Молчание доктора Жава

Молчание доктора Жава

Я написал «Молчание» в последние годы «нулевых» в Буэнос-Айресе, где воображению не нужно было много добавлять к исторической реальности, чтобы получить то, о чем читатель узнает из книги. В те времена опубликовать роман было невозможно, и его прочли только несколько моих друзей. Сегодня я публикую этот полузабытый текст, потому что мне нравится его буэно-айресская грусть, сюжет без поучений, и еще потому, что кошмар, которым он был рожден, по сей день жив и бродит по улицам города.

А. Е. Ханин, март 2018 года, Москва

"Мглой зальет мне душу,

Померкнет лазурное небо,

И я сна я лишусь на веки,

Когда ты уйдешь от меня" (1) -

напевает себе под нос старый шкипер с лицом, будто вырезанным из мореного дуба. На шкипере ветхая тельняшка и хорошо просоленный брезентовый бушлат. Он стоит у штурвала с короткой трубкой в зубах и уверенной рукой направляет баркас по черному зеркалу Ла-Платы в сторону Буэнос-Айреса. Кругом стоит глухая аргентинская ночь. На носу суденышка словно утес, сложенный из кусков антрацита, высится Публикатор. Запахнувшись в плащ-крылатку, надвинув на глаза цилиндр и, опершись о трость, он смотрит на город. Буэнос-Айрес переливается многоцветными огнями, от огней по водной глади эстуария к баркасу бегут дорожки, а в небо то и дело взлетают трескучие букеты фейерверка. Слышны обрывки уличного хорового пения, смех и крики, а так же бренчание домбр, гитар и мандолин.

Публикатор оборачивается к шкиперу. В его руке (на руке черная лаковая перчатка) появляется маленький микрофон на проводе. Публикатор прижимает микрофон к шелковому платку, повязанному на горло.

– А это что еще за веселье? Почему все эти люди не спят? – вопрошает он неживым, похожим на электрический гул, голосом, звучащим из скрытого под плащом-крылаткой динамика.

Шкипер вертит в руках короткую трубку. Табак в чашке давно прогорел.

– А у нас, ваша милость, карнавал сегодня, – объясняет шкипер. – Девушки танцуют фламенку. Портеньо с набриолинеными волосами бренчат на гитарах. На улицах и площадях жарят бананы на жаровнях. Все веселятся до утра.

– Разврат. Липкая мерзость греха, – ворчит Публикатор и плотнее запахивается в свой опереточного вида плащ.

Тем временем город все ближе. Зарево факельных шествий и фейерверков качается за бортом. Заметив свет, подручные Публикатора принимаются возиться и скрестись на корме. Они выбираются из корзин и канатных ящиков, выползают из трюма. Старый шкипер слышит, как скрипит палуба у него за спиной, но не оглядывается, он не любопытен. Уверенной рукой он ведет баркас мимо огней к брошенному портовому пакгаузу на темном берегу. Баркас плывет в кромешной тьме, покуда нос суденышка не упирается в гнилые покрышки, висящие на причале. Публикатор едва не летит в воду, но его выручает трость.

– Все, ваша милость, приехали, – объявляет шкипер.

Восстановив равновесие, Публикатор оборачивается и долго смотрит на шкипера. Цилиндр сдвинут на лоб, и лицо Публикатора скрыто тенью и там, в этой тени угадывается что-то поистине монструозное, какие-то шишки и бугры громоздятся друг на дружку, словно это и не лицо вовсе, а корнеплод растения-мутанта. Шкипер рад, что не видит этого лица. Он достает из бушлата кисет и принимается набивать трубку табачком.

– Жди меня на причале каждую полночь, – говорит, выдержав изрядную паузу, Публикатор, – Я не останусь надолго в этом вертепе. Вот только улажу одно дельце.

Он высвобождает руку из-под плаща и бросает шкиперу мешочек с пиастрами. Шкипер ловко ловит мешочек, слышен приглушенный звон монет.

