянова, урожденная Бланк, вместе с детьми, Дмитрием, Анной и Марией, была выселена из Петербурга и обосновалась в Жмеринке. Родовое имение Кокушкино, издавна принадлежавшее семейству Бланк, пришлось продать за бесценок, ибо выкрестам запрещалось иметь собственность вне черты оседлости.
Глава 8
Царственные сёстры пили пятичасовой чай в императорском кабинете. Беседа протекла размеренно, как будто сёстры вернулись в те времена, когда были юными принцессами.
Александра Фёдоровна сидела в кресле-каталке. Её снова мучили дикие подагрические боли, и врачи не могли ничего поделать. Семейное заболевание Гессен-Дармштадского дома давало себя знать. Распухшие ноги не позволяли встать, и вот уже второй день Императрица была прикована к креслу, допуская к себе лишь самых близких людей.
Элла, пришедшая к сестре, рассказывала, как шалят дети, Митя и Маша, как редко она видит мужа, ибо Великий Князь постоянно занят, заседая то в штабе военного округа, то в доме графа Игнатьева. Разговор коснулся Великого Князя Владимира Александровича и его жены. Великий Князь только уехал на Дальний Восток, но Мария Павловна осталась с детьми в Петербурге, явно не желая менять столицу на захолустный Хабаровск, и не переставала плести интриги.
Очень умная, властная и предусмотрительная женщина, она была довольно амбициозна. Когда юная гессенская принцесса Алиса только прибыла в Россию, Великая Княгиня пожелала стать наперсницею и опекуншею будущей Императрицы. Но настырные попытки Марии Павловны приблизиться к невесте Цесаревича оказались тщетными. Получив холодный и решительный отпор, Великая Княгиня, которая позволяла себе соперничать даже с Марией Фёдоровной, не сдалась и не остановилась, а принялась вести незримую женскую войну. Благодаря чему на первых же порах Александра Фёдоровна имела против себя двор Марии Фёдоровны и могущественный двор Марии Павловны, к которому примыкало все петербургское общество.
– За что они меня так ненавидят? – спросила Аликс. – За что? Видит Бог, я не сделал никому из них ничего плохого.
Елизавета Фёдоровна, которая прожила в России уже двенадцать лет, давно понявшая сущность великокняжеских интриг, не знала, как объяснить сестре причины, из-за которых её не воспринимали в обществе.
– Понимаешь, Аликс, – сказала она, – ты ещё слишком мало живёшь в России и не знаешь здешнее общество. И ты не предпринимаешь ничего, чтобы понравиться. Мы не в Гессене и не в Виндзоре. В России ты пока чужая. И тебе придётся ещё немало сделать для того, чтобы стать русской царицей, чтобы тебя принял народ.
– Я знаю это, но… Но ведь всему есть предел! Они уже договорились до того, что я – причина всех несчастий, свалившихся на голову династии. Они говорят, что я въехала в Россию за гробом Государя Александра Третьего, и что из-за меня погиб бедный Ники.
– Я слышала, что Мария Павловна обращалась к тебе по поводу судьбы какого-то Шапиро77 и у вас вышла размолвка.
– Да, Элла, она прислала мне записку с просьбой сделать для этого
еврея исключение и позволить ему остаться жить в Петербурге. Только потому, что у него фотомастерская на углу Невского и Большой Морской. И ещё он, якобы, пишет какие-то стихи.
– И что ты ей ответила? – спросила сестра.
– Я ответила ей запиской, чтобы она обращалась к петербургскому генерал-губернатору.
Елизавета Фёдоровна сдержанно улыбнулась.
– Ты же знаешь моего Сержа, Аликс… Он никогда не будет делать поблажек для евреев. А Михень сразу же помчалась в Аничков к твоей свекрови…
– Я устала от интриг, Элла. От этого лицемерия. Только теперь я чувствую себя свободно. Рядом со мною ты и Серж. Я могу положиться на графа Игнатьева, на Иллариона Ивановича. Ты ведь знаешь, какие подлые люди окружали моего Ники. Русского царя отовсюду окружали лицемерие и лживость. Почти не было никого, кто мог бы быть его действительной опорой. Я и сейчас чувствую, что очень мало тех, кто действительно выполняет свои обязанности ради России. Всё по-прежнему делается ради личных выгод, и повсюду интриги, и всегда только интриги…
Элла медленно встала из кресла, подошла к окну. Посмотрела на сестру, мило улыбнувшись, и ответила:
– Ты не права, милая моя. Поверь, я знаю из опыта, как неописуемо любезны и преданны могут быть здешние люди. Никогда не падай духом. Да, пару упрямцев нельзя переделать, но тогда лучше просто промолчи, когда все поднимают шум. Улыбайся, улыбайся, пока не заболят губы, думая о том, что другие унесут счастливое впечатление, и если они хоть однажды узнают твою улыбку, они никогда её больше не забудут. Помни, что главное – это первое впечатление. Подумай о милой улыбке тётушки Аликс,78 которой она издавна славится. Подумай об улыбке твоей свекрови. Мария Фёдоровна умеет улыбаться, умеет заставить всех любить себя.
