Пленники раздора
- -
- 100%
- +
Обережница ссыпала содержимое совка в печь, ответила:
– Нет. Обыкновенный. Но в разуме. Сидит, на луну воет.
– Молодой? – живо поинтересовалась старуха.
– Меня чуть постарше.
– Хоть бы поглядеть свела! – обиделась карга.
– А чего на него глядеть? – удивилась обережница. – Сидит, зубоскалит да мечтает, чтоб девку привели повалять.
Бабка хихикнула.
– Ишь какой! И что, Лесанка, прям-таки с хвостом?
Девушка растерялась.
– Да нет, мужик как мужик… трепливый только. И всё просится, чтоб из клетки выпустили, делом каким заняли, мол, тошно сидеть. А куда его? Он ведь света дневного боится.
Бабка едко усмехнулась и сказала:
– А то в Цитадели тёмных углов мало! Схожу к главе, в ноженьки упаду, авось не обнесёт милостью. У меня вон дров на истоп почитай не осталось. Пущай зверина ваша колет. Воды опять же натаскает. Чего на него харч переводить, коли пользы никакой? Да и мне будет с кем словом перемолвиться…
Лесана едва не рассмеялась, представив, как вредная бабка станет гонять острого на язык Люта по коридорам Цитадели. Пожалуй, на вторую седмицу взмолится наглец о пощаде…
Девушка вовсе забыла про брата. А тот стоял, развесив уши и разинув рот: в казематах Цитадели сидит настоящий кровосос! Дане простой, а осенённый! Волколак-то ладно! Чай с ним он седмицу в санях ехал, даже привык. Но кровосос! Говорят, у них зубы длиной с медвежий коготь…
* * *Лесанка упала дрыхнуть. Казалось, ноги ещё с полу на лавку не закинула, а к подушке летит и уж сны видит. Но хоть не ревёт, ито ладно.
Русай выждал, покуда дыхание сестры выровняется, станет тихим и плавным. Авось теперь не проснётся. Спит-то она, конечно, крепко, но слух остёр.
Мальчик осторожно сел, стараясь не шуршать. Вздел порты и рубаху. Потом нащупал ногами сапоги, подхватил их и, как был босой, по студёному полу прокрался к двери. Два раза глубоко вдохнул-выдохнул, потянул створку. Уф! Не заскрипела. Накануне он её нарочно смазал тряпицей, смоченной в масле. Благо на поварне масла этого стояли полны кувшины.
В коридоре было тихо и темно. Привалившись к стене, Руська быстро повязал обмотки, всунул ноги в обувку и шмыгнул на нижние ярусы. Лишь бы не налететь на кого, а то ведь за ухо обратно сведут. Потому бежал он во весь дух.
Вот и всход. Теперь вниз. Та-а-ак… Он озадаченно замер перед расходящимися в две стороны коридорами. Налево или направо? Направо темно. Налево – вроде свет брезжит. Значит, налево. Ходящие ж вроде огня пугаются. Стало быть, там, где факела чадят, и искать надо.
Когда мальчонок вылетел из-за угла, то увидел забранную надёжной решёткой дверь, возле которой на скамье сидели двое послушников, читавших при свете лучины свитки. Чего сидят? Кого высиживают?
– Опа! А ты как сюда попал? – не дав Руське и рта открыть, спросил крепкий парень вёсен девятнадцати.
– Да это… – Мальчик развёл руками. – Заплутал.
– Зоран. – Выуч кивнул приятелю. – Сведи его наверх.
Зоран, придержав пальцем строку, на которой прервал чтение, бросил угрюмый взгляд на товарища.
– Сам дойдёт. – И добавил, повернувшись к мальчику: – Ступай прямо, а потом два раза налево и по всходу наверх. Гляди только в другую сторону не потащись. Там мертвецкие. Оттуда наверх не выйдешь. Чеши, чеши.
Пришлось, повесив голову, брести назад.
Сходил, называется… Поглядел на кровососа. Тьфу.
