- -
- 100%
- +
— Хорошая идея, — согласился отец, и я воодушевленно закивал. — Но шиномонтажек в нашем районе и так много. Даже при полной загрузке в сезон, а это несколько дней в году, мы окупим оборудование через года два — три. Не хочу рисковать.
— Возьмем китайское, — пожал я плечами.
— Ага, оно отработает сезон и все по новой, — фыркнул отец. — Если делаешь, надо делать качественно и с умом.
Мне тогда казалось это гениальной идеей в дополнение к домашнему сервису отца, и я не сдавался.
— Давай будем брать у кого-то оборудование в аренду на эти дни?
— Уже теплее, — отец работал, не поднимая головы, лишь изредка протягивая руку мне за нужным инструментом. — Но, Макс, мы живем в глуши, поэтому явно будем последней шиномонтажкой на этой улице, кто до нас доедет?
Я молчал.
— Город разрастется, посмотрим. Может, когда-нибудь. Пока и так работы хватает.
И твоя помощь точно не помешает. А пока принеси нам пару бутеров, сынок.
Я должен был расстроиться, как и всякий подросток, чью идею считают недостаточно хорошей, хотя в голове она выглядит как план-капкан. Но я не расстроился. Я знаю, отец прав. И это не было законом нашей семьи, это просто всегда было так. Он был своеобразной путеводной звездой для нас всех, плывущих в маленькой шлюпке к жизни с пометкой «счастье».
Если делаешь, делай хорошо уже то, что умеешь, а остальное приложится со временем и возможностями. Я многие годы вникал в то, что делал отец, хвала богу, он не скупился никогда на объяснения. Он не был молчуном или человеком «себе на уме», наоборот, всегда дотошно объяснял все мелочи. К пятнадцати годам я мог сам полностью разобрать и собрать практически любую популярную тачку. А потом он пустил меня к мотоциклам…
Как бы я хотел вернуться в то время! Сколькому я еще мог бы научиться у отца, о скольком мог бы спросить! Но это невозможно. И не потому, что чертовой магии не существует. Нет. Дело в том, что, даже если бы я вернулся туда, то рано или поздно нужно было бы все равно его отпустить. А я бы не смог. Это равносильно тому, что самому погасить путеводную звезду и остаться в кромешной темноте, не имея понятия, куда дальше плыть.
В этом году я не стал поступать в универ. Это было бы глупо, безрассудно и неправильно. Я принял это решение почти сразу после смерти отца, и тогда оно было продиктовано эмоциями, непониманием, как жить дальше, и полной потерей опоры в этой жизни. Но с течением времени финансовая яма, куда мы катились довольно однозначно и быстро, ширилась, и стало понятно, что решение мое не столько эмоциональное, сколько необходимое в нынешних обстоятельствах. Я вышел на полный день в ту кафешку, «Молчание ягнят», в июне, после сдачи всех экзаменов. Но, черт, даже со всеми чаевыми выходило где-то сорок тысяч. Петр, владелец кафе, старался, как мог, для своих сотрудников, но этого все равно было для меня мало. Требуется, по меньшей мере, сотня тысяч в месяц, чтобы нам всем как-то существовать без активного лечения сестры. А если мама вдруг не сможет работать даже полдня, то требуется еще больше.
Это был самый неприятный момент, когда я наконец взял себя в руки и сел вместе с мамой на кухне анализировать расходы. Вы когда-то делали это? Фиксировали каждую покупку, чтобы внести ее потом в таблицу и посчитать все-все? Если да, то вы понимаете, что я лично не понимал, какого хрена так много. Мама только устало терла глаза после того, как мы внесли все расходы, а потом вовсе закрыла лицо руками и откинулась на спинку. Хотелось просто стереть это понимание из памяти, забыть то, что мы только что увидели, и жить дальше. Только у нас бы ничего не вышло. Столкновение с реальностью было неизбежным, лобовым. Забавная аналогия, да?
Долго думать о том, где я могу заработать такие деньги, не пришлось. Я решил, что стоит попробовать продолжить дело отца. И хоть я никогда не чувствовал себя достаточно опытным и уверенным в вопросе ремонта тачек и мотоциклов, но ведь когда-то стоит начать. Учитывая то, что я уже закончил часть работы за отца в последние месяцы. Это не были заказы — так, небольшая реставрация, какие-то его мини-проекты, которыми он занимался для души. Но я их доделал и продал. Так было нужно.
