Жизни голоса. Опыт о близости

В силу, по-видимому, практической необходимости такая двойная процедура оказывается неизбежной в любом интеллектуальном тексте о голосе. Что касается эпистемологической стороны, на самом деле ситуация еще сложнее, чем описывает ее Барт, поскольку для большинства случаев, связанных с узлом голоса, классическое различие между разумом и телом, строго говоря, одновременно работает и не работает. Работает оно для голоса как средства артикуляции пропозиционального содержания, а не работает для другого феноменального слоя, который Барт называет «зерном голоса». Именно это состояние фундаментальной неоднозначности в функционировании существующих концептуальных и дискурсивных традиций и не позволяет рассматривать нашу тему в рамках последовательной – индуктивной или дедуктивной – аргументации, как предполагало бы первоначальное название моей книги «Феноменология человеческого голоса».

Похожая проблема касается соотношения между феноменами голоса и концепцией присутствия (presence), увлекавшей меня на протяжении всей моей карьеры7. Совершенно очевидно, что присутствие в смысле латинского prae-esse («быть перед»), то есть присутствие как пространственное измерение, которое не может не возникать между нашими телами и другими материальными объектами окружающей среды, играет решающую роль в узле голоса. Однако нет способа отделить «присутствие» от «прорастания значения» в голосе так же четко, как я попытался предложить при помощи типологического различия между «культурами присутствия» (presence cultures) и «культурами значения» (meaning cultures). Ибо, если вернуться к обсуждаемой выше парадоксальной формуле, голос и является, и не является феноменом присутствия.

Подобные трудности, вероятно, и подтолкнули моего друга Еву Гильмер к рассудительно-меткому замечанию, что «голос» представляет собой «сумбурную тему», не поддающуюся, как уже говорилось, эпистемологически стройному и дискурсивно непрерывному изложению8. Проблема, однако, не ограничивается темой голоса или даже явлениями, принадлежащими к онтологии индивидуального существования. Похоже, она возникает всякий раз, когда мы пытаемся думать или писать о человеческой жизни, не сводя понятие жизни, как мы обычно поступаем в гуманитарных науках, к ее нефизическим измерениям9. С этой точки зрения многочисленные концептуальные трудности, которые я объединил при помощи выражения «узел голоса», из причины избегать столкновения с этой темой во всей ее сложности превращаются в импульс принять ее. Если мы хотим рассматривать явления человеческой жизни нередукционистским образом, нам следует признавать и преодолевать эпистемологические трудности как «сумбурные темы». Не будучи, разумеется, единственным таким случаем, человеческий голос, возможно, обладает потенциально образцовым статусом.

Если учесть отсутствие единого решения, которое могло бы притязать на феноменологическую и эпистемологическую необходимость, какая структура изложения хорошо подошла бы для всеобъемлющей книги о человеческом голосе? Пытаясь найти практический ответ на этот вопрос, я вспомнил, как более десяти лет назад мучился с похожей проблемой в поисках формы для книги «Атмосфера, настроение, Stimmung» (Atmosphere, Mood, Stimmung). Тот факт, что это было связано с понятием, которое по-немецки обозначается словом (Stimmung) с тем же корнем, что и Stimme («голос»), побудил меня вернуться к уже испытанному решению. Быть может, наиболее эффективная стратегия всестороннего представления сумбурных тем – это очертить (circumscribe) их в почти буквальном смысле этого слова. Это означает, что мы, с одной стороны, оставляем пустым дискурсивное пространство систематически необходимого, но эпистемологически невозможного развертывания темы, а с другой – окружаем это концептуальное зияние серией эссе о частных аспектах и конкретных явлениях, относящихся к делу. Не имея релевантного порядка или логического конца и, как мы увидели на примере эссе Ролана Барта «Зерно голоса», тяготея к иллюстрированию своих тем отдельными яркими примерами, подобная ограничивающая подача заведомо не претендует на какую бы то ни было завершенность. В то же время отсутствие соответствующей тематической структуры позволяет читать разные главы моей книги независимо друг от друга – главное, чтобы оставалось место для напоминания и повторения некоторых основных концептуальных предпосылок.