– Премного благодарен, ваша милость.

Публикатор сходит на берег и сразу пропадает в нагромождении теней. Вокруг него встают темные корпуса пакгауза, вырастают составленные из грузовых контейнеров улицы-ущелья. Оставив огни и шум карнавала снаружи, Публикатор проходит в заднюю дверь и вот он уже здесь, на темной стороне города. Следом на причал перебирается его свита: рахитичные дети-убийцы в розовых пижамах, оживлённые некротической магией скелеты на ходулях, ряженные в истлевшие балахоны, злобные карлики с гладкими черепами и горящими, словно угли глазами, безногие отставные пираты на скейтах, вооруженные абордажными сабельками, мутанты со свиномордиями вместо лиц в немецких касках времен Кайзера, беглые каторжники, карточные шулера, висельники и прочие злодеи и проходимцы всех мастей без счета. И вот, когда кошмарная свита Публикатора наконец-то пропадает во мраке, усталый шкипер, сплюнув за борт густую слюну, бормочет себе под нос,

– Да, свежеет к утру. Этак я шею себе застужу, покуда стану чапать восвояси.

Зябко ежась, он отталкивает баркас веслом от причала.

Чистый лист бумаги. Белое поле. Попробуй-ка его перейти, говорю я себе. Сижу за столом и гляжу на чистый лист бумаги перед собой. Попробуй-ка перейти… Вскоре у меня начинает кружиться голова и режет глаза от этой снежной белизны. Я моргаю и отвожу взгляд. На столе стоит калабас с остывшим мате. В горле пересохло. Я хочу выпить мате, но рука онемела. Один за другим я разгибаю непослушные пальцы, ручка падает на стол. Беру калабас и пью мате скудными глотками. Оглядываюсь по сторонам, как пилигрим, вернувшийся из долго странствия. Прямо перед собой я вижу источенный древесным жучком стол, на столе – черный дисковый телефон и покалеченную настольную лампу. Протершийся и выцветший ковер на полу. Вдоль стены стоит пара стеллажей, заполненных чистейшим аргентинским воздухом. У другой стены – благопристойного вида топчан, над топчаном репродукция «Великого маструбатора» Дали. В углу кабинета – вешалка, на вешалке плащ и шляпа. Дверь с матовым рябым стеклом. Стекло озарено светом тусклой лапочки, горящей в коридоре, и в этом желтоватом сиянии можно разобрать абракадабру зеркальной вязи. Мне нет нужды ломать голову над тем, что же написано на матовом стекле. Я сам заказывал эту надпись. Вот, что написано на двери в кабинет:

ДОГХАУЗ РЕЙЛИ

ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ

Тихо в кабинете. За тонкой стеной – машинописное бюро, но стрекота машинок не слышно. Близится полночь, и все машинистки уже спят, овеваемые ночной прохладой, в своих маленьких, похожих на пеналы комнатах, на узких девичьих кроватях, и только я, частый детектив Догхауз Рейли сижу здесь один-одинешенек.

На столешнице лежит нетронутый белый лист. Снежное поле, которое мне не перейти. Скомкав, я бросаю бумагу в мусорную корзину под стол. Промахиваюсь. Выдвигаю ящик стола, там, в сумраке лежит мой курносый дружок 38-го калибра. Осторожно взяв в руку кольт, я прижимаю короткий ствол к виску. Кружок прохладного металла упирается в кожу. Это как раз то, что мне сейчас нужно – отрезвляющая прохлада металла у виска. Взвожу курок. Нет, право же, к чему так мучиться? Прозябать в этой бессмысленной пустоте! Изо дня в день лелеять лживую надежду, словно приговоренный к смерти больной, что может быть, всё ещё обойдется. А ну его к чертям! Как говорил один древний грек, помни, дверь всегда открыта. Я ещё раз оглядываю комнату, не забыл ли чего? Но теперь я вижу эту осточертевшую обстановку моего личного ада в другом ракурсе, я словно смотрю из окна вагона на перрон и мой поезд вот-вот тронется. Да и верно, чего тянуть, пора в дорогу!

