Королевство запретных книг

«Б» значит «бандитизм»

Мошка почти не сомневалась в том, что сожжение мельницы не входило в план по спасению Клента и побегу и произошло случайно. С мельницы она выбралась без труда, через дыру в крыше, что проделывала уже не раз. Вот стена солодовни была проблемой посерьезней. Чтобы отпугнуть Брехуна и Лихого, Мошке нужен был Сарацин, но она не перелезла бы через стену с гусем под мышкой. И тогда она решила накидать у стены побольше вязанок хвороста и забраться по ним. Наверху, вдыхая запахи летней ночи, она вдруг подумала, что неплохо бы зажечь масляную лампу.

Мошка не то чтобы сознательно решила бросить лампу со стены, но и случайно ее вроде бы не роняла. Она помнила только, как лампа, выскользнув из рук, упала на хворост и скатилась до самой земли – так мягко, что никак не могла разбиться. И еще Мошка помнила, как показался белесый дымок, хворост в том месте начал темнеть, мелькнули язычки пламени и она вдруг ощутила ликование. В тот миг она поняла, что никогда больше сюда не вернется.

Теперь Мошка с Клентом уходили из Чога, а ветер нес следом запах дыма, словно заботливый попутчик, кричащий вслед о выроненной вещи.

В четыре часа пополуночи ветер утих и перестал напоминать им о сожженной мельнице. Мошке всегда нравилось гулять в этот час, переступая по кряжистым корням деревьев, утопавшим в предрассветном тумане, и слушая кваканье лягушек. Показалась дорога на Хуммель, откуда женщины носили зерно на мельницы Чога. Мошка занервничала было, но в такую рань им не встретилось ни души.

– Поправь, если я ошибаюсь, – сказал Клент, кивая на гуся, – ты не просто так присвоила сие чудо природы. Может быть, гусыня не сочтет за труд снести нам на завтрак яйцо?

Мошка подумала, что Клент, будучи изрядно дородным, шагает по неровной дороге весьма проворно.

– Это гусак, – поправила она Клента, искренне удивляясь такой ошибке; с тем же успехом он мог назвать Сарацина кошкой.

– В самом деле? – сказал Клент и, достав из кармана перчатки, смахнул пыль с плеча. – Тогда советую поскорее свернуть ему шею. Будет весьма прискорбно, если ужин убежит у нас из-под носа. К тому же мертвую птицу легче нести и проще прятать.

Сарацин заерзал в руках Мошки и издал звук, похожий на бульканье закипающей воды. Он, конечно, не понял ни слова, но к тому, что Мошка покрепче прижала его к себе, отнесся неодобрительно.

– Сарацин – не ужин, – заметила она.

– О, в самом деле? Разреши поинтересоваться, что же он такое? Может, наш проводник через горы? Или твой заколдованный брат? Или нам предстоит перейти через мост, где в оплату принимают исключительно гусей? И смею напомнить, наша скромная провизия иссякнет быстрее, если в компании будет лишний клюв.

Мошка покраснела от злости. Клент осторожно покосился, задумчиво изучая ее лицо. Фигляр исчез, уступив место философу.

– Я ведь не напрасно упомянул провизию? Я просто уверен, что новый секретарь не мог допустить такую оплошность и отправиться в путь, взяв с собой из еды только несъедобного гуся. Всё настолько плохо?.. Ну что ж. Тогда следуй за мной.

С этими словами он свернул с тропинки и зашагал вверх по холму, где виднелась ярко раскрашенная часовенка, размерами не больше конуры. Под ее сводом деревянный святой сложил в молитве руки.

– Мистер Клент! – только и воскликнула Мошка, увидев, как мошенник достает из чаши для подношений горсть спелых ягод и кладет себе в карман.

– Обойдемся без истерик, девочка, – сказал тот, смахивая лист с головы святого. – Я лишь беру взаймы немножко провизии, которую возвращу в полном объеме, как только представится случай. Этот добрый малый…

– Добряк Построфий, – подсказала Мошка.

– Добряк Построфий… Он мой давний приятель. Присматривает для меня за всякой мелочью.

Клент сунул пухлую руку под свод часовни и достал оттуда коробку, завернутую в холст.

– Но… – начала было Мошка, да запнулась. Всё, что она может сказать, вызовет у Клента лишь смех.