В чем интеллектуальный – и, пожалуй, даже экзистенциальный – смысл попытки определить человеческий голос? Чем это отличается от центробежного плюрализма, предлагаемого в коллективных сборниках наподобие составленной Дорис Колеш и Сибиллой Кремер книги «Голос»? На мой взгляд, определение границ голоса и предполагаемый в связи с этим процесс понимания соответствуют тому, как мы проживаем свою жизнь, – обычно не слишком об этом задумываясь. Мы проживаем жизнь, задействуя наши телесные и умственные способности в постоянном переключении между различными экзистенциальными измерениями: от сна и сновидений до еды, прогулок, вождения, профессиональных занятий, говорения, слушания других, чтения художественной литературы, наслаждения музыкой или пейзажем, секса, совершения покупок, размышлений об инвестициях и снова сна. Эти измерения всегда переплетаются и накладываются друг на друга, но едва ли хоть раз проживаются дважды в одинаковом порядке. Наши ежедневные экзистенциальные путешествия, таким образом, рождают интенсивность и скуку, насыщенность и истощение – без существенного ядра или логически необходимой концовки. Поэтому название «Жизни голоса» кажется подходящим для книги, в которой подобные экзистенциальные линии прослеживаются без какой-либо феноменологически адекватной структуры. Чем лучше мне удастся показать разные измерения голоса – соседствующие, накладывающиеся друг на друга, переплетающиеся, – тем увлекательнее должна стать эта книга.

Шесть следующих глав охватывают круг тем: от различных социальных эффектов голоса до пространных размышлений о его возможном статусе в историческом времени и того, каким образом голоса пронизывают индивидуальное существование и вместе с тем выходят за его пределы. Глава 2 начинается с вопроса о том, существует ли человеческий эквивалент привычки некоторых животных метить территорию при помощи многократно издаваемых звуков. С этой точки зрения во второй главе разрабатывается чрезвычайно гибкое понятие экзистенциальных пространств, которые восходят к отношениям удаленности и близости между телами отдельных людей и преимущественно регулируются физическим вмешательством их голосов. Хотя в нашу электронную эпоху эти экзистенциальные пространства, как ни удивительно, как будто по-прежнему выступают основной тканью повседневной жизни, они едва ли когда-либо достигали статуса стабильной габитуализации или институционализации, что затрудняет понимание процессов их возникновения, трансформации и исчезновения, а также, вероятно, объясняет, почему при всей их повсеместной распространенности мы обычно осознаём их лишь смутно.

В главе 3 мы перейдем от экзистенциальных пространств, возникающих из голосовых взаимодействий, как ткани обыденной жизни к порыву «подпевать» другим голосам, рождающему сообщества особого типа. Эти социальные формы, в отличие от обычного предмета социологии – социальных форм, основанных на знании, – предполагают наличие определенных телесных функций и охватывают тела в их материальном присутствии (для этого особого вида общности я, не имея в виду никаких религиозных коннотаций, использую теологическое понятие «мистические тела»). В качестве знакомого примера мистических тел мы рассмотрим коллективное распевание стадионных толп. Этот подход потребует, во-первых, выдвинуть предположение о различии между разговорными и певческими голосами, а во-вторых – проанализировать один особый режим атмосферной интенсивности, некоторые неожиданные эффекты (включая способность, именуемую в Евангелии «говорением на языках») и некоторые неизбежные опасности (прежде всего насилия), высвобождаемые функцией голосов в мистических телах.

Иногда ритуалы, связанные с совместным пением, порождали теории об оторванном от содержания восприятии голосов как о средстве доисторических состояний человеческой социальности – этот вопрос рассматривается в главе 4, посвященной различным пластам взаимоотношений между голосами и временем, понятом как история. В еще большей степени, чем предшествующие обсуждения голосов и разных типов социальности, их историчность раскрывает широкий спектр разных онтологических слоев, концептуальных разрывов и практических проблем, имеющих отношение к нашей сумбурной теме. Разумеется, у нас нет источников, которые документировали бы голоса из времен до изобретения звукозаписи незадолго до начала XX века. Но хотя это совершенно справедливо для тысячелетий, на протяжении которых человеческий голос должен был превратиться в средство артикуляции смысла, мы можем посмотреть на мифологические рассказы, обращающиеся к этому возникновению и его условиям. С точки зрения своей эпистемологической неоднозначности голос оборачивается пробным камнем для гегелевского утверждения, согласно которому органы тела не могут принадлежать к тому, что Гегель считает измерением истории, поскольку они не выступают посредниками между Мировым Духом и духом отдельных людей. В конечном счете наша сосредоточенность на статусе человеческого голоса в историческом времени предлагает не какое-нибудь одно центральное, всеобъемлющее понимание, а множество иллюстраций и проблем, подталкивающих к осмыслению экзистенциальных последствий онтологической и эпистемологической сложности голоса.