Неделю я занимался тем, что приводил гаражный бокс отца в какое-то подобие рабочего места: перебирал запчасти и инструменты, расчищал рабочий стол, смазывал и отмывал подъемник, частично переделал освещение. В соседнюю комнату, где периодически ночевал отец, обессиленный после работы ночами и днями, я не заглядывал.
Одним ноябрьским ранним утром, сестра приехала ко мне в бокс. «Ко мне» в бокс.
— Фокси, хочу услышать, а лучше увидеть, что ты копаешься в Додже. Потому что если нет, — она прищурилась. — Я вообще не понимаю, что ты тут делаешь в такую рань.
— Малявка, — оторвался я от перестановки шкафа для резины и дисков в другое место и строго взглянул на сестру, стараясь не выдать свое удивление ее внезапным появлением. — Зови меня «Фокс» — я смирился, правда, но «Фокси»! — Я не твоя лучшая подружка.
Роксана высунула язык и подъехала к двери в папину комнату. Выглядела она еще заспанной, волосы, заплетенные на ночь в тугую косу, торчали во все стороны, а сама она старалась прикрыть зевок, но бесполезно. Я посмотрел на часы: пять утра.
— Можно? — тронула она ручку двери.
Я пожал плечами. Я не заходил туда с тех пор. И, хоть я и обещал Рокси разобраться с Доджем, никак не мог найти в себе силы хотя бы посмотреть на тачку, не то, что отремонтировать. А на это тоже нужны деньги.
Сестра повернула ручку и толкнула дверь. Она с жутким скрипом отворилась, и на нас повеяло холодом, пылью и темнотой.
— Давай вместе? — с надеждой предложила Рокси.
И я молча зашел первым и зажег свет. Эта комната контрастировала с боксом: здесь был полумрак и минимальный набор мебели, пригодный лишь для ночевки и отдыха. Матрас на полу, уложенный на какую-то пленку, небольшой шкаф, два стула и маленький столик, на котором мы с отцом чаевничали раз на дню. Пара кружек с пакетиками заварки внутри так и остались стоять на подоконнике. Рокси сглотнула. Эта комната не выглядела живой, она словно застыла в прошлом, оставив мелкие, едва уловимые фрагменты нашей прошлой жизни. Как извержение вулкана Везувия с Помпеями, когда лава убивала все на своем пути, но одновременно сохраняя это же все для памяти предков. Мама тоже, похоже, сюда не заходила, иначе она бы не оставила все так. Наспех наброшенное на кровать покрывало, включенный в розетку чайник, механический будильник, который громко мерил секунды, магнитофон с откинутым кассетоприемником, словно вот-вот туда положат кассету, и рабочая одежда отца, небрежно лежащая на спинке стула.
Мы с сестрой переглянулись.
— На сегодня хватит, — коротко резюмировал я наши впечатления и подтолкнул ее обратно.
Но Рокси покачала головой, шумно сглотнула и двинулась вдоль комнаты к еще одной двери. Я напряженно выдохнул и поплелся следом, зная, куда она идет.
— Не думаю, что это хорошая идея.
— Нам нужно это сделать, Фокс. Раз ты еще не сделал этого один, значит, сделаем вместе, — сестра протянула мне руку, и я сжал ее.
Черт, не хочется этого признавать, но она права. А мне пора повзрослеть. В конце концов, это же просто тачка, ведь так? Это не символ смерти и не могила. И, если честно, ей тоже знатно досталось.
Сзади даже кажется, что Додж просто «отдыхает», но спереди… Я срываю ткань, и пыль проникает прямо в легкие наряду с воспоминаниями. Двигаясь медленно, я обхожу машину и настраиваюсь на то, что увижу спереди. Капот волной возвышается над лобовым стеклом, на нем красная краска, некогда привлекательная, теперь она где-то пошла трещинами, а где-то и вовсе отвалилась кусками. Деловое и некогда сосредоточенное выражение лица Доджа превратилось в месиво из стекла, железа и пластика. У него теперь нет лица, это даже не чертов Франкенштейн.
