Факап

То есть таких слов не было. Слов вообще не было. Но если бы это были слова, они были бы примерно такие. Может быть, ещё точнее. Хотя слов не было. Было точное ощущение. Не знаю, как объяснить, Лена, просто поверь – точное ощущение. Бывает такое, оказывается. Понимай как хочешь. Если, конечно, ты сама не в курсах, в чём я теперь сильно не уверен.

В общем, я понял. И сказал «да». И меня тут же отпустило. Совсем. Не осталось ни капли страха или там возбуждения, вообще никаких чувств, кроме лёгкого любопытства. Так что я не особенно удивился, через пару минут обнаружив пропавшую цепочку у себя на шее.

Не удивился, нет. Но, скажем так, не обрадовался. Потому что, хоть убей, не мог понять, кто её на меня нацепил и зачем. Не сам же?

И вот тут опять в животе возник вопрос. «Прервать блокировку воспоминания?»

День 37

Обрывки сообщений идут постоянно. Уже не записываю. Смысл тот же – ко мне идёт на досветовой скорости спасательное судно, нужно ждать, экономить ресурсы и сохранять спокойствие. Я стараюсь. Даже по музыкальной части перешёл на Генделя. Ну и мемуар продолжаю. Всё-таки какое-то занятие.

Как выяснилось, всё случилось во сне. Я обычно сны не вижу. А тогда увидел, но забыл. То есть, как выяснилось, не забыл, ну да это один хрен, мне это ещё Борька Левин объяснял. Что мы на самом деле ничего не забываем, во всяком случае – естественным образом. Но я испугался, и от этого всё заблокировалось.

Короче. Я спал и во сне находился в треугольном пространстве, заполненном ничейной сообразительностью.

Только не спрашивай меня, Лена, что такое треугольное пространство. Так-то оно было типа во все стороны, бесконечное. Просто оно было устроено как треугольное. Ну как наше пространство – оно по сути кубическое. А там оно было внутри себя треугольное и какое-то перекорёженное. И вся эта хрень была наполнена умом. Только этот ум был ничей. Там не было никакого этого самого – ну, субъекта, что ли. Одна пустая сообразительность. Способность решать задачи. Растворённая в этом треугольном пространстве, как коньяк в кофе. Хотя, конечно, в кофе лить коньяк – то ещё извращение, я считаю.

Но там не было ни кофе, ни коньяка. Там вообще ничего не было, даже времени. Задач там тоже никаких не было, но это как бы не особо мешало: сообразительность решала задачу отсутствия задач, и она была бесконечной.

Да, вот что важно. Решение задачи это сознание воспринимало как её исчезновение. Было что-то, и его нет. Чик – и всё. Вот этим самым чик-чиком оно и было заполнено. Не знаю, как тут лучше сказать. Слов у нас таких нет.

А потом – хотя какое там «потом», там и «сейчас»-то никакого не было – кто-то взял маленькую часть этого пространства и переместил в другое. Которое не было ни треугольным, ни квадратным, никаким. Оно было свободным. И там были лаксиане.

Не знаю, кто они, как выглядели и что они делали. Таких слов у нас нет совсем. Одно я понял: лаксианские ключи и прочие артефакты для них – всё равно что для нас камни и палки. То есть что-то очень простое, элементарное. Которое можно взять и применить. И они применяли. Для каких-то целей, которые мы тут не можем не то что осмыслить – вообразить себе не можем. В принципе.

В конце концов ключ прикончил какую-то очередную задачу и в результате оказался здесь. И больше ничего не было, потому что лаксиане остались там, где свобода, а он оказался в каком-то заплесневелом углу нашего родного космоса. Но кусочек сообразительности не огорчился. И не обрадовался. Ему было нечем радоваться и огорчаться. Он снова перестал решать задачи и стал решать отсутствие задач.

Потом появился человек. Он нашёл ключ и стал его хозяином. Очень простым образом. Он поставил ключу задачку прервать все виды коммуникации между ним и всеми остальными сознаниями, кроме одного, его собственного. Ключ выполнил – и как бы оглох. То есть стал слышать только Комова – потому что это он и был.

Ключ снова стал решать задачи. Только теперь они шли исключительно от Комова. Пока не случилось что-то совершенно непонятное: ключ не смог прервать процесс. И другие, уже прерванные процессы снова возобновились. В том числе и контакт с другими сознаниями. Вот как, например, с моим.