Хотя…
Направо мертвецкие? Там все дохлые, конечно, но хоть одним глазком-то поглядеть можно. Любопытно ж! И Руська заторопился по полутёмному коридору вперёд. Однако бежал недолго, потому что налетел с размаху на кого-то, вынырнувшего некстати из-за угла.
* * *Донатос шёл в мертвецкую. Он едва отвязался от Светлы, усадив её перебирать сушёный горох. Сказал дуре, будто хочет каши. Вот она теперь и перекладывала из миски в миску отборные горошины. Пусть забавляется, а то спасу нет.
Обережник уже спустился с первого яруса, когда из-за поворота навстречу ему вылетел привезённый Лесаной мальчишка ростом от горшка два вершка. И врезался рослому обережнику в живот.
– Чтоб тебя Встрешник три дня по болотам гонял! – выругался колдун, ловко цапнув мальца за ухо. – Ты чего тут шныряешь, а?
Даже в тусклом свете догорающего факела было видно, какой отчаянной краской залился паренёк.
– Дя-я-ядька, – заканючил он. – Я ж плохого не делаю. Почто ругаешься? Заплутал просто.
– Заплутал… – передразнил Донатос. – Иди отсюда, пока по заднице не отходил. Давай-давай шевели копытами.
Он отпихнул мальчишку.
Тот шмыгнул носом и побрёл прочь.
– Стой! – Колдуну вдруг стало любопытно. – А куда это ты пёрся на ночь глядя?
Мальчишка зыркнул исподлобья и буркнул:
– Хотел на кровососа живого поглядеть.
Донатос хмыкнул.
– Нет тут живых. Только мёртвые. Топай.
Паренёк нахохлился и спросил угрюмо:
– А мёртвых нельзя глядеть, что ли?
Колдун пожал плечами.
– Отчего ж нельзя? Можно. Только я не пущу. Все вы сперва люты́е. А потом блюёте по углам. Тебе ж такое видеть и вовсе не по вёснам. Ещё в порты надуешь.
– Чего это я надую? Чай ты не дуешь, – обиделся мальчик.
Донатос усмехнулся и привалился плечом к стене.
– Чай я постарше буду. Не боюсь.
Паренёк вздёрнул подбородок.
– А я, можно подумать, боюсь.
– А то нет? – спросил обережник, мысленно посмеиваясь.
– Чего их бояться? Они ж мёртвые.
Колдун вздел бровь.
– Они ходящие. Ну и воняют ещё.
– Конечно, воняют, раз дохлые. Ну дай посмотреть. Жалко, что ли?
Донатос подошёл к пареньку, вгляделся в синие глазищи и сказал задумчиво:
– Не жалко… Идём, коли смелый такой.
Детское лицо просияло на все казематы.
– Дядька, а тебя как звать-то? – Пацанёнок понял, что его не гонят, и осмелел.
Обережник удивлённо оглянулся и ответил:
– Звать меня креффом. Всё ясно?
– Дык, а по имени?
– Соплив ты ещё – по имени меня звать, – беззлобно сказал Донатос и распахнул дверь. – Заходи.
Мальчонок, не задумываясь и не задавая вопросов, смело шагнул в просторную залу с низким потолком. Здесь ярко горели факелы, освещая стоящие рядами длинные столы.
В зале оказалось полным-полно сгрудившихся вокруг своего наставника выучей в серых одёжах. Завидев Русая, все они недоуменно смолкли. Один даже шагнул к незваному гостю, чтоб вывести, но замер, увидев входящего следом Донатоса.
Крефф подтолкнул Русая в спину.
– Иди, иди. Чего застыл?
Тот обернулся сердитый.
– Так куда идти-то? Столов вон как много.
– К тому, который больше нравится, и иди. Гляди, сколько всего.
Руська огляделся. Краем глаза заметил, что незнакомый крефф глядит на него и стоящего позади обережника с таким же интересом, что и послушники.
Ишь, вылупились. Больше не обращая ни на кого внимания, мальчик медленно двинулся вдоль столов.
На первом лежала здоровенная волчица с окровавленным боком. Русай сунулся поближе. Потрогал безжизненно висящий хвост. Шерсть на нём свалялась. Некрасиво. Длинные когти на лапах оказались чёрные, крепкие. Пострашнее собачьих. А может, и медвежьих.