Додж Челленджер стоит как еще один застывший мемориал, как вечное напоминание о том, что нужно соблюдать скоростной режим, что нужно садиться трезвым за рулем, пристегиваться и так далее. Вот только…
— Забавно, что написали в газетах на следующий день, да? — Рокси читает мои мысли.
«Отец семейства превысил скорость и не заметил ребенка, выпрыгнувшего на дорогу. Экспертиза показала, что в его крови содержался алкоголь.»
— Долбанные журналюги. Они никогда не хотят ни в чем разбираться так, как следует. Алкоголь и скорость — излюбленные причины.
Воспоминания об этих газетных и новостных сводках злят меня. Это наглая клевета, которая не только выбила почву из-под ног, но и опорочила имя отца. Он не пил никогда.
Я касаюсь водительской двери пальцами осторожно, словно она еще может хранить какие-то воспоминания об отце и, как в фильмах, лавиной обрушит их на меня. Но ничего не происходит. Даже не знаю, что расстраивает меня сильнее. Я не заглядываю внутрь, быстро отвожу глаза.
— Ты обещал, что возьмешься за нее, — возвращает меня сестра к нашему уговору. — Свою часть сделки я выполняю.
Я нехотя киваю. Похоже, эта малявка хуже надзирателя в тюрьме или прораба на стройке. И она однозначно не отстанет. Сложив руки на груди, задаю свой вопрос, который вертится на языке с самого ее прихода:
— Как ты спишь?
Меня не столько заботит то, что мы встретились здесь в пять утра, а скорее то, что часто я, мучаясь от кошмаров и просыпаясь посреди ночи, слышу не только свои крики. Сестра тоже кричит, но кричит не в моем сне, а наяву, в своей комнате. И каждый раз, когда я рывком вскакиваю с кровати и мчусь к ней, меня опережает мама, мягко, но уверенно выставляя руку в жесте «я сама».
— А ты как думаешь? — ехидно отвечает вопросом на вопрос Рокси. — Кто-то вообще может нормально спать?
Похоже, с психологами нам еще работать и работать…
— Ты пришла сюда впервые. Почему именно сегодня?
— Не знаю, проснулась, увидела свет. И все. Ноги сами понесли меня сюда, — она отворачивается, но я вижу легкую ухмылку.
— Ха—ха.
— Но, если серьезно… У нас с тобой есть эти видные всем шрамы, — она кивает на мое лицо и на свои ноги. — Но это не то, что не дает нам спать по ночам, верно? Шрамы внутри — вот то, с чем нужно работать.
Я инстинктивно касаюсь рукой шрама на левой щеке. Он уже затянулся, криво и некрасиво, стягивая местами кожу, но под щетиной не так заметен.
У каждого есть свои шрамы, и именно они или губят тебя, не позволяя выбраться из бесконечной жалости к себе, или наполняют тебя злостью и отчаянием настолько, чтобы решиться что-то изменить.
— Я тоже не смотрела на Додж с тех пор.
На следующий день я перебрал все контакты в телефоне отца, обзвонил потенциальных клиентов и договорился о консультации. Это было странно, но многие очень воодушевленно отнеслись к тому, что «младший Фокс наконец продолжает дело отца». Громко сказано, конечно, но посмотрим…
Глава 7. Новые знакомства / Фокс
Дорогие читатели! Эта история непростая, и очень сложно заходит на Литнете, поэтому очень прошу вас поставить звездочку, это очень поможет мне.
Фокс
Кажется, не зря я дал нашему дуэту с Татьяной второй шанс. После того, как ее диван перестал адски скрипеть, я даже лучше смог сосредоточиться на своих мыслях. Наши встречи теперь носили регулярный характер, и, спасибо государству, для меня, как для «жертвы трагедии», они были бесплатны.
— Так значит, вы потихоньку встаете на ноги? — спросила психолог после того, как я рассказал ей про автосервис.
Я поморщился. Я надеялся, что это так, но слишком уж все было нестабильно, и, хотя я не был суеверным, но боялся озвучить это вслух. Боялся спугнуть тот хрупкий каркас, который строил.
— Что-то вроде того. Пока рано судить…
Морозное солнце пробивалось сквозь окна, а через приоткрытую форточку веяло свежестью. Так обычно бывает весной, но почему-то такое же ощущение было у меня и сейчас.