Ну, это я потом сам допёр. Орёл наш, Геннадий Юрьевич, попал под луч вероятностного инвертора. А эта штука, собственно говоря, творит чудеса, то есть события с отрицательной вероятностью. Вот оно и произошло, и что характерно – в самом нежелательном для него смысле. Причём, похоже, Комов не понял, что случилось с его ценным имуществом. Видать, в этот самый момент его и вырубило. А потом его с вещичками разлучили, ну и сам он был, мягко говоря, не в форме. То есть так и не узнал, что его маленький треугольный друг перестал хранить верность. Поэтому Комов и попросил меня прихватить его вещички, ничего с моей стороны не опасаясь. Типа – посмотреть дядя Яша на них может, а воспользоваться – нет.

Разумеется, я и не собирался пользоваться. Зачем мне лаксианский ключ, тем более чужой? Абсолютно незачем. Хотя, конечно, в хорошем хозяйстве лишних вещей не бывает, но не таких же. Я человек ответственный. В нормальном состоянии, разумеется – когда я трезвый, бодрый, в здравом уме и твёрдой памяти.

Но я же спал. А со спящего какой спрос?

День 38

Никаких сообщений. Волнуюсь, если честно. Как-то уже привык к мысли, что меня отсюда вытащат. Даже начал думать, стоит ли оставлять этот текст. Фактически, сам на себя донос пишу. С другой стороны, стирать его как-то глупо. Ладно, сделаю так. Если не смогу скачать его с этого компа – сотру. Если смогу – у меня тоже есть шифроконтейнер. И не пустой, если что.

Ну ладно, поехали дальше.

Пропущу всякие свои сомнения-размышления и прочую экзистенцию. Тем более что мне очень скоро стало не до неё.

Вечером того же дня я, с компом и скорчером в пакете и с тёмными побрякушками на шее стоял в очереди в нуль-Т-кабину. Кроме меня, с планеты срочно дёрнули ещё человек тридцать. Виттеля среди них, что характерно, не было. Я его в тот день вообще не видел. Хотя специально искал, хотел попрощаться и попробовать всё же позадавать вопросики. Но не склалось.

Новости настигли меня на промежуточной нуль-станции возле системы Циклоп-7. Я там задерживаться вообще-то не собирался, но мне повезло как утопленнику: только я вышел из нуль-камеры и бодро направился в другую, как по громкой связи прошло: дорогие гости, извините, перемещения в пространстве откладываются на два часа в связи с флуктуациями торсионного поля, к вашим услугам буфет и зал ожидания.

Про торсионное поле я пропустил мимо ушей, так как от физиков знаю, что это лажа. Её обычно говорят, чтобы не волновать общественность. А что на самом деле, можно узнать у местного персонала. Что я и сделал, направившись в тот самый буфет – неплохой, кстати, сюда бы такой – и поболтал с местными техниками. Которые попили со мной чайку и поведали, что за херотень случилась.

Как выяснилось, они вляпались в типовой факап: неожиданное появление проверяющей инстанции. Точнее даже не инстанции – об этом бы их предупредили, – а просто какой-то вредной тётки с корочками ПСГВ. Это космическая противопожарная служба глубокого вакуума, если кто не знает. На самом деле она занимается всеми вопросами безопасности всяких висящих в пустоте объектов, начиная с герметичности и кончая противометеоритной защитой. Люди они очень въедливые и крайне вредные, их этому специально учат. Правильно, в общем-то, учат. Потому что с вакуумом не шутят. Григорянц у нас из спасателей, так вот он рассказывал, как в молодости разгребал факап на станции Бета-четыре. Ему шлюзовыми воротами тогда отрубило полруки, потом год растили. А его друг там так и остался. Ну а когда дело расследовали, то выяснилось, что станция разгерметизировалась и сошла с орбиты из-за разрушения головки какого-то выпускного клапана. Который проработал в три раза дольше положенного, просто забыли поменять. Теперь, конечно, такое маловероятно, во всех узлах стоят датчики, таймеры и прочая хрень. Но ПСГВ датчикам не доверяют. Потому что за всей этой техникой ещё долго придётся лужи подтирать.