– Здоровая какая! – восхитился Руська. – А это вон чё?
Он кивнул на что-то, торчащее из меха.
– Это? – Крефф подхватил со стола щипцы и с хрустом вытащил из туши измазанный в чёрной крови наконечник. – Это стрела.
– А-а-а… – протянул с пониманием паренёк и сызнова двинулся вперёд. – А это?
Обережник посмотрел туда, куда уставился мальчик.
– Не видишь, что ли? Голова.
– Чья? – Русай обернулся.
Крефф наклонился и за волосы выдернул голову из деревянной лохани.
– Упыриная. Гляди, зубы какие.
– Да уж не дурак. Вижу, что не человечья. Фу, воняет.
Руська поморщился, глядя на мёртвое бородатое лицо, распухшее и синее. Но продолжил с любопытством таращиться на безвольно отвалившуюся челюсть. А после двинулся дальше. Незнакомый обережник, невысокий и кривоногий, стоял рядом со своими послушниками, сложив руки на груди, и с явным интересом наблюдал за Руськой. Выучи молчали.
– А этот нож для чего? – Тем временем кивнул мальчик на здоровенный тесак.
– Кости перерубать, – спокойно ответил его провожатый.
– А этот?
– И этот.
– А тот?
– Ты на ножи пришёл любоваться или на ходящих?
– На ходящих! – Русай двинулся дальше.
Выучи расступились, пропуская его к столу, на котором лежало принесённое с ледника обнажённое мужское тело с развороченной грудиной.
Мальчонок несколько раз обошёл стол по кругу. Деловито потыкал мертвеца пальцем, задумчиво пошевелил губами. Послушники переглянулись. А крефф смотрел только на Русая. Смотрел пристально, будто надеялся увидеть что-то неведомое прочим. Может, ждал, когда испугается. Иль, напротив, не хотел, чтоб пугался?
– Так я и знал, что брешет Тамир! – глубокомысленно изрёк Руська. – Он говорил, у них в нутре опарыши и черви. А там кишки только.
– Блевать-то не тянет? – спросил обережник.
– Не. Но воняют противно. Дядька, а чего вы с ними тут делаете? А?
С соседнего узкого стола, на котором поверх холстины были разложены чистые пила, крючья, тесаки и клещи, крефф взял нож и велел Русаю:
– Палец уколи.
– Донатос… – подал было голос другой обережник.
Но крефф в ответ лишь вскинул руку, призывая молчать.
– Коли́, чего смотришь? Боишься, что ли? – сказал он мальчику.
Руська, неотрывно глядя в глаза обережнику, проткнул кончик большого пальца на левой руке. Выступила капля крови.
– Молодец. А теперь разрежь ему вот тут. – Крефф указал на широкое запястье.
Мальчишка старательно, хоть и неумело, рассёк мёртвую плоть.
– Голова не кружится?
– Я что, девка, что ли? – спросил Руська, строго посмотрев на креффа.
Тот довольно кивнул.
– Капни в рану крови и скажи: «Эррхе Аст».
Паренёк посмотрел на обережника с подозрением, но сделал, как было велено.
Мёртвая ладонь поднялась и застыла.
– Ух ты! – Русай отпрыгнул от тела. – Это как, дядька? Это я?!
Выучи глядели на него, разинув рты.
– Понятно? – Донатос обвёл парней тяжёлым взглядом. – А вы тут как куры квохчете. Ты! Со мной пойдём. – Крепкая рука ухватила мальчишку за плечо.
– Дядька! – взмолился он. – Только сестре не говори! Уши надерёт!
– Быстро ж ты смелость растратил… – Крефф толкнул паренька к двери. – Шагай, упырёнок.
– Чего это я упырёнок? – обиделся он.
– Вот и я тебе не дядька.
Мальчонок надулся, но пошёл, куда вели.