— Может быть ты вспомнил что-то еще? — спустя несколько минут спросила Татьяна, и этот вопрос мне не понравился.
— Я ведь уже говорил, что помню все.
Она молча кивнула и принялась что-то строчить в своем блокноте. Что, черт возьми, она там пишет?..
— Ты сказал, что собираешься взяться за ремонт машины отца…
— Да.
— Почему?
— Потому что одна маленькая заноза в заднице зудит, — хмыкнул я и вновь посмотрел на пятно на потолке.
Нет, ремонт тут точно не планируется…
— Но ты мог сказать, что она не подлежит ремонту. Роксана все равно ничего не смыслит в машинах, — равнодушно пожала плечами Татьяна, но я не куплюсь на это.
Она никогда не спрашивает просто так.
— Мог. Но я не люблю врать. И не хочу врать ей, она ведь моя сестра, — тон мой был жестким, давал понять, что эту тему я не хочу продолжать.
— Но… — все равно копала дальше Татьяна, словно слой за слоем ковыряла затягивающую рану. — Может, ты испытываешь еще какие-то чувства? Может, сам хочешь починить машину, которая была так дорога твоему отцу? Или чувствуешь вину перед Роксаной? Может, есть что-то еще, Максим?
Я недоуменно посмотрел на нее. Определенно — нет. О чем эта женщина говорит?
— За что мне чувствовать вину? — переспросил я, но психолог неопределенно повела плечом. — Я бы эту рухлядь продал не глядя, но ее не купят в таком виде. Сдал бы на металлолом — так много за нее не дадут. Сделаю ее для Рокси, но, может, смогу потом получить за нее неплохие деньги.
— Понятно, — и она снова чирканула что-то в блокноте.
— Что вы там пишите? — не выдержал я. — Нет, правда.
— Делаю пометки: о чем мы с тобой говорим, какая твоя реакция, то, над чем еще нужно поработать.
— Планируете меня починить, как Додж?
Мы встретились взглядами, и она смело держала удар.
— Типа того. Интересная аналогия, — ручка застучала по блокноту.
— Как будто изучаете меня под микроскопом, и мне это не нравится, — честно признался я и почувствовал, что злюсь. — Хотел бы я почитать ваши заметки обо мне, но уверен, что они мне не понравятся.
— Точно! — вдруг рассмеялась Татьяна, а я неуверенно заерзал на кресле, потому что такая реакция очень не в ее стиле.
— Ну скорее, ты ничего не разберешь, — продолжала она отшучиваться, — и в этом преимущество для меня.
— Надеюсь, ваши записи никогда не всплывут наружу. Скажем, лет через пятнадцать при приеме куда-то на работу, я бы не хотел увидеть ваш комментарий у работодателя.
— Это конфиденциально. Тем более, я не психиатр, — она пригладила волосы. — То есть ты не уверен, что будешь заниматься делом отца?
Взрослые такие странные. А психологи — тем более. Как я могу мыслить горизонтами десяти, двадцати лет, если я не знаю, что будет завтра? Как я могу что-то планировать в нынешней ситуации?
— Все может измениться. Жизнь непредсказуема.
— В этом ты прав, Максим.
— Знаете, что? А, может, вы тоже будете звать меня «Фокс»? Роксана переучила маму. «Максом» или, уж тем более, «Максимом» меня никто больше не зовет. Не хочу запутаться, — саркастично предложил я.
Она прищурила глаза, внимательно вглядываясь, пытаясь понять, серьезен я или нет. Мне нравится, когда люди изучают меня, потому что они тогда полностью вовлечены в процесс беседы, весь фокус внимания на мне и моих словах. А еще они думают. Много. А это для всех хорошо.
— Как скажешь, Фокс.
И вдруг я почувствовал удовлетворение. Прозвище, которое дала мне Роксана, прижилось, я с ним не просто смирился, я с ним уже сросся. Но не попытка ли это начать совершенно новую жизнь? Даже если так, не вижу ничего плохого.
— А твои друзья? Они тоже зовут тебя «Фокс» теперь?