«Но если мы заберем ягоды Добряка, – думала она в отчаянии, – как он сможет уберечь Чог от бродячих мертвецов? Он ведь должен брызгать соком им в глаза, чтобы они не нашли дорогу домой».

До сих пор Мошка не слышала ни об одном мертвеце, который бы поднялся из могилы, вернулся в Чог и забрался в свой бывший дом. До сих пор…

– Поражаюсь твоей щепетильности, – сказал Клент, – принимая во внимание твою склонность к бандитизму. Поджог – серьезное дело. По мнению закона, немногим лучше пиратства. Что бы там на тебя ни нашло…

Стоило подумать о сгоревшей мельнице, череда образов пронеслась у Мошки перед мысленным взором. Она вспомнила лучину, обжигающую пальцы. Как ее бранили, если она подбирала свечные огарки, чтобы читать книги. Представила, как опекуны носятся по горящей мельнице, вынося мешки с мукой. Им и в голову не придет спасать племянницу.

– Это была плохая мельница, – произнесла Мошка.

– Один раз я видел, как повесили десятилетнего мальчика за то, что он поджег школу. Все его жалели, но закон есть закон. Помню, как стенала его семья, когда его везли на Веселую площадь. Когда правосудие свершилось, его тело отдали анатомам для опытов. Я слышал, у преступника вырезают сердце и проверяют, правда ли оно холоднее и чернее, чем у доброго человека.

Мошка невольно прижала руку к сердцу, будто сама хотела знать, не заледенело ли оно. Ей показалось, что в груди похолодело, так что стало трудно дышать. Мучит ли ее совесть? Или она прирожденная преступница, дьявольское отродье? Даже если так, представив, что ее повезут в клетке сквозь озлобленную толпу к месту казни, она ощутила острое раскаяние.

Но стоило подумать, что наказания удастся избежать, и к ней вернулось присутствие духа. Шагая за своим новоиспеченным начальником, Мошка проникалась чувством мрачного удовлетворения. «Должно быть, я насквозь испорчена», – думала она. Но правда заключалась в том, что сожаления о сгоревшей мельнице перевешивало нежелание давать Кленту сведения для доноса.

«Я больше не увижу все это, – размышляла Мошка, удаляясь от знакомых мест. – Никогда».

Путь стелился под ноги. Вскоре Мошка зайдет так далеко, как не заходила никогда. Она уже предвкушала это острое ощущение, но, к ее удивлению, знакомый лес перешел в незнакомый совершенно незаметно. Трели пробуждающихся птиц казались ей голосами преследователей.

Тропа шла неровно: она то поднималась, будто опасаясь потерять из виду верхушки холмов, то снова ныряла в низину, пугаясь прохладного ветра; иногда она словно забывала что-то и возвращалась, чтобы вскоре повернуть обратно. Наконец тропа вышла из-под деревьев к каменистому речному берегу и успокоилась. Дальше пошла нахоженная, уверенная в себе дорога.

– Стой, – сказал Клент. – Ну-ка подними лицо, благородная дама.

Он вытер ржавчину с Мошкиных щек, поправил накидку, чтобы скрыть пятна грязи, и сказал со вздохом:

– Тут я бессилен. Будем надеяться, что добрые жители Суровой Качели не примут тебя за лесного духа, пришедшего кусать детей за нос.

– Мы идем в Суровую Качель?

– Да. Все будут думать, что мы идем в Высокий Клин, где пересекаются главные дороги, а оттуда – в столицу или Пинкастер. Никто не догадается, что мы идем в портовый город.

– Так мы что – поплывем на лодке?

Клент ничего не ответил.

Река вывела путников из леса, и они зашагали по травянистому склону, уставленному стогами сена. Поперек склона были выдолблены широкие уступы, чтобы было удобнее обрабатывать землю. Со стороны казалось, что по холму прошлись гигантскими граблями.

Мошка завороженно смотрела на крестьян в кожаных жилетах, свободных рубахах и широкополых шляпах с пряжками. Все женщины носили простые платья из грубой материи, куда свободнее, чем одежда Мошки. На головах красовались белые чепцы, поверх них – широкие соломенные шляпы, завязанные разноцветными лентами на подбородке. Мошка же, как и все чогские девушки, носила плотно прилегающий капюшон из вощеной парусины, пахший прогорклым жиром, но защищавший от воды. Ей казалось странным надевать сразу два головных убора, но, судя по тому, как ей вслед хихикали местные девушки, ее одежда тоже вызывала у них недоумение.