– Сюда. – Крефф втолкнул его в освещённый лучиной покой, в котором за столом сидела растрёпанная девушка и перебирала горох. – Светла, на вот тебе помощника. Проследи, чтоб спать лёг.
– А Лесана? – вскинулся мальчик.
– А что Лесана? Пусть спит. Завтра с ней поговорим.
С этими словами он и вышел.
Глава 7
Воротившись утром в свой покой, Донатос нашёл зевающего мальчишку сидящим на лавке возле свернувшейся калачиком Светлы. Увидев колдуна, паренёк протёр глаза и сердито проворчал:
– Ты чего так долго, дядька? Я уж заждался. Она вон захворала. Горячая вся.
– Выдеру я тебя за дядьку, – пригрозил наузник и сел рядом.
Светла не спала, металась в полубреду. Огненная.
– Беги в башню целителей, кликни кого-нибудь: или выучей из старших, или креффа.
– А ты чего? – спросил мальчонок, спешно обуваясь.
– Чего надо. А ну бегом!
Мальчишка унёсся. Донатос же, делать нечего, отправился к Лесане.
Далеко идти не пришлось. Злая, как Встрешник, девка налетела на него в коридоре.
– Какого… он же дитё совсем! Упырь ты смердящий!!!
Колдун смотрел на обережницу красными от недосыпа глазами.
– Будет уж орать-то. Он сам пришёл. Не по нраву, так забирай обратно. Только назавтра всё одно под дверью мертвецкой будет топтаться. И у тебя не спросится. К Клесху идём.
– Ты!.. – Она схватила Донатоса за плечо, но он рывком стряхнул её руку.
– Охолонись! Расквохталась. Он колдун. Ты его учиться привезла или к подолу своему поближе? Хотя… откуда у тебя подол.
Лесана медленно отвела в сторону руку. На пальцах вспыхнули переливающиеся голубые искры.
– Уймись, дура, – устало сказал колдун. – Боюсь тебя, спасу нет. Прям как ты меня. На том и разойдёмся. Ты б меня убила, да не можешь. А я тебя, но тоже терплю. Цитадель она такая, всё в пыль перемелет: и ненависть, и злобу, и любовь. Не живут они тут долго. Да только ты никак этого понять не хочешь. Зря. Наставник твой быстрее поумнел.
Лесана продолжала прожигать его полным ненависти взглядом, но сияние её дара медленно угасало.
– Идём к главе, – повторил Донатос. – Мне тут с тобой брехаться никакого интереса. А мальчишку не береди. Как тебе ни противно, но мёртвое ему ближе, чем живое. Привыкай.
Развернулся и пошёл дальше. Лесана скрипнула зубами, но отправилась следом, в душе жалея, что не может удавить скотину прямо здесь, посреди коридора.
Глава беседовал с Лютом. Оборотень с плотно завязанными глазами сидел на лавке и что-то говорил, живо размахивая руками. Однако, услышав, как в горницу вошли посторонние, осёкся и смолк.
Лесана при виде пленника с трудом подавила досаду. Его тут только не хватало! Будет сидеть, уши греть. Не гляди, что уже несколько седмиц в темнице скучает, ни самоуверенности не растерял, ни дерзости. Учуял обережницу, подлец, и расплылся в улыбке, словно она на свидание к нему явилась.
Именно поэтому, поприветствовав Клесха, Лесана прошла мимо волколака, как мимо порожнего места, и опустилась на соседнюю лавку. Пленник того хоть и не видел, но всё одно как-то понял и едва слышно хмыкнул.
Донатос, в отличие от Лесаны, яростью во все стороны не пыхал. Сел спокойно рядом с оборотнем, небрежно отогнул у того ворот рубахи, прошёлся пальцами по собачьему ошейнику, которым, не мудрствуя лукаво, волколаку заменили плетёный науз.
– Что за сход? – тем временем сухо осведомился Клесх. – Я вас не звал.
Лесана насупилась. Ну приветил так приветил наставник! Хотя какой он теперь наставник? Глава. Просто так уж не ввалишься.
Она открыла было рот, чтоб ответить, но Донатос – нож ему под ребро! – опередил её. Перебить старшего – значит явить себя полной дурой. Девушка уронила взгляд в пол, зло кусая губы.