Но та тётка была вредной не только по профессии, но и по жизни. Она постоянно ходила через эту станцию и всё время скандалила по разным поводам – то ей кибер-уборщик моющим средством туфли обрызгал, то в сортире не было дезодоранта с лимонным ароматом, без которого ей не ссалось, извините за скатологический юмор… В общем, она накопила негатив и решила отыграться. Поэтому в очередное своё посещение она предъявила корочки и потребовала немедленной проверки пожарного оборудования. И обнаружила древний огнетушитель со стёршейся маркировкой годности. При этом, как клялись и божились техники, огнетушитель нормальный, у него срок годности вообще что-то около пятидесяти лет, космическая же вещь. Просто он неудачно висел, и краска затёрлась. Тётка подняла кипеш, и теперь вся станция встала, потому что во время проверочных мероприятий по инструкции надо прекращать работу, за исключением экстренных случаев.

Я в эту историю, естественно, не поверил. Как завхоз говорю: космическая краска не стирается, тем более сама по себе, как окрашенный предмет ни вешай. А вот насчёт огнетушителя – очень возможно. Только, думаю, в огнетушителе том вовсе не пена была, а кое-что другое. Почему и нуль-камеры отключили – ищут остальное и не дают персоналу сбежать с парочкой таких же. После чего кому-то надают по попе и запретят работать в космосе. Ибо хотя все техники квасят, да не все попадаются. А попавшиеся считаются профнепригодными. Что совершенно правильно и справедливо. Но ребятам в оранжевых комбинезонах я этого говорить не стал – зачем портить отношения.

Короче, я пил чай и почувствовал, когда на браслет мне пришло сообщение от Евгения Марковича. Даже не сообщение, а целое письмо.

Оно меня совсем не порадовало. То есть не то слово, как не.

Сначала Славин в очень осторожных и обтекаемых выражениях – что само по себе плохой признак – информировал меня о том, что у Комова с Горби состоялся какой-то разговор. После которого Комов – ещё недавно собой являвший что-то вроде зомби – внезапно возглавил спасательную экспедицию в окрестности Фомальгаута, в хромосфере которого застряло тагорянское судно. Почему да как – выясняется. Но ожидать скорого возвращения Геннадия Юрьевича на Землю не стоит. А до его нескорого возвращения он мне настоятельно рекомендовал бы – раз уж я так категорически настроен против внеземного отдыха – заняться одним поручением, которое у Славина для меня как раз есть. Нужен представитель КОМКОНа на конгресс какой-то там общественности, который как раз собирается на Луне в Главном Куполе. Вот, значит, мне желательно там поприсутствовать. В смысле – посидеть в зале. Недельки две, до закрытия.

Я чуть браслет о стену не расколотил. На такие задания – посидеть в зале – у нас отправляют либо совсем ещё зелёных стажёров, либо сильно проштрафившихся. То есть не просто сильно, а позорно, на грани профпригодности. Евгений Маркович это прекрасно понимал. Как и то, что ни на какой конгресс я не поеду. Ибо дисциплина дисциплиной, а всему есть граница, и сейчас он её перешёл.

Чтобы сберечь нервишки и казённое имущество, я попросил лаксианский ключ меня успокоить. Помогло. И я, вместо того, чтобыжечь себе печень, прикинул кое-что к носу. И рассудил так, что Славин просто прикрывает задницу. А именно – я в данной ситуации имею только два выхода: бросить на стол заявление об уходе или наплевать на приказ. Первое на самом деле не выход, так как перед уходом я должен, согласно подписанным мною обязательствам, отработать ещё как минимум два месяца. В течение которых я должен отчитаться, сдать все дела и пройти психологическую обработку. При этом отправить меня на Луну Евгений Маркович всё равно вправе, так как эти два месяца я остаюсь его непосредственным подчинённым. Значит, думает он, я просто положу на приказ и исчезну из поля зрения. Как минимум до возвращения Комова. А там как фишка ляжет: если наш герой вернётся с триумфом и сохранит своё положение в Мировом Совете, то Маркович просто забудет о моей выходке. Если всё пойдёт в другую сторону – избавится от меня с относительно чистой совестью.

Как бы даже и не очень подло. Для КОМКОНа, во всяком случае.

День 39

Опять никаких сообщений. И дата завтра нехорошая – сорок дней. Есть у лётчиков суеверие насчёт сорока дней. Если кто умер в пустоте, то через сорок дней его последний раз поминают. Не знаю, откуда это взялось, говорят, что-то древнее, из мифологии. Ну, я тут фактически погребён заживо, причём именно в пустоте. Вот и лезут всякие мысли в голову. А биологическая смесь, наоборот, в рот не лезет. Обычно я её всё-таки жру, а сегодня не смог себя заставить.