Еще до того, как Суровая Качель представала взору путника, на него обрушивался звук: ветер, несущийся с бешеной скоростью через ущелье, завывал как хор безумных йодлеров. К вою примешивался зловещий грохот, будто обвал в горах.

Вскоре холмы расступились, и Мошка увидела, что речка, которую чогцы считали настоящей рекой, оказалась лишь малым притоком настоящей реки. Это был не пенный ручей, бегущий по каменистому руслу. Это был глубокий и широкий водный поток с мощным, стремительным течением. Река Слай.

На дальнем берегу реки Слай раскинулась Суровая Качель. Сады и крыши пестрели, точно карнавальный балаган. Большая часть города лежала напротив грандиозного двухъярусного моста, от которого шла главная улица, с магазинами, тавернами и прочими заведениями. Меж крылечек, балконов, окон и крыш протянулись веревочные и деревянные лестницы. Повсюду были развешаны разноцветные ткани, полоскавшиеся на ветру, как паруса, – оранжевые, нежно-розовые, небесно-голубые, изжелта-зеленые. Мошка впервые видела настоящий город. От размаха, пестрых красок, водоворота жизни и всяких удивительных штук у нее закружилась голова.

Над рекой кружились чайки, точно чаинки в чашке. Они парили над каждой лодкой и пронзительно кричали, словно требуя чего-то. Если носильщик, идущий по палубе, ронял еду, чайки мигом набрасывались на добычу. На каждой крыше красовались яркие вертушки, свистки в виде птиц и куклы с колокольчиками. Наверное, они должны были отпугивать чаек.

А сами лодки! Сурового вида баржи, глубоко осевшие под весом тюков и ящиков. Гогочущие матросы на борту плюются в реку табачной жвачкой. Рыбацкие лодки с поднятыми носами, двухвесельные ялики и баркасы напоминают громадные черепашьи панцири. Некоторые украшены длинными флагами с эмблемами гильдии Лодочников.

Клент поднялся по деревянным ступеням на мост и подошел к дверям какого-то магазина.

– Заглянем сюда на минуту, – сказал он Мошке. – Здесь живет старинный друг, которого я обещал навестить при случае. В наших обстоятельствах он изрядно нам поможет. Могу я напомнить, что молчание – первое качество хорошего секретаря?

Приняв важный вид, он прошел в дверь, и Мошка последовала за ним.

Внутри магазинчик выглядел так, словно по нему прошлась горгона Медуза, превращая все в камень. На столе и подоконнике были разложены каменные перья, каменные трубки и цветы. У окна были подвешены два птичьих скелета, так, чтобы их изящное строение было лучше видно на свету. Там были каменные береты и каменные сандалии, каменные шарфы, ленты и монеты – и все это было выполнено с таким мастерством, точно эти вещи оставили здесь ожившие статуи. Мошке они напомнили окаменелости в водах реки Чог.

– Вот мы и пришли, – сказал Клент. – Ах, мистрис Дженнифер Бессел!

Мистрис Бессел оказалась коренастой загорелой женщиной, излучающей доброту. Ее голые руки побелели от муки, а волосы, выглядывавшие из-под чепца, были заплетены толстым узлом. Но интереснее всего Мошке показались ее муслиновые рукавицы с обрезанными пальцами.

– Мистер Клент! – воскликнула мистрис Бессел. От широкой улыбки ямочки на щеках превратились в глубокие бороздки. – Что, мой драгоценный друг, никак тебя виселица не дождется?

– Нет, нет, – заверил ее Клент. – Ни бог, ни черт, ни человек не сможет помешать мне навестить вас, дражайшая Джен.

Джен рассмеялась в ответ. Мошке смех показался натянутым.

– А это, – сказал Клент, показывая на Мошку, – моя племянница из…

– Чога! – договорила за него Джен. – Милочка моя, какие светлые у тебя брови!

Парусиновый капюшон защищал от воды волосы, но не брови. За долгие годы брови чогцев выцветали и становились почти прозрачными, что придавало лицам удивленное выражение. Мошка не была исключением.

– А ты все так же наблюдательна, Джен, – сказал Клент, и Мошка уловила нотку неудовольствия в его голосе. – Да, она жила в этой малоприятной деревне. После Чога наша одежда так вымокла, что я боюсь, как бы бедное дитя не слегло в горячке. Джен, душечка, я очень надеюсь, ты одолжишь нам одежду, чтобы мы…

– Меньше бросались в глаза местным жителям? – закончила за него мистрис Бессел.