– Да вот, глава, – тем временем миролюбиво говорил колдун, – обережница досадует, что у меня выуч новый появился. Говорит, не по моим зубам. Обиды я ей чинить не хочу. Так что ты уж рассуди по чести: как скажешь, так и будет.
У Лесаны от злости аж дыхание перехватило. Вот ведь тварина беззаконная! Как всё вывернул! Да ещё Лют сидит, уши развесил. А Клесх глядит, хмурится. Удивлён. А пуще прочего раздосадован, что пришли и отвлекли по зряшному делу.
– То есть как не по зубам? – спросил наставник и так посмотрел на бывшую выученицу, что той захотелось провалиться сквозь все четыре яруса Цитадели.
Но деваться некуда. Поднялась, стараясь ничем не выдать гнева и волнения, и хрипло сказала:
– Глава, Донатос Русая ночью водил в мертвецкую, упырей показывал, руку резать заставлял. А мальчишка – дитё совсем. Его покуда даже к ратному делу не допускают. Зачем его пугать раньше срока?
– Ну, во-первых, – всё так же спокойно прервал её колдун, – не водил и не заставлял. Пришёл он сам. Я ещё отговаривал, чему и видоки, и послухи есть. Во-вторых, не надо домыслов. Руку он не резал, палец всего-то уколол. Но я ж не знал, что будущему обережнику, коли он твой брат меньшой, такое позволять нельзя. Я, Лесана, крефф. Не упырь. Моё дело учить, а не пугать. Учить перебарывать страхи, гадливость, леность и иное прочее.
Он покаянно развёл руками, мол, не серчай.
Сей же миг захотелось прибить скотину!
– Глава, мал ещё Русай! – с жаром сказала Лесана, но тяжёлый взгляд наставника охладил её пыл, и продолжила она уже ровнее: – Какие ему покойники? А напугается ежели? Потом науку клином не вобьёшь. Да и крефф будто позабыл, что даже первогодок не сразу в мертвецкую ведут.
Клесх нахмурился и сухо, будто стыдясь выходки бывшей выученицы, сказал:
– Лесана, покойников никто не любит. Понимаю, что брата жалко, но коли он сам пошёл, коли силком не волокли, чего ты блажишь? Ежели парень к науке тянется, зачем его гнать? Ты хоть видела его? Говорила с ним?
Девушка нахмурилась.
– Нет. И покуда не знаю, где искать. Может, в нужнике блюёт.
– Искать его надо у целителей, – ровным голосом ответил Донатос. – Я его туда отрядил с поручением. А спал он нынче, как подстреленный, в моём покое. Под себя не ходил и не вскрикивал. – Последнее он сказал, повернувшись к Лесане.
Та вперила в собеседника ненавидящий взгляд.
Клесх задумчиво посмотрел сперва на колдуна, потом на бывшую выученицу и наконец спросил:
– Всё у вас?
Лесана поджала губы.
– Всё.
– Тогда забирай вот этого. – Глава кивнул на пленного оборотня. – Сведи в мыльню, у Нурлисы смену одёжи попроси. Как намоется, устрой его в покойчике возле её каморки. На дверь наложи охранное заклятие, чтоб сам выйти не мог. А то будет по коридорам шастать. Ступайте.
Лесана поднялась и поглядела на Люта. Так хотелось на нём сердце сорвать! Гнать пинками до самых мылен! Да только он-то тут при чём? На беззащитном душу отводить вовсе стыдища. Бить надо того, кто заслуживает, а не того, кто под руку подвернулся. Хотя… этот заслуживает, откуда ни посмотри.
– Идём.
Оборотень поднялся, но прежде чем двинуться к двери, вдруг повернулся к Донатосу, принюхался, озадаченно покачал головой и похромал прочь.
Крефф смерил его равнодушным взглядом, после чего сызнова обратился к Клесху:
– Глава, у Русая дар к колдовству. Дар сильный. И к делу мальчишка тянется. Возьму его, коли ты не против.