– И умеет заставить всех окружающих ненавидеть меня, – грустно отозвалась Аликс. – В этом моей свекрови нет равных. Я дико устала, Элла! Дико! Если бы не моя беременность, я бы просто ушла в монастырь, покинув этот свет ненависти и злословия… Чтобы там, в уеди-
нении, молиться за спасении души, молиться за моего Ники…
– Не смей даже думать об этом! Выброси из головы негодные мысли! Ты – русская царица, и ты не смеешь вот так уйти и оставить Россию на произвол судьбы. Каждый из нас обязан стойко нести свой крест. Поверь мне, что весь мир говорит о твоей красоте и твоём уме, теперь же покажи им твоё сердце, которое русские хотят почувствовать и увидеть в твоих глазах! Русский народ обязательно полюбит тебя…
– Что-то подобное мне уже писала бабушка Виктория, – сказала Аликс. – Она писала, что царствует сорок лет в стране, которую знает с детства, и каждый день она задумывается над вопросом, как сохранить привязанность подданных. А мне, якобы, придётся завоёвывать любовь и уважение совсем чужих людей.
– Что же ты ответила нашей милой бабушке?
– Что Россия – не Англия. И что царь не должен завоёвывать любви народа. Разве народ не боготворит царей? Что же до петербургского света, уверена, что это такая величина, которой вполне можно пренебречь. Мнение этих людей не имеет никакого значения для меня. Я давно поняла, что их природная черта – зубоскальство, с которым так же тщетно бороться, как бессмысленно с ним считаться.
Элла внимательно слушала сестру и в душе удивлялась её детской наивности и непосредственности. В голове Великой Княгини промелькнула мысль: «Бедная девочка, она так же застенчива, как самолюбива, и голова её сильно кружится от сознания неслыханной высоты, на которую она вознеслась. Это головокружение заставляет её преувеличивать очень многие вещи, в том числе и мнение о любви русского народа к царю.»
– Аликс, но ведь может статься так, что тебе придётся принять престол и царствовать…
– О чём ты говоришь? Всё, что мне грозит, это быть регентом при моём сыне. Я об ином даже помыслить не смею.
– Понимаешь, дружок, человек предполагает, а Господь располагает. И потому ты должна быть готова к царствованию, если разрешишься дочерью. Это твой долг… Ты по-прежнему хочешь назвать сына Алексеем?
– Нет, Элла, – тихо ответила Императрица. – Я уже приняла иное решение. Я назову сына Николаем, в память незабвенного Ники. Он будет Николаем Третьим.
– Ты становишься хорошим политиком, моя милая. Моя маленькая Аликс… Ты учишься на ходу, и я не могу не одобрить твоё желание.
Аликс попросила подать ей сельтерской воды. Утолив жажду, она спросила сестру:
– Ты знаешь, что мне сказал за свадебным завтраком наш милый дядя Берти 79?
– Нет, Аликс…
Александра Фёдоровна замолчала, о чём-то задумалась. Потом вытерла платком накатившиеся слёзы.
– Он тихо сказал мне на ухо: «Как профиль твоего мужа похож на профиль Императора Павла». Элла, это меня так напугало…
– Sunny,80 ты зря накручиваешь свои нервы. Ведь Ники стал жертвой не дворцового заговора, как его прапрадед…
– Мой Ники был образцом доброты и доверчивости. – Голос Александры Фёдоровны задрожал. – Он верил каждому слову своей матери. Верил министрам, верил придворным… Беспрекословно слушался всех своих родственников. Но я такой не буду. Я буду верить только тем, кто доказал свою преданность. Если бы ты знала, как я мучалась тогда… Я плакала целыми днями, так как чувствовала, что Ники очень молод и неопытен, что ему трудно управлять таким огромным государством. Я чувствовала, что окружающие его люди не искренни, что они служат ему исключительно из-за карьеры и личной выгоды.
Монолог Императрицы был сумбурным. Она сильно волновалась, повторялась и теряла мысль.
– Россия любит почувствовать хлыст, и я обязана удержать этот хлыст в своих руках. – Голос Аликс стал твёрдым и безжалостным. – Царь обязан подозревать каждого, а Ники был доверчив. Нет, Элла, я не повторю ошибок, я не буду слепо верить всей этой льстивой челяди, которая низко кланяется, подобострастно заглядывает в глаза, а потом бежит в Аничков дворец, к моей свекрови… Чтобы там интриговать, высмеивать, распространять отвратительные сплетни. Думаешь, я не знаю, что они там говорят про меня? Они обвиняют меня во всех бедах, и даже в смерти Ники.