Что-то со мной не то. Провериться не мешало бы, да где там.

Зато сделал горячую ванну и помылся как следует. А также решил наконец проблему с ногтями – нашёл среди инструментов маленькие кусачки и навёл-таки гигиену на всех четырёх конечностях. Неровно получилось, зато больше ничего не стучит.

Ну и с кое-чем другим пора бы разделаться. Хватить уже оттягивать. Раз уж взялся за гуж, придётся лезть ещё и в этот кузов. Или как оно там, не помню.

Лена, если ты всё-таки это увидишь. Чего мне теперь не хотелось бы. Но если чего вдруг. Иногда случаются совершенно жуткие факапы вообще на пустом месте. Просто потому что фишка легла вот так криво.

Ну вот хотя бы. У нас в лётном мальчишка совсем молодой забрался в дюзу орбитального катера. Потому что кретины-одногодки над ним прикололись. Сказали, что в рабочей зоне дюзы из-за температур и давления образуются алмазы, которые потом можно огранить в бриллианты и менять на чёрном рынке на всякие интересные штучки. Чушь собачья, а парень поверил. И полез. Техники не уследили, они вообще следить за такими вещами не обязаны. Камеры за всем следят, и компьютеры всё распознают. Они всё сняли и всё распознали, вот только тревогу поднять не смогли, потому что как раз в этот момент началась учебная тревога. Вот так всё совпало, понимаешь, Лена? Вот так всё совпало. И наш инструктор, согласно лётному расписанию, занял место в рубке, раскочегарил систему и врубил предстартовый комплекс. В том числе и предпусковой подогреватель. Ну нельзя живую плазму прожимать через холодную дюзу, потому что такие перепады температур никакое вещество долго не выдержит. Поэтому дюзу сначала разогревают, норматив – девятьсот градусов за шесть сек.

Потом комиссия действия инструктора изучала по записи. С лупой и посекундно. Ну всё он сделал правильно, вообще всё. Ему в результате ничего не предъявили. Только сделали психокоррекцию, стёрли память и перевели на Марс, в тамошнее лётное. Потому что ему после этого как-то жить не очень хотелось, да и ребята смотрели нехорошо. Люди так устроены, им нужно, чтобы кто-то был виноват.

Так вот. Я себя виноватым не считаю. Я просто хотел спать. Я же не знал, что так получится. Я даже предположить не мог.

Ладно, к делу. Хорошо подумав, я решил ни на какую Луну не лететь, но и не ховаться в каких-нибудь дырах мироздания, а воспользоваться своими правами и нагрянуть на любимые склады с внеплановой проверкой. В принципе, я ведь никаких приказов ещё не получал. Письмо Славина было частным, я по нервянке не учёл этого момента. Он меня фактически известил о намерениях. А я мог сделать вид, что принял решение о проверке до того, как получил прямое указание. Снять меня с проверки, конечно, можно, но не к общественникам же на Луну – свои же подчинённые засмеют. Так что Евгению Марковичу пришлось бы придумать для меня что-нибудь другое или просто оставить в покое. Я прикинул и решил, что он выберет второе. А там вернётся Комов и что-нибудь как-нибудь развиднеется.

Конечно, у меня имелся и личный интерес к любимому складу. Там у меня было кое-что закопано по разным углам, и я намеревался проверить, что из этого пропало и по каким документам оно проходило. А также пообщаться кое с кем и всё такое прочее.

Комконовские склады – это в основном объекты типа УКБ. По-простому УКБ – это орбитальный бокс, переделанный из астероида. Вырезанный плазморезами, если точнее. То есть это система искусственных пещер, внутри которых есть кислородная атмосфера, тепло и свет, а также очень много лифтов, грузоподъёмников, шлюзов и много чего ещё. Очень удобно. Кроме одного момента – у наших УКБ нет прямой нуль-связи ни с чем. В принципе нет, даже заблокированной камеры на крайний случай. Даже к ТС нет прямого доступа. Потому что некоторые вещи, которые там хранятся, бывают немного неоднозначные. Особенно неоднозначные они для сил разума, которые, кстати, с нуль-сетью на очень дружеской ноге. Поэтому у нас всё очень олдскульно-только эпсилон-деритринитация, только грузовые челноки, только хардкор.

Я, конечно, в челноке трястись не собирался. Мне нужно было добраться до комконовской спейс-платформы на Амальтее, где я просто взял бы катер и полетел куда надо. Благо пилотское свидетельство я каждые пять лет продлеваю. Это иногда сильно экономит время.

Но сначала мне нужно было сделать множество мелких телодвижений.

Со станции я выбрался при помощи лаксианского ключа. Просто вошёл в камеру, попросил ключ отменить блокировку и набрал номер нуль-коллектора «Денеб-8». Немножко боялся, но всё прошло как по маслу – камера сработала, через секунду я уже стоял на денебовском синем пластике. Там я выпил пива – безалкогольного, правда, но всё-таки – и взял на час личный бокс. Рассчитывая, что за часок управлюсь, потом ещё, может, поем и ионный душик приму, как раз челнок подойдёт.

Боксы денебовские тот ещё сервис: такие пенальчики, где можно или поспать, или поработать с компом. Делали их ещё до нуль-Т, для транзитных путешественников, ожидавших отлёта. Но и сейчас они вполне себе востребованы. Бывает, человеку хочется поспать перед дорогой. Или письмо написать. Или просто подумать.

Вот лучше бы я там поспал. Взял бы не рабочий бокс, а коечку. Ведь чувствовал, что в сон клонит. И взял бы. И ничего бы не случилось. Нет, я взял два эспрессо и сел за комп. Торопился куда-то, наверное, идиот несчастный.

В общем, часа мне не хватило. Если бы я мог рассчитывать на подпись Славина, был бы другой разговор. Но я выписывал именно что сам себе, а в таких случаях приходится обкладываться документами по самые брови.

Заодно, кстати, засёк забавный моментик. По ходу упарившись, я решил отвлечься ненадолго. И дочитать документ Виттеля. Там остался самый хвостик, не то чтобы важный, просто не люблю оставлять дела незаконченными. Так вот, ссылка на неиндексированный файл оказалась битой. Нет, у меня, конечно, сохранилась копия, но та самая ссылка – упс, уже никуда не вела. То есть если бы я не бросился сразу рыть и копать, а отложил бы дело на потом, то ничего и не нашёл бы. Типа – «а вот посмотрим, насколько тебе это надо». Ну Виттель – своеобразный тип, как и все эти друзья, причастные к силам разума. Есть в них вот это, я даже не знаю, как назвать. Эстетство какое-то, что ли. За это мы их, помимо всего прочего, и не любим… Так что вместо Виттеля я дочитывал пресловутую Ингу Зайонц. То есть не саму её книжку, её-то я давно прочёл, а «Ответ на критику». Мне показалось неубедительно.

В общем, часа за три система проработала, и всё было в ажуре, как выражается Славин в таких случаях. Вышел я весь такой собой довольный, пошёл в регистратуру. И там мне сказали, что портал до Амальтеи, оказывается, уже полгода как закрыт. Потому что на неё насели физики, обнаружившие именно в этой точке переброски какой-то интересный эффект тонкого вакуума. И теперь они там устроили лабораторию, гоняют массу туда-сюда, чуть ли не живут здесь, на станции, и уходить не собираются. Ну что делать, наука у нас в приоритете. Но вы не волнуйтесь, ничего страшного, вы сейчас переходите отсюда на «Арктур-2», а оттуда на порт Энцелад и с Энцелада на Амальтею. Всё нулём, минут десять хватит.

Ну да, формально – так оно и есть. Но я не люблю Энцелад. Я там был три раза, и всякий раз случался крайне неприятный факап. Сначала я через него возвращался с того самого задания, после которого меня перевели в действующий резерв. Во второй раз я там расстался с очень милой женщиной. По глупейшему поводу разругались. Ну хорошо, пусть не по глупейшему. Но разругались. И разбежались. Как выяснилось потом, навсегда… А третий раз я там был сравнительно недавно. И потерял сумку с коробкой настоящих кубинских сигар, прямо с Real Fabrica de Tabacos Partagas, которые мне подарили на юбилей. Я всех на уши поставил, порт перерыли, но сумку так и не нашли – наверное, тупой кибер закинул её в мусор.

В общем, в третий раз на Энцелад мне очень не хотелось. Особенно в данной конкретной ситуации. Ну не хочу я больше никогда видеть его порт, стеклянную стену и за ней взвешенную белую муть кольца Е. Не хочу. Чисто из суеверия.

Нет, если бы других возможностей не было, я бы, наверное, плюнул. Не такой уж я нежный. Но поинтересоваться, нет ли вариантов – поинтересовался, естественно.