Лесана всё-таки замерла на пороге, ожидая ответа Клесха. Тот сказал:
– Забирай. Но учи без лютости.
Колдун кивнул.
– Нешто я зверь?
Девушка чуть не до крови прикусила губу и вышла. Едва сдержалась, чтоб дверью не хлопнуть. Не зверь…
* * *Оборотень шёл впереди, припадая на увечную ногу. И так шёл… что вроде лица не видно, да только по спине, по затылку, по походке понятно: забавляют его и Лесанин гнев, и её безуспешные попытки справиться с обидой.
– Что?! – рявкнула обережница так, что пленник, незряче скользивший ладонью по стене, вздрогнул.
– Чего орёшь? – спросил он, оглянувшись. – Я иду, никого не трогаю.
– Чему ты радуешься? – наступала на него Лесана, сжав кулаки.
На удивление Лют не стал ехидничать, а миролюбиво сказал:
– Да не радуюсь я. Он мне тоже не понравился. Самодовольный и воняет мертвечиной. Но ты сама виновата: неправильно разговор повела. Говорила б иначе, глядишь, услышали бы.
Лесана, которой не нужны были ни его сочувствие, ни советы, ни тем паче порицание, сквозь зубы процедила:
– А ну пшёл!
– Да иду я, иду! – Волколак покорно захромал вперёд. – Чего ты взъярилась?
В груди обережницы поднялась обжигающая волна слепого гнева, и она не сдержалась: со всей злости ткнула пленника между лопаток, чтоб пошевеливался и поменьше молол языком. Без того тошно. Пихнуть-то дурака она пихнула, а про то, что он хромой, забыла…
В попытке устоять оборотень неловко вскинул руки, но увечная нога предательски подвернулась. Он оступился и с размаху упал на колено.
Не вскрикнул. Только зубами скрипнул так, что Лесана побоялась – раскрошит.
– Прости! – Она виновато склонилась над Лютом. – Я не хотела, я…
Пленник оттолкнул протянутую руку небрежным движением плеча и поднялся, опираясь о стену.
– Чего это ты удумала перед тварью ходящей виноватиться?
Обережница видела, что левое колено волколак ссадил до крови, даже штанину порвал. Не диво, пол-то каменный. Но больше ничего говорить не стала. И правда, кто он такой…
– Шевелись тогда, покуда ещё не добавила, – прошипела Лесана и подивилась: нешто это она говорит со злобой такой?
Спрашивается, чего взъярилась? Этот-то дурень не виноват, что Донатос – сволочь последняя. Но не прощения же сызнова просить?
Дальше шли молча. Внизу, не доходя до мылен, девушка ухватила Люта за ошейник и впихнула в каморку Нурлисы. Однако в последний миг удержала. Ну как опять растянется назло спутнице.
– Бабушка! Это я! Лесана.
А про себя с трудом подавила досаду: не дай Хранители ещё и Нурлиса разразится привычной бранью. То-то Лют потешится: охотницу, его словившую, как поганый веник, по Цитадели пинают!
– Доченька? Ты никак?
Лесана подивилась непривычной ласке в голосе старухи и тут же устыдилась собственных гадких мыслей. И чего в самом деле взъелась на всех? Ходит, как упыриха злющая, того гляди кидаться начнёт.
– Я, – ответила она и кивнула на своего спутника. – Вот на этого одёжу бы сыскать. Глава приказал переодеть.
– Ишь ты! – Нурлиса окинула пленника цепким взглядом. – Экий лось!
Лесана открыла было рот, объяснить про «лося», но тот опередил. Видать, замаялся молчать. Языком-то почесать он любил не меньше Нурлисиного.
– Я, бабулька, не лось. Я волк.
Старуха упёрла руки в боки и осведомилась:
– Ты где тут бабульку унюхал, а, образина? Волк он. То-то я гляжу, ошейник на тебе собачий. Будку-то сколотили уже? Али на подстилке в углу спишь?
Лесана стиснула оборотня за плечо, чтоб удержать, ежели от злости рассудком помутится да кинется на сварливую каргу. Но этот гордец опять удивил, расхохотался.