Облизав губы и зажмурившись, я нажимаю на спусковой крючок…

И тут в дверь со всей силы стучат. С перепуга я подпрыгиваю в кресле, кольт в руке дергается и стреляет, пуля уходит в куда-то в потолок. Грохот разом обрывается, а я сижу, оцепенев, мокрый как мышь и хлопаю глазами. В одном ухе немилосердно звенит.

– Да, да! – я кричу в пустоту скудно освещенной конторы, – у нас не заперто!

Скрипнув, дверь отворяется. На пороге стоит миловидная дама в летах, задрапированная в какую-то занавеску. На плечи дамы небрежно наброшена шкура леопарда, на голове что-то вроде чалмы, а из чалмы торчит черное перо. В руке – длинный костяной мундштук.

– Мистер Рейли?

Заметив, что все еще держу кольт в руке, я аккуратно ставлю его на предохранитель и прячу в ящик стола.

– Догхауз Рейли к вашим услугам. Проходите, присаживайтесь.

Жест.

Однако моя припозднившаяся гостья по-прежнему стоит в дверях.

– Я вам не помешала? Мне показалось, вы были несколько заняты… Мне, наверное, стоит прийти к вам позже, в другой раз, завтра…

– Да нет, что вы, все в порядке. Не обращайте внимания. Это я так… Я потом как-нибудь управлюсь…

Я жду, что она повернется и уйдет, но, нет, дама не уходит, а напротив, прикрывает за собой дверь и уверенно, поступью королевы шествует по кабинету, попирая каблучками мой несчастный ковер, опускается в скрипучее кресло для посетителей, протягивает мне через стол визитку и вкручивает папироску в тонкий мундштук. Я тянусь за визиткой через стол, галантно щелкаю зажигалкой. На визитке читаю:

ВИКТОРИЯ ОКАМПО (1890-1979)

Аргентинская писательница, общественный деятель, издатель,

влиятельный интеллектуал.

Наверное, это должно произвести на меня впечатление, но что-то не производит. Достаю из стола блокнот, открываю на чистой страничке и смотрю на гостью. А та сидит с застывшим, похожим на маску лицом и смотрит куда-то мимо меня, в пустоту и пускает табачный дым из ноздрей.

– Итак, госпожа Окампо, чем могу вам служить?

– Рейли, дружище, ну, что ты сопли жуешь? Зачем она к тебе явилась, не запылилась, эта дамочка? – спрашивает меня в своей обыкновенной манере сержант Том Полхаус.

Он маячит за меня за спиной, у окна, высокий, брюхатый с маленькими хитрыми глазами и плохо выбритыми щеками. Я хорошо знаю этого копа и не очень-то его жалую.

– Ну, парни, это же мой клиент, – я виновато улыбаюсь, я развожу руками. – Конфиденциальная информация и все такое…

– Ты только посмотри, че, у нас тут, похоже, умник нашелся, – говорит Том своему лейтенанту.

Лейтенант Данди сидит в гостевом кресле, там, где сидела прошлой ночью госпожа Окампо. За окнами шелестит мелкий надоедливый дождь, жалюзи подняты, но в кабинете сумрачно и квадратное лицо лейтенанта с ежиком седых волос и с короткими седыми же усиками надежно спрятано в тени. Он курит дешевую сигару и то и дело извергает из своих легких клубы серого табачного дыма. Сквозь дым злобно сверкают его зеленые волчьи глаза.

– Может быть, ты думаешь, Рейли, я не смогу отобрать твою липовую лицензию? Да, как два пальца об асфальт! Дай только сигару докурю!

Вот такие у меня сегодня гости. Молчу, кручу в руках визитку госпожи Окампо. А что тут скажешь?

– Тут, понимаешь, че, какое дело, тут у нас убийство, че… – бубнит у меня за спиной монотонный голос. Ненавижу эту манеру Тома стоять за спиной и бубнить. – А ты вроде как скрываешь от следствия информацию. Выходит, ты, че, препятствуешь следствию. А ты ведь не конченый идиот и сам понимаешь, чем это пахнет…

– Ну, если убийство, тогда само собой, – говорю, – Раз такое дело, вы, ребята, можете на меня завсегда рассчитывать. Кстати, хотел спросить лейтенант, кого там у вас грохнули?

– Не твое собачье дело, кого у нас грохнули! – рычит на меня Данди, он упирается руками в колени и подается вперед. – Кого надо того и грохнули! А может и не грохнули еще, а вот-вот грохнут, а ты тут Ваньку валяешь!

Мне неприятен вид озлобившегося лейтенанта Данди. Мне никогда не нравилось его квадратное лицо и эти седые пижонские усики тоже не нравились, поэтому я смотрю в сторону, на замечательные пустые стеллажи и фальшиво насвистываю «Город золотой» блаженного Гребенщикова.

– Умник значит, – резюмирует лейтенант. – Ну, смотри, как бы ты сам себя сейчас не перехитрил.

И он снова откидывается на спинку кресла, и тонет, уходит в тень, как субмарина под воду.

– А не хочешь ли получить по морде? – вкрадчиво спрашивает меня сержант Том. – А?

Он выходит у меня из-за спины и нависает над столом. Он бьет себя кулаком по открытой ладони. Получается очень неприятный звонкий звук. Да и свой немудреный вопрос старина Том поставил с такой пугающей прямотой, что я немного опешил. Тут мы вынуждены прервать нашу дружескую беседу, потому что в моей конторе завелась курица и теперь принялась кудахтать.

– Ох, не обращай на него внимания, че, – говорит лейтенант, посмеиваясь и утирая слезы, – от Тома сегодня жена ушла. Правда, по морде, он тебе все же может съездить.

Оказывается, никакая курица у меня в конторе не завелась, и с ума я еще не сошел, а это квохтал наш лейтенант.

– Это будет факт полицейского произвола, – говорю я, беспокойно ерзая на стуле.

– Ну, какой же это произвол, че? – удивляется лейтенант, снова выдвигаясь из тени. – Ну, а даже если и произвол, в конце концов, что тут такого? Копы тоже люди, работа у нас нервная, кругом отморозки и сволочь, тут и сам поневоле оскотинишься.

– Ну, какой же это произвол, че? – поддакивает лейтенанту Том, у него видно кулаки чешутся. – Вот, когда я тебя наручниками к столу пристегну и буду револьверной рукояткой по башке фигачить, тут он как раз и начнется этот твой произвол!

– Ты с нами лучше подружись, – советует лейтенант Данди. – А там, глядишь, и мы тебе что-нибудь подкинем. Мы трудяги, че, мы хорошие копы, с нами реально договориться можно, ты только в бутылку не лезь. Давай, колись, зачем к тебе приходила эта уважаемая сеньора?

И тогда, под угрозой полицейского произвола, я смалодушничал и с чистой совестью сдал копам своего клиента.

– Госпожа Окампо, – говорю, – попросила меня разыскать одну женщину, её сотрудницу. Потом некую рукопись, предположительно гениального романа и уже заодно самого автора.

– Извини, че, что тратим попусту твое время, – усмехается в свои куцые усики лейтенант Данди, – Я гляжу, у тебя дел невпроворот.

Виктория Окампо хмурится и резко меня спрашивает:

– Сколько вы стоите?

– Двадцать пять монет в день плюс расходы. А моя машина девять центов за милю.

– Это ни в какие ворота, – ворчит она, – пятнадцать в день и деньги на стол. Вполне достаточно.

Вот ведь скука какая, думаю я, разглядывая выцветшую столешницу. А ведь я мог благополучно вышибить себе мозги и проникнуть за таинственный полог смерти. И как знать, с чем бы я столкнулся на той стороне? Ничто, пустота? Или преисподняя с чертями и раскаленными сковородками для грешников? Вечность битком набитая всяческими муками и мерзостями? А может статься, я попал бы в яблоневый сад моего детства, осененный утренним июльским светом, с алмазными каплями росы, горящими на каждой травинке и листочке? А может, прямиком из Буэнос-Айреса я шагнул бы в студенческую общагу на Энергетической улице, на веселую пьянку, которая никогда не кончается, а за распахнутыми окнами стоит сиреневый вечер и густое небо чертят толстые майские жуки? Да, че, всякое могло быть.

– Я вас пока еще не наняла, – заявляет госпожа Окампо.

– На счет машины я пошутил, – говорю, – Нет у меня машины. Я уж как-нибудь так, на трамвае. Вы не могли бы перейти к сути дела, а то час уже поздний.

Госпожа Окампо строго смотрит на меня сквозь накладные ресницы и клубы табачного дыма.

– Все так запутано… Даже не знаю с чего начать.

Вздох. Пауза.

– А вы, вот что, вы разыщите для начала мою сотрудницу, она сегодня не пришла в издательство, а я без нее как без рук. И на телефонные звонки не отвечает… Ее зовут Зоя, она русская эмигрантка. Интеллектуалка, умница, и просто красивая женщина…

– Зоя, значит, – говорит со значением лейтенант Данди.

Он отодвигает с грохотом кресло, встает на ноги и стоит, нависая над столом – крепко сбитый не молодой уже мужчина, крутой матерый коп. Он грозит нам с Томом коротким толстым пальцем, его зеленые глаза нехорошо мерцают в полуденном сумраке.

– Вот, что я вам скажу, господа, – заявляет лейтенант Данди, отчетливо выговаривая слова, будто складывает из булыжников стену, – Рано или поздно непременно появляется такая вот Зоя. Русская эмигрантка, а то, как же! Могу поспорить – у нее тонкие щиколотки, копна рыжих волос, в высшей степени одухотворенное лицо, крупный породистый нос, голубая жилка на виске и родинка на шее. Ее серые глаза с поволокой смотрят на тебя печально и строго. Она томно курит папироски, лихо пьет водку не пьянея, читает всякую эзотерику вроде Кастанеды или Коэльо, знает иностранные языки не меньше трех штук, один непременно китайский. У нее пять высших образований, как правило, гуманитарных и незаконченных. Эта ваша Зоя может отплясывать на дансинге до утра. Она умеет молчать, так что у тебя душа цепенеет и уходит в пятки. А еще, она может внезапно рассмеяться хриплым прокуренным смехом и превратится из утонченного ангела декаданса в вульгарную девку из Мытищ, но даже эта безобразная метаморфоза ей к лицу! Не приведи вам Господь повстречать такую Зою на жизненном пути! Бегите от неё, как от огня, послушайте старого ловеласа!

Лейтенант Данди по очереди заглядывает нам с Томом в глаза, потом, одернув на себе пиджак, валится обратно в гостевое кресло. Кресло испуганно скрипит. Подождав, не скажет ли он чего еще, я продолжаю свое повествование.

– Так вы, дорогуша, сходите, проведайте Зою. Если она дома, справьтесь о здоровье. Адресок я вам запишу. Если никто не откроет, расспросите консьержа, соседей, ну, не мне вас учить.

– Тут не много работы для детектива.

– Немного, – соглашается Виктория Окампо. – Но не могу же я сама взять и придти к этой Зойке домой? Я же как-никак глава издательства, влиятельный интеллектуал, мне Игорь Стравинский балет «Персефона» посвятил, мне это западло.

Я делаю пометку в блокноте: Зоя.

– Какая-то подлянка, – уверенно говорит сержант Том, – тебе не показалось, что госпожа Окампо чего-то недоговаривает?

– Мне кажется, вы чего-то не договариваете, госпожа Окампо.

– Не договариваю, – соглашается она и торжественно молчит, глядя за мою спину, предположительно, в окно.

Оглядываюсь и тоже смотрю за окно. Там полным-полно тумана, сквозь туман тускло мерцает немного ущербная луна, а на фоне луны качаются ветви растущего под окном каштана.

– Я, видите ли, сочиняю верлибры, – говорит госпожа Окампо, прервав затянувшееся молчание. – И меня сейчас посетило вдохновение. Извините, буквально пару минут.

Она достает из сумочки маленькую книжечку в переплете из крокодиловой кожи и что-то там чирикает. Я тем временем не спеша допиваю свой остывший мате. Мате горчит.

– Ну, вот и все, очень даже миленько получилось. Не желаете ли послушать?

– Нет, не желаю. Спасибо.

– Однако… Да это просто невежливо!

Я пожимаю плечами,

– У меня шкура, как у бегемота. Я могу быть грубым. Так, на чем мы остановились?

Госпожа Окампо обиженно поджимает губы.

– Что я чего-то недоговариваю.

– Так-так. И что же вы недоговариваете?

– Я думаю, тут все дело в рукописи, – говорит госпожа Окампо загадочно.

Она тушит папироску в пепельнице и сразу же ввинчивает в свой мундштук другую. Я тянусь к ней через стол и галантно щелкаю зажигалкой. Госпожа Окампо затягивается.

– Мне, наверное, придется рассказать вам про Элу Моберга…

– Нам хорошо известна эта темная личность, – уже в который раз прерывает меня лейтенант Данди.

 Он жестом фокусника выхватывает из воздуха толстый потрепанный блокнот, куда толще и потрепаннее моего. Морщит лоб, листает исписанные странички.

– Сейчас… Сейчас… Нет, не то… Ага! Вот описание Элы Моберга составленное неким Кэмпом. В начале семидесятых оба работали в Пуэрто-Рико. Журналюги, чего с них взять!

Подслеповато щурясь, лейтенант медленно читает,

Невысокого роста, с редкими волосами и бледной, дряблой физиономией, вид Моберг имел непристойный и развращенный. Он терпеть не мог ром и, тем не менее, приканчивал бутылку за четверть часа, потом блевал и куда-нибудь заваливался. Питался Моберг исключительно бисквитными пирожными и спагетти, которые выблевывал, когда напивался. Все деньги он спускал на шлюх, а когда становилось скучно, брал какого-нибудь мальчишку ради новизны ощущений. В свои тридцать с хвостиком Моберг выглядел на все пятьдесят, с распухшим от пьянства телом, он дрейфовал из одной страны в другую, устраивался на работу репортером и ждал, пока его уволят…

– Да, тот еще тип, – комментирует сержант Том, – Ну как, че, похоже? Узнаешь своего корешка?

– В жизни его не видел, – говорю.

– Моберг мой автор. Я издала в «Sur» его первый роман «Неизбежность Странного Мира». Вы, наверное, читали? Ну, а если не читали, то обязательно о нем слышали?

– Нет, не слыхал. Я уже много лет не интересуюсь беллетристикой.

– И, тем не менее, получился скандал… Моберг, конечно, неоднозначная личность, однако, как писатель, он более чем успешен. Как-то раз, после работы Зоя пошла с Мобергом в бар на углу хлопнуть по рюмашке кальвадоса. Да, вы же знаете этих баб не хуже меня! – заводится на ровном месте госпожа Окампо, – вечно их тянет на самых мерзких и сволочных мужиков!

Она хорошенько затягивается и сигаретка на другом конце мундштука превращается в столбик пепла.

– Кроме всего прочего Моберг рассказал Зое, о том, как познакомился в трущобах Буэнос-Айроса с одним русским. И что этот русский, зажигал в Париже с экзистенциалистами и не только. И еще, он якобы написал роман. Моберг сказал Зое, что сейчас читает рукопись, и что этот роман просто бомба.

– Бомба?

– Это сейчас такой сленг у отмороженной молодежи, – отмахивается от меня госпожа Окампо.

– Некто русский. А имя этого русского Зоя вас часом не называла?

– Чудное какое-то имя. Шурик Ха, вот, как он представился Мобергу.

– Да уж, чудное… Если я верно вас понял, некто Шурик Ха, литератор, эмигрант из России, передал рукопись своего романа Элу Мобергу? – уточняю я у моей гостьи.

Эла Моберг просыпается в меблированной комнате, в трущобах от того, что его хлещут по морде. Разлепив лиловые отекшие веки, Моберг видит, что его пытается добудиться давешний знакомец, литератор, эмигрант из России и вообще занятная личность со странным прозвищем Шурик Ха. Заметив, что Моберг немного очухался, занятная личность говорит вполне миролюбиво,

– Вставай, скотина. А то утреннюю гимнастику проспишь!

На Шурике черное поношенное пальто, которое немного ему велико и черная же шляпа с обвисшими полями. В руке он держит маленький чемоданчик с пишмашинкой. Протяжно застонав, Моберг поднимается с низкой продавленной кушетки. С его груди на пол соскальзывает пустая бутылка из-под рома, но не разбивается. Моберг оправляет на себе маслянистый пиджак неопределенного цвета. Он давно уже привык спать в одежде, так можно сэкономить время на опохмелку. Убедившись что его приятель вырвался из объятий Морфея, Шурик Ха идет к дверям, по тесному захламленному пространству. И тут случается первая странность. Полотнище утреннего света льется в конуру из мутного окошка. Когда Шурик Ха выходит из темного угла, поток солнечного света не пропускает его, а выгибается и натягивается, словно резиновая лента. А Шурик идет себе дальше, волоча за собой сноп лучей, и вот уже сумрак тает в прихожей и становится видна входная дверь вся в страшных черных потеках и возле двери – ветхий сервант с тусклым овальным зеркалом, и в этом зеркале, среди хлопьев осыпавшейся амальгамы вспыхивает нестерпимый солнечный блеск.

Моберг мычит и, крепко зажмурившись, валится обратно на кушетку. Сидя в спасительной темноте, он отчетливо слышит треск, словно разорвали старое полотенце.

– Эла, ну ты чего там, совсем опух? – кричит ему Шурик от дверей, – а ну, вставай, пошли пиво трескать!

С опаской открыв один глаз, Моберг осматривает комнату и, убедившись, что солнечные лучи ведут себя подобающим образом, встает с топчана и быстро выкатывается на лестничную клетку.

– Чертовщина какая-то мерещится, – жалуется он своему приятелю.

– Допьешься до белочки, еще не то будет, – обещает ему Шурик Ха и топоча, и прыгая через ступеньки скатывается вниз по лестнице.

Ранее утро. Буэнос-Айрес еще спит, улицы пусты и только крестьяне с предгорий Анд, поднявшиеся засветло, везут горох, папайю и морошку на скрипучих, запряженных мулами арбах на городской рынок. Приятели шагают по сверкающей мостовой. Впереди Шурик Ха целеустремленной походкой, в своем долгополом пальто, вслед за ним бредет расхристанный, бледный и обильно потеющий Эла Моберг и, как говорится, улицы ему мало. Дойдя до угла, Шурик притормаживает возле витрины винной лавки. Моберга уносит куда-то в сторону, однако, вскоре он возвращается.

– Ой-ёй-ёй, – причитает Моберг, которому заметно поплохело.