И Мошка окончательно уверилась, что мистрис Бес-сел знала Эпонимия Клента давно и основательно.

Клент ничего не ответил, только смущенно опустил глаза и улыбнулся.

– Что ж, – согласилась мистрис Бессел, – взамен я возьму вашу одежду.

Повернувшись к Мошке, она сказала:

– Слушай, цветик, там, за дверью, будет лестница. Поднимись по ней на чердак, там увидишь кожаный сундук. В нем лежит серое платье, оно должно быть тебе впору, там же найдешь чепчики и шляпы. Но больше ничего не трогай, хорошо?

Мошка поднялась на чердак и, открыв сундук, достала новую одежду. Перекинув платье через руку, она осторожно спустилась по лестнице и стала переодеваться у двери, чтобы слышать, о чем говорят Клент и хозяйка.

– Не слишком ли молода для тебя? – поинтересовалась мистрис Бессел.

– Ох… Печальная история, на самом деле. Я подобрал ее на задворках, чуть живую от голода. Все же у меня не каменное сердце… Ай!

Мистрис Бессел проворно схватила Клента за нос щипцами для сахара.

– Вот что, Эпонимий. Когда я захочу послушать твоих баек, я тебе так и скажу. И даже дам монетку за такое удовольствие. А сейчас лучше скажи, есть ли у тебя новые воры на продажу?

От этих слов у Мошки пересохло во рту. Неужели Клент собирался продать ее как рабыню?

– Ну конечно, Джен. Четверо. Удильщик, ныряльщик и два рыцаря дороги.

Мошка в свое время прочла несколько дешевых повестей для народа и знала, что удильщиками называли воров, которые, спрятавшись на крыше дома, ловили удочками поклажу с проезжающих мимо повозок. Ныряльщиками окрестили воров-карманников. А рыцарями дороги – разбойников, грабивших экипажи.

Через щель в двери Мошка увидела, что Клент передал мистрис Бессел несколько листов с текстом, отпечатанным крупным шрифтом. На каждом листе красовалась красная восковая печать гильдии Книжников. Мистрис Бессел слишком углубилась в чтение, проговаривая слова вполголоса, и не заметила край конверта, торчащий из сумки Клента. Да и осторожный Клент быстро запрятал его поглубже.

– Мм, – протянула мистрис Бессел мечтательно, – люблю следить, что происходит в нашем деле, даже спустя столько лет…

– Вот эта штучка должна тебе особенно понравиться, Джен, – сказал Клент, взяв один лист, и стал читать вслух: – «Отчет о хитроумных преступлениях банды Розмари Пеппетт, известной также под именем леди Ладошка». И дальше: «Со времен печально известной леди Скользкий Пальчик нам не доводилось видеть подобного мастерства, и отваги, и столь умелого владения женскими чарами, что жертвы ощущают себя редкими счастливцами…»

Мистрис Бессел издала печальный смешок.

– Пух и перья! – воскликнула она. – Воистину женские чары… Я никогда не применяла своих чар как мистрис Скользкий Пальчик. А могла бы…

– О да, – сказал Клент добродушно. – Ты могла бы, Джен.

Улыбка мистрис Бессел чуть поблекла, и она задумчиво огладила свои рукавицы. Затем вздохнула, словно прогоняя воспоминания, и взглянула на Клента с наигранной улыбкой.

– Ладно, что тебя задержало?

– Боюсь, я так полюбился жителям Чога, что они никак не хотели расставаться со мной. Да-да, и, когда я уже собирался раскланяться, они… заковали меня в кандалы.

– Ах, ты в своем репертуаре… И что же ты успел слямзить, прежде чем попался?

– Я не попался, – заявил Клент с обиженным видом. – Полагаю, я пал жертвой предательства. Прошлой ночью в магистрат приехал некий человек и говорил с судьей. И еще… может, ты скажешь, я старею и становлюсь мнительным, но с тех пор, как я покинул столицу, меня преследует чувство, что надо мной нависла тень.

– У виселицы длинная тень, – произнесла мистрис Бессел, – и порой она закрывает солнце. Однажды я устала чувствовать эту тень у себя на шее и сделалась добропорядочной женщиной. И еще поэтому.

Она подняла ладони, показав их Кленту тыльной стороной. Под тонкой тканью рукавиц Мошка разглядела клеймо в виде буквы «В» – за воровство.

– Это не страх виселицы, – сказал Клент. – Моя тень из плоти и крови и ходит на двух ногах. Джен… Я не могу задерживаться. Скоро чогский сброд пронюхает, где я.

– Эпонимий, – сказала мистрис Бессел строго, – что за дьявольскую кашу ты заварил? Когда-то мы были напарниками, а теперь ты скрываешь от меня, на кого работаешь последние два года. Что за тайны?

Повисла тишина. Клент молча гонял пальцем блокнот по столу. Наконец Джен тяжело вздохнула и сказала:

– Твоей девочки что-то долго нет. У нее длинные пальцы, я это заметила. Если в доме что-то пропадет, ты поплывешь отсюда по реке. Без лодки.

Мошка решила, что сейчас самое время вернуться, и вошла в комнату с невинным видом.

Мистрис Бессел повернулась к ней с мягкой улыбкой.

– Ну-у, – протянула она одобрительно, – так гораздо лучше, цветик.

– Мошка, – сказал Клент, – нам понадобится кое-что с западного берега.

Брошенный кошелек Мошка поймала перед самым лицом.

– Возьми буханку хлеба, – продолжал Клент, – немного сыра и… пару яблок, если хватит денег. Да, гуся с собой не бери, пока мы не придумали, как его замаскировать.

Мошка против воли оставила Сарацина и отправилась на главную улицу Суровой Качели. Она понимала, что Клент мечтает избавиться от нее, но вряд ли он стал бы на прощание дарить ей кошелек.

На другом берегу Мошка увидела синий купол церкви, и ей стало не по себе, словно на сердце упала тень. Девочка машинально остановилась, и сзади по ноге больно ударила телега.

Мошка нетвердым шагом побрела к церкви. Если ее все-таки повесят за поджог, ей не помешает исповедаться.

Раньше она бывала только в церкви хуммельского прихода, похожей на амбар, в котором притаилось несколько гробниц. Церковь Суровой Качели показалась ей настоящим собором, хотя на жителя большого города она не произвела бы впечатления.

Крышу церкви украшал затейливый орнамент, похожий на резьбу по слоновой кости, – это поработали чайки, загадившие церковь за прошедшие века. Резные дубовые двери треугольной формы были выше дверного проема примерно на фут и до конца не закрывались. В оставшуюся щель протискивались прихожане. Мошка не могла знать, что эти двери попали сюда во время гражданской войны из другой церкви, разрушенной при мятеже.

Проскользнув внутрь, Мошка очутилась в прохладном полумраке и увидела Почтенных покровителей. Повсюду были гравюры с изображением святых, строгих и похожих друг на друга, точно карточные короли. Фрески с Почтенными поднимались под самый потолок с темными стропилами. На кафедре и алтаре стояли деревянные статуи Почтенных. С верхушек колонн на Мошку взирали каменные изваяния Почтенных. Соломенный Добряк терпел мучения от крыс, рвущих его на части, а в углу тихо покрывалась плесенью Добрячка с телом из турнепса и головой-картошкой.

Мошка озиралась вокруг, не зная, какому святому отдать предпочтение. В вышине, на стропиле, она увидела Добряка Построфия, но он как будто был занят разговором с госпожой Гранулой, защитницей домашнего скота, и Мошка не решилась вмешаться. К тому же Построфий напомнил ей дядю Запада. А госпожа Гранула, хоть и была полнее тети Брионии, обладала таким же пристальным и недобрым взглядом.

«Я тебе говорила, – прозвучал в ушах у Мошки воображаемый голос тети Брионии, – всегда говорила, от этой девчонки добра не жди. Пригрел змею… Хотя чему удивляться при таком-то отце? Книги ее испортили. Никогда еще не встречала такой всезнайки».

Слово «всезнайка» прозвучало с особенным пренебрежением, точно отборное ругательство. Мошка до боли сжала кулаки.

Она осмотрелась, пытаясь найти лицо, похожее на Квиллама Мая, но такого не было – ни один святой не носил очков и не сидел над книгой. Все равно ему бы не понравилась такая компания, решила Мошка, – Почтенные столпились, как муравьи в муравейнике, и знай себе бубнят о еде для людей и кормах для животных, о том, когда собирать урожай, что делать со свечными огарками и как чистить курятник.