Смех пробрал меня до костей. Друзья? Так не зовут тех, кто отворачивается от тебя в сложное время. У меня были друзья — я думал, что были, — но никто из них не захотел хотя бы на время остановить свои веселые посиделки с пивом и девочками по вечерам. Люди почти всегда выбирают веселиться, потому что на сострадание и поддержку не просто требуется ресурс, но и эмпатия с мозгами.
— А девушка? — Татьяна замерла, и вопрос эхом зазвенел в комнате.
Меня словно током ударило.
— Откуда вы знаете? — процедил я и еле сдержался, чтобы не встать и не выйти из этой двери раз и навсегда, только сжал руки, вгрызаясь в подлокотники кресла.
Мой вопрос был риторическим. Мама.
— Что еще она вам рассказала? — теперь допрос устраивал уже я.
— Немногое. Но это было еще год назад… Фокс, — Татьяна явно думала, что между нами все улажено, но мой взрыв заставил ее усомниться в этом.
— Моя девушка, я даже имени ее называть не хочу, а если оно у вас там есть, — я кивнул на блокнот, — зачеркните. Она решила, что, пока я страдаю и не могу доставлять ей желаемое удовольствие, пока со мной не так легко, как раньше, она может повеселиться с одним из моих «друзей», — я показал пальцами кавычки. — Ну или с несколькими, я там уже не сильно разбирался. Так что девушки больше нет.
Никогда не забуду, как кто-то из парней отправил в наш чат фото ее белья, спрашивая, не знают ли остальные, чьи это трусы. Но я уже знал, потому что не раз их видел сам. И не только видел… Один быстро написал «Наташины», но спустя пару минут удалил сообщение. Видимо, кто-то все же проявил «эмпатию» и разъяснил ему. После этого момента я молча вышел из чата, а попытки Наташи поговорить пресекал на корню.
— Мне жаль. В такие моменты лучше всего видно, кто действительно ценит и любит тебя. Кто всегда будет рядом.
Сказать по правде, по прошествии этого года, я даже был рад, что у меня не было девушки, потому как не было ни лишнего времени, ни денег на то, чтобы водить ее куда-то.
Но Татьяна была настроена иначе:
— Знаешь, мне кажется, новые знакомства тебе сейчас очень нужны.
Она достала сумку и принялась там копаться. Вытащила оттуда какую-то визитку и протянула мне.
— Вот. Сходи.
Я повертел визитку в руках, и потом цокнул:
— Считаете, мне есть когда сидеть в кругу таких же жалких, как я, и горевать не только о том, что случилось с моей семьей, но и с другими?
— Я обязана тебе предложить, Максим… Фокс.
Я шумно выдохнул и положил визитку на журнальный столик между нами.
— Нет, я не пойду.
— Как скажешь, — она откинулась на спинку дивана и теперь смотрела на меня поверх очков. — Может, тогда просто выберешься куда-то? Бар, прогулка, кино?
— Переживаете за мою личную жизнь, Татьяна? — съязвил я, надоедал мне уже этот разговор. — Это точно входит в обязательные темы для обсуждения?
— Немного переживаю, но, конечно, тебе самому решать, когда ты будешь готов познакомиться с кем-то.
— Именно, — поставил я точку.
Какое-то время мы поговорили о ничего не значащей ерунде, хотя, может, это только мне кажется, потому что Татьяна постоянно делала какие-то пометки в блокноте. Спросила, с каким цветом я ассоциируют себя, Роксану и маму. Если вы тоже делаете какие-то пометки, то и с вами поделюсь. Я — черный мертвый пепел, мама — вяло текущая река с синеватым оттенком, а Рокси — красная песчаная буря. Записали?
После того, как мне перестали нравится ее вопросы, я закрыл глаза и погрузился в свои мысли. Возможно, я даже задремал.
…
— Неееееееет, — слышу я свой голос или свои мысли. — Нет, нет, нет!
Голова раскалывается, перед глазами миллион желтых звездочек кружатся, а нос прошибает запахом дыма.
— Боже, боже, боже, — шепчу я и пытаюсь подняться, но ноги не слушаются.
Спустя вечность я отстегиваю ремень и тянусь в сторону Роксаны. Она без сознания. Господи, я надеюсь, она просто без сознания. Руки у нее частично в крови, лицо в каких-то осколках, наверное, разбитого лобового.
Слышу шум сирены и какие-то голоса.