Последние три главы посвящены различным примерам из человеческой жизни, когда воздействие голоса выходит за пределы индивидуального контроля и влияния. Голос отца стал для меня травмирующим потому, что я не мог избежать неприятных сцен, которые он вызывал в моем воображении, или хотя бы смягчить их. В главе 5 мы вернемся к различным аспектам взаимодействия голосов и воображения. Тот факт, что галлюцинации прежде всего, притом вполне спонтанно, ассоциируются у нас с голосами, показывает, что в динамике нашего духа голоса занимают позицию господства и авторитетности. Однако для понимания этого нечасто упоминаемого статуса необходимо выработать новую концепцию воображения, которая позволит распознавать особое влияние слуховых впечатлений и их последствий на наш разум.

Глава 6 посвящена голосам, которые, по мнению некоторых религиозных людей, принадлежат трансцендентным существам. Вместо того чтобы понимать голоса как плод человеческого воображения, три классических монотеизма описывают эти феномены как голоса своих божеств. Как разные мифологии и теологические традиции описывают – или воображают – эти голоса и как такие голоса соотносятся и взаимодействуют с индивидуальным светским существованием? Отталкиваясь от этого вопроса, мы обнаружим удивительное расхождение. В иудаизме Тора представляет голос Бога во множестве форм и тональностей, объединяемых, по-видимому, желанием придать контакту с трансцендентностью онтологически невозможную непосредственность. Христианские писания, напротив, отделяют голос Бога от сферы боговоплощения и, соответственно, от жизни Иисуса. Бог и глас Божий остаются далекими, требуя делегирования определенных ролей и функций священникам. Иное отличие наблюдается в исламе, который как будто бы сумел утвердить безусловный авторитет Бога без обращения к таким антропоморфным понятиям и образам, как голос. Завершается же предлагаемое в этой главе обсуждение связи голоса с теми или иными уровнями трансцендентности (в смысле онтологического превосходства) размышлениями о привычной ассоциации индивидуальной совести как высшей ступени внутрипсихического и, следовательно, светского авторитета с неким странно нейтральным (для большинства из нас) голосом.

В заключительной главе я перейду к совсем иному (в моем случае преимущественно приятному) чувству захлестнутости реальными индивидуальными голосами (по большей части в записи), которые оказались для меня совершенно необходимыми; без них я в буквальном смысле не мыслю своей жизни. Еще с детских лет (вероятно, из‑за отсутствия в моем образовании классического оперного пения) голоса некоторых исполнителей популярной музыки дарили мне утешительную, а подчас даже экстатическую радость физической близости, которую я воспринимаю как нечто непреодолимо притягательное и вместе с тем неподвластное личному выбору. Таких исполнителей пять: Элвис Пресли, Эдит Пиаф, Дженис Джоплин, Уитни Хьюстон и Адель. Их голоса встретились мне случайно, подобно фигурам родителей, братьев и сестер, определяющих нашу жизнь на том превосходящем нашу волю горизонте, который мы именуем судьбой. Оглядываясь назад, я полагаю, что голоса Элвиса Пресли, Эдит Пиаф, Дженис Джоплин, Уитни Хьюстон и Адель становились для меня решающими в некие переходные моменты, даря опыт субстанциальной близости, которая не могла бы возникнуть из личных встреч или бесед. Скорее, они дарили мне ощущение и даже уверенность, будто я могу ухватиться за нечто такое, что не позволяет сбиться с пути и сгинуть в бесформенной сложности.

Пусть я и не намерен преподносить такую безличную близость и возможность держаться за нее в качестве окончательного тезиса или того экзистенциального измерения, к которому движется вся эта книга и последняя глава в частности, они сгущают и конкретизируют возможный результат обращения к сумбурной теме голоса с ее различными перспективами. Я думаю, это соответствует пронизывающему нашу индивидуальную жизнь чувству смежности «во плоти» с другими людьми – смежности, а не единства во плоти, потому что мы не можем оставить или преодолеть собственные тела как условие индивидуального существования. И все-таки смежность – в большей степени, чем просто некое общее состояние, – располагает к духовной связи с другими людьми, которая постоянно дифференцируется и распадается на изменчивые степени пространственной близости и дистанции, связывающие и разделяющие нас с другими. Это всегда присутствующее и никогда не бывающее стабильным соотношение в пространстве – вызов, который пропускают через себя и впитывают наши голоса.