– Экая ты, старушонка, злоязыкая! Поди, в молодости красавицей была?
Нурлиса опешила и недоверчиво спросила:
– Чего это красавицей?
– А красивые девки всегда злые да заносчивые, потому к старости такими вот сварливыми делаются. – Оборотень повернулся к Лесане и сказал: – Смотри, оглянуться не успеешь, такой же станешь.
Обережница раскрыла рот, осадить его, но не нашлась, что сказать. А Нурлиса сквозь смешок проскрипела:
– Лесанка, а он ведь тебя только что красавицей назвал. Ну и хлыщ! Ладно, дам тебе порты. За то, что языкастый такой.
Лют опять рассмеялся.
– Что ж только порты-то?
– На рубаху не наболтал, – отрезала бабка. – Вот дров наколешь, будет тебе и смена. А пока свою ветошь прополощешь да взденешь. Ничего, крепкая ещё. И иди, иди отседова, псиной воняешь!
Сунув в руки Люту порты и свежие обмотки, карга вытолкала его в три шеи. Но за шаг до двери удержала Лесану и шепнула:
– Правду ты сказала: эх, и треплив…
Из уст Нурлисы это прозвучало как похвала.
В раздевальне никого, по счастью, не оказалось. Лют тут же стянул через голову рубаху, взялся разуваться, а девушка глядела на болтающийся на его шее науз. Да уж… как нарочно кто-то удумал на волка ошейник нацепить. Сняли, видать, на псарне с какой-то собаки. Затянули не туго, но железную скобу для шлеи оставили, то ли не заметив, то ли наоборот, с намёком. Для острастки.
Казалось бы, Люту, с его-то непомерной гордыней, да при таком «украшении» держаться надо надменно и заносчиво, чтоб хоть попытаться сохранить остатки достоинства. Но пленник был беспечен и будто не злился на своё унижение и обережников.
– Ты со мной и в мыльню пойдёшь? – Волколак ухмыльнулся, распутывая завязки портов. – Я даже мечтать не смел.
Обережница смерила его угрюмым взглядом.
– У тебя четверть оборота.
Он пожал плечами. Девушка вышла.
Заглянув по прошествии условленного времени в раздевальню, Лесана пленника не увидела и, выругавшись про себя, шагнула в душную помывочную залу. Лют дрых на скамье, уткнувшись лицом в скрещённые руки. Только патлы мокрые до пола свисали. Вот же! Ну будет тебе… Обережница неслышно прокралась к лохани с холодной водой, подхватила её и с размаху окатила оборотня. Ох, как он подпрыгнул! Будто не колодезной обдали, а крутым кипятком. Любо-дорого поглядеть.
– Тьфу! Вот ведь злобная девка! – ругался Лют, отфыркиваясь. – Вот есть же ведьмы!
– Одевайся. Быстро. Иначе сведу не в каморку, а обратно в каземат. И на цепь там посажу.
– Да иду я, иду! Заноза!
Волколак похромал следом. В раздевальне Лесана села в сторонке, давая ему одеться. Он неторопливо обтёрся, вздел порты, повязал чистые обмотки, обулся, простиранную отжатую рубаху закинул на плечо.
– Веди, чего расселась? – сказал он, будто обережница должна была сие же мгновение броситься к выходу.
– Шагай. Разговорчивый больно.
Лесана в душе истово досадовала, что Хранители обделили её острым языком. Обидно, что последнее слово всегда оставалось за этим треплом, а она словно щелбан очередной получала. И даже ежели взгреть наглеца, никакого облегчения не получишь. Да и он сразу поймёт, сколь сильно её ранят едкие речи.
От этих мыслей ещё пуще захотелось врезать болтуну. Но это было неправильно, поскольку от беспомощности. Пленник-то от злоязычия не терялся. Вон как Нурлиса его словами отстегала, а он и не поморщился. Посмеялся только. Отчего у Лесаны этак не получалось? Отчего любой укол жалил до слёз? Вот и приходилось идти, хмуриться, делать вид, будто плевать, а в душе горько досадовать!