Оказалось, есть. Вот только что к «Денебу-8» пришвартовался прогулочный челнок на двадцать восемь человек. Экскурсия по первому классу, точка назначения – порт Япет. С его огромным нуль-терминалом, откуда можно уйти хоть на Землю, хоть на Синие Пески. А уж на Амальтею так и подавно. На всё про всё часа два, зато можно полежать в удобном кресле, посмотреть на виды родной Галактики, ну и откушать всяких напитков, которые в космосе нельзя, но на прогулочные челноки это не распространяется. На этой конкретной экскурсии проводится презентация коньяков из коллекции Ферапонте-Нова, настоящая органика по традиционным рецептам, по результатам презентационного тура будет принято решение о химическом синтезе самых интересных вариантов…

Лена, ну ты поняла, что я выбрал.

День 40

Жду спасателя, весь на нервах, всё из рук валится.

Попробовал сдуру запечь биологическую смесь в тостере – между двух парапластовых пластинок. Думал, вдруг получится что-то вкусное. Смесь сгорела, а пластины намертво склеились. Вонь страшная. Сижу теперь как дурак, дышу ртом, надеюсь на вентиляцию – должна справиться. Хорошо хоть противопожарная система не активировалась. Вот это был бы факап так факап.

Ну что мне теперь делать? Разве что писать. Тем более, немного там уже.

В общем, полетел я на том челноке. И сначала даже был доволен. Кораблик был из последних моделей, гравикомпенсация такая, что даже взлёта не замечаешь, в иллюминаторе красотища – планеты в ряд на фоне спиральной галактики. Очень возвышенное зрелище, духоподъёмное, я бы сказал.

Дальше, однако, начались проблемы.

Сначала выяснилось, что хвалёный коньяк с Ферапонте-Нова уже весь вылакали. Так что мне принесли обычную химию а-ля Martell Medaillon. Я его не то что не люблю, наоборот, очень уважаю. Но вот как раз от него-то я в сигарное настроение впадаю особенно быстро. А курить даже в прогулочных судах нельзя. Вообще никак, так как воздухоочистка и противопожарка встроены в корабельные системы на базовом уровне и не отключаемы в принципе. То есть я, наверное, мог бы их отключить. Но с непредсказуемыми последствиями. Да и курева у меня не было. А если б было – поднялся бы кипеш, тоже с непредсказуемыми последствиями. Так что я пил этот дурацкий коньяк, закусывал сыром с лимончиком, а вот радости настоящей не чувствовал.

Потом мне приспичило, так сказать, руки помыть. Туалет, однако, был оккупирован киберами-уборщиками. Я пошёл к администраторше. Та сказала, что одному пассажиру внезапно стало плохо, и теперь нужно минут десять, чтобы прибраться. Я это так понял: кто-то перебрал коньяка и заблевал весь сортир. Того самого коньяка, которого мне не досталось. В общем, пилоты меня пустили в свою кабинку, но настроения мне это тоже не прибавило.

И вот после всего этого – тот мужик. То есть мой сосед спереди.

Лица его я так и не видел. Только лысину. Но лысину я запомнил. Знаете, я против лысых ничего не имею. Хотя у меня лично не лысина, а голова без волос. Но тут передо мною даже не лысина, а плешь: потная, багровая, похабная какая-то. С тремя сальными волосёнками на темечке. Такое детям нельзя показывать, я считаю. Я не ребёнок, но всё равно – зрелище было на редкость гадкое.

Но ладно зрелище. Этот тип храпел. Развалил кресло на полную, дрых в нём и храпел.

Вот я чего не понимаю. Храп – это ведь вредная штука. Вредная для самого храпуна, прежде всего. От храпа происходит задержка дыхания во сне и другие плохие вещи. Это не считая страданий окружающих. И позора. По-моему, это хуже, чем под себя во сне мочиться. Причём ликвидируется этот самый храп десятиминутной операцией. Быстро, безболезненно и навсегда. У нас в лётном всех храпунов после первой же ночи в казарме отправляют в медотсек и там решают проблему… И тем не менее всюду полно храпунов. Постоянно на них натыкаюсь.

Но это был храпун выдающийся. Он не просто храпел, он рычал носом, он выводил какие-то с присвистом рулады. Иногда замолкал, чтобы смачно поёрзать задницей в кресле и дополнительно всех позлить, а потом снова засыпал и принимался за старое.