— Пап, пап, ты как? — еле различаю свой голос в какофонии звуков.
Мне не видно его, он передо мной, но тоже, похоже, без сознания.
Перевожу взгляд на ноги Роксаны и, когда удается сфокусироваться, понимаю, что не понимаю ничего. Ног нет. Они впечатаны в бардачок Доджа.
Тело ломит, касаюсь виска, перед глазами красное пятно. В нос резко ударяет запах крови.
— Пап, очнись, Рокси нужна помощь! Слышишь?
Но он не слышал.
…
Я открыл глаза ровно в тот момент, когда упала последняя песчинка в песочных часах в кабинете Татьяны, которые отсчитывали время сеанса.
Какая-то девушка сидела в холле и читала журнал. Кто вообще читает журналы перед приемом у психолога? В голове у меня свой нескончаемый журнал, который пишется в реальном времени. Мне бросилась в глаза ее оранжевая сумочка и такие же оранжевые перчатки, лежащие рядом. Я совсем ничего не понимаю в моде.
Сегодня вечер у меня был свободен, клиентов не намечалось, так что я мог сделать вид, что на учебе, пока Рокси меня не уличила. Да, я сказал Татьяне, что я не вру сестре. Но все же понимают, что есть лазейка? Я просто недоговариваю. Если она вдруг спросит, мне придется ответить честно, ну а пока придерживаюсь своего плана. Итак, можно было бы прогуляться, не помню, когда я делал это в последний раз. Я вышел на улицу и застегнул доверху куртку, надел дурацкую шапку с помпоном, которую вручила мне сестра два года назад на новый год и которую я никак не мог сменить на что-то более вразумительное.
— Постойте, вы забыли это, — окликнул меня женский голос, и я обернулся.
Та самая девушка с оранжевыми перчатками стояла в дверях здания и протягивала мне визитку.
— Спасибо, но я ее не забыл. Я ее не взял, — честно ответил я, оглядывая незнакомку.
Она и так была высокой, а длинное коричневое пальто и сапоги на каблуках еще сильнее добавляли ей роста. Рыжие волнистые волосы струились по плечам до талии, взгляд ее был открытым, а лицо усыпано веснушками. Зеленые глаза внимательно осматривали меня. Рука в оранжевой перчатке все еще протягивала мне визитку.
— Никогда не знаешь, что именно тебе пригодится. А такую мелочь можно хранить в кошельке, много места не занимает, — она неловко поджала губы, но продолжала улыбаться, ожидая ответа.
— Звучит как девиз барахольщика.
Я протянул руку и все же взял визитку. Викину после.
— Ха-ха, — подыграла мне незнакомка.
— А вы там были? У вас целая рекламная компания по продвижению этого кружка или в сговоре с Татьяной?
Она прыснула и отошла в сторону, потому что мы вдруг стали мешать всем проходящим мимо людям.
— Да, была и… Нет, я рекламирую только то, что попробовала сама.
— Рекомендуете, значит?
Улыбка постепенно сходила с ее лица, осталось лишь легкое послевкусие в виде чуть вздернутых уголков губ. Она кивнула.
— Я — Алина.
— Макс. Но лучше — Фокс.
Алина удивленно приподняла бровь, а я поспешил оправдаться:
— Сестра дала прозвище, оно прилипло как банный лист.
— Знакомо, — хихикнула Алина.
Я вдруг осознал, что я стою посреди улицы и болтаю с девушкой.
— Вас Татьяна подослала? Спрошу на всякий случай.
Алина посерьезнела:
— У вас точно какие-то непростые отношения с Татьяной. Но вообще нет. Я ей передавала подарок от семьи, зашла ненадолго.
— Ясно… Просто она мне только пару минут назад говорила, что мне нужно с кем-то познакомиться, а тут…
— Я.
— Да.
Неловкое молчание, и Алина уже ищет глазами что-то на улице.
— Но, я не хочу, чтобы вы думали, что я вас преследую или что-то вроде того. Пойду по своим важным делам, — она попыталась оптимистично подмигнуть мне, но я видел, что она смутилась.
— Простите. Правда, — она замерла, сжимая в руках эту ядреную оранжевую сумку. — У меня непростые отношения со всеми сейчас. Я не хотел вас обидеть.