– Аликс! Всё образуется, поверь мне.
– Когда-то в детстве я вычитала в какой-то английской нравоучительной книжке очень полезную фразу: «Надо учиться трудному искусству ждать».
– Хорошо сказано, моя милая сестра… И я верю, что тебе это поможет, ты ведь умеешь ждать. Мария Фёдоровна изменит отношение к тебе, как только ты родишь ей внука… или внучку…
– Она снова решила ехать к себе в Данию. Спрашивается, зачем, ведь совсем недавно, в марте, она уже там была.
Елизавета удивилась такой позиции сестры, ведь чем дальше от Петербурга будет Мария Фёдоровна, тем спокойнее будет чувствовать Аликс.
– Ну, так пусть едет. Почему ты так в штыки восприняла желание Её Величества?
– Потому, что она желает забрать у меня «Полярную звезду»81 и путешествовать только на ней… А кто будет оплачивать это путешествие?
– Ты стала такой экономной?
– Элла! Граф Игнатьев каждый день докладывает мне, что денег катастрофически не хватает! И я не собираюсь оплачивать из казны путешествия Её Величества. Марии Фёдоровне полагается по цивильному листу сто тысяч рублей в год. Ники после смерти своего батюшки объявил, что Её Величество со своим двором по-прежнему может жить в Аничковом дворце и что все расходы на её содержание, равно как и содержание её двора, он принимает на свой счет. Но теперь-то ситуация изменилась. Министр двора доложил мне, что содержание двора Марии Фёдоровны уже обходится казне не меньше, чем содержание Высочайшего двора.
– Ты рискуешь нарваться на очень большой скандал, моя дорогая. Ты ведь знаешь, что Мария Фёдоровна не простит тебе обиды. Да и великие князья и их жёны тоже не будут в восторге, поверь мне… Они привыкли тратить деньги и всякое упоминание о необходимости экономить воспринимают, как посягательство на свои права.
Лицо Императрицы скривилось от боли. Когда боль прошла, она задумчиво сказала:
– Мой долг – осуществить всё то, о чём мечтал мой Ники. А он хотел приносить пользу русскому народу, сделать Россию сильной, могучей, процветающей. Он хотел победить бедность, жестокость и голод! Ты уже давно живёшь в России. Разве ты не видишь, как мало производится здесь? Меня жутко огорчает, что всё привозится из-за границы… Такая огромная страна, а самые необходимые товары завозятся. Ткани, машины, парфюмерия… Граф Игнатьев согласен со мною, что нужно строить новые заводы и фабрики. Много разных фабрик. Чтобы не только самим строить корабли и пушки, но чтобы русские фабрики смогли бы сами обрабатывать кожу и меха, производить качественные изделия. А для этого нужны деньги и деньги! И если понадобится, я готова ограничить в расходах, как себя, так и моих царственных родственников!
– Я вижу, что граф Игнатьев тебя очаровал…
– Я верю ему. Он настоящий русский. Я чувствую, что граф – искренний и честный человек. А что касается расходов, то посмотри, сколько денег расходуется бесполезно. Огромный штат бесполезных придворных… Рихтер представил мне доклад о тех злоупотреблениях, которые выявлены им в дворцовом ведомстве.
Елизавета Фёдоровна таинственно улыбнулась.
– Я слышала, Аликс, что графа Игнатьева многие в высшем свете считают болтуном и даже лжецом… А его прожекты вызывают издевки и смех. Говорят, что граф ежедневно принимает у себя людей из разных губерний, чтобы составить себе мнение о происходящем. Он не особо доверяет полицейским сведениям, создаёт свою агентуру… Свою личную полицию.
– Называют лжецом? Я могу этому только радоваться, зная, что мой канцлер не какой-то простачок, а человек хитрый и изворотливый. Он ведь старый дипломат, и ежели умел обманывать наших недругов за границами России, сможет обмануть нынешних врагов и внутри страны.
– Ты хочешь записать в свои враги практически весь высший свет?
– Элла смущённо отвела глаза в сторону, но продолжила. – Петербургские дамы и так вовсю обсуждают тебя и твои вкусы. Они судачат о том, что ты не завиваешь волосы и не делаешь маникюр… Осуждают, что ты экономишь на собственном гардеробе и не носишь атласных туфель… А сколько разговоров о том, что ты пользуешься не парижскими духами, а от «Аткинсона»,82 не говоря уже про твою любимую трёхрублёвую «Вербену».83 И всё это исходит, в первую очередь